Глава 6. Цветок для разносчицы пирогов

Утро было серым и сонным. Отгремели фейерверки, опустели улицы, и Эверфорт наконец-то погрузился в сон. Снова пошел снег, заметая рассыпанные конфетти и мусор — мир делался белым и чистым.

Эрика думала, что музыка этого мира должна быть такой же: спокойной, плавной, задевающей самые глубокие струны в душе. Человек, который поднимется из кровати тогда, когда уже начнет смеркаться, выглянет в окно, увидит, как фонарщики зажигают первые фонари, и услышит в музыке отблеск того таинственного света, что хранится в глубине его сердца вместе с надеждами, снами и памятью детства. И к нему придут золотые шары на елке, треск поленьев в камине, нетерпеливо сорванная с подарков полосатая бумага — и руки матери, смех отца, тепло вечера, любовь.

Август спал, уткнувшись лицом в подушку. Эрика выскользнула из-под одеяла, набросила рубашку и села за рояль. Теперь музыка жила в ее глазах и руках, музыка искала выход, музыка рвалась на волю. Когда-то в детстве у Эрики повышалась температура, и почти в бреду она добиралась до рояля, шепча: «Мама, музыка, музыка…» — неудивительно, что родители считали ее одержимой, и решили спасти так, как умели.

Пальцы легли на клавиши, и Эрике стало легче. Невидимые обручи, сжавшие ее грудь, исчезли, она могла дышать легко и свободно, она летела куда-то туда, где был только свет. Она сама была светом, и свет вытекал из нее с каждым аккордом.

Потом музыка иссякла. Эрика убрала руки с клавиш и, вслушиваясь в остывающие звуки, понимала: это одно из лучших ее произведений. Минувшая ночь дала ей возможность и силы заглянуть туда, где творит Создатель мира, и прикоснуться к его могуществу и любви.

— Невероятно, — услышала Эрика. — Это… это пробирает, да. До глубины души.

Эрика обернулась. Август сидел на кровати, и только сейчас она поняла, что разбудила его своей игрой.

— Осталось записать, — ответила Эрика. — А потом сыграть на концерте.

Август улыбнулся, и эта теплая улыбка, которая так непривычно смотрелась на его обычно язвительном и мрачном лице, словно бы озарила его изнутри золотистым мягким светом. Музыка Эрики дотронулась до него там, куда он избегал заглядывать.

— Эрика, выходи за меня замуж? — неожиданно предложил он.

Эрика закусила губу. Осторожно опустила крышку рояля, провела по черному дереву, стирая невидимые пылинки. Что-то царапнуло в груди, а потом снова и снова.

— Не отвечай сейчас, — произнес Август. — Я тебя не тороплю.

Эрика обнаружила, что по губам пляшет нервная кривая улыбка. Ей невероятно, до спазма в горле хотелось ответить «да» — и в то же время она прекрасно понимала, как прозвучит единственно возможный ответ.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — негромко сказала Эрика. Август кивнул, и его лицо обрело привычное язвительное выражение, словно он ожидал услышать именно отказ.

— Конечно. Я ссыльная дрянь. Ты гений. Мне незачем соваться со своим рылом в твой ряд.

Почему-то Эрика знала, что он скажет именно это и не захочет или не сможет увидеть главного. Все было предсказуемо, все было банально и очень просто. Настолько просто, что с этим невыносимо жить.

— Дело не в этом, — вздохнула она, поднялась из-за рояля и прошла к кровати. Ее начинало знобить, как и всегда после серьезной работы. — Дело совсем не в этом.

Август взял ее за руку так, словно Эрика прямо сейчас, в эту минуту убегала от него, и он пытался ее удержать.

— А в чем? — спросил он, глядя ей в лицо со страхом и надеждой.

— Просто мы не сможем жить вместе, — Эрика забралась на кровать и, сев рядом с Августом, положила голову ему на плечо. В этом было что-то настолько домашнее и семейное, настолько трогательное и бесконечно важное, что у нее заболело сердце. — Ты никогда не покинешь Эверфорта, а у меня будут гастроли на несколько лет. Тебе нужна тихая и спокойная семейная жизнь. А мне нужна только музыка.

Она скользнула ладонью по шрамам на его спине. Август понимающе качнул головой.

— Ты собираешься вечно жить под маской? — спросил он. Эрика кивнула.

— У меня нет другого выхода.

Рука Августа сильнее сжала ее пальцы. Эрика почти чувствовала, как невидимая и властная сила отдирает ее от него. Они провели вместе мучительную и прекрасную ночь — должно быть, судьба решила, что и без того одарила их слишком щедро.

— Думаешь, я не дам тебе заниматься музыкой? — спросил Август. То, что скреблось в груди Эрики, словно обрело новые когтистые пальцы и взялось за нее с удвоенной силой.

— Нет. Ты же не полковник Геварра, — с грустью ответила Эрика. — Но если я женщина, то я всего лишь баба, которая недурно брякает по клавишам, но ее не стоит выпускать дальше гостиной. А когда я мужчина, то я гений, который пишет великую музыку, и для меня открыт весь мир. Чувствуешь разницу?

Август нахмурился. Все то, чем по-настоящему жила Эрика, было слишком далеко от его собственной жизни. Он не поймет, о чем она говорит — по крайней мере, сейчас.

— А эта сочинительница, госпожа ван Зандт? — спросил Август. — Она же всего добилась, будучи женщиной. Деньги, слава, весь мир перед ней. Книги просто рвут из рук.

Эрика только рукой махнула.

— Людей не интересует ее творчество, — ответила она. — Им важно заглянуть ей между ног, узнать, с кем она спит и сколько любовников разорила. Господи, Август, ну это же гадко! Если я-мужчина получаю награду от лекийского короля, то я гений, и музыка моя гениальна. А если эту награду получу я-женщина, то это значит что? Что я сплю с королем, и он просто дарит фаворитке драгоценную висюльку. Все! Музыка уже не имеет значения. И на концерт пойдут не потому, что моя музыка хороша, а для того, чтобы посмотреть, какие важные особы сели в первый ряд, и кто из них мой любовник, и сколько я от них уже получила!

Она выпалила это на одном дыхании, и когда слова иссякли, то какое-то время Эрика не чувствовала ничего, кроме глухой пустоты. Август выглядел озадаченно.

— Я не думал, что все настолько сложно, — сказал он. Эрика усмехнулась.

— Уж поверь мне. И я не хочу и не буду посвящать жизнь тому, чтобы доказывать, что я имею право на музыку. Что я достойна того, что получаю.

— И ты никогда не хотела семьи? Детей? — Август выглядел удивленным. Конечно, мир устроен именно так: женщина обязана мечтать о муже и детях. Ничего другого ей просто не полагается, и все искренне удивляются, когда узнают, что бывает иначе, и чужая великая мечта для кого-то оказывается клеткой без дверцы.

— Вот мои дети, — указала Эрика на стопку нот. — Вот то, ради чего я живу, и никакая семья мне этого не даст. У меня просто не будет ни сил, ни времени, ни возможности. Угораздило тебя влюбиться в такую, как я, правда?

Август не ответил, но посмотрел на Эрику так, что она без слов поняла, что у него сейчас творится в душе. Вздохнув, Эрика нырнула под одеяло — мелькнула мысль, что Моро был прав, когда говорил, что она совершает большую ошибку, и не следовало затевать всего этого. Сняв артефакты, она все испортила. Август лег рядом, обнял ее и сказал:

— Прости. У меня и в мыслях не было законопатить тебя в этом захолустье или что-то запрещать. Я люблю тебя и буду с тобой столько, сколько суждено. Сколько ты захочешь. Скажешь уйти — уйду.

Подушка под щекой сделалась теплой и влажной, и Эрика не сразу поняла, почему, а поняв, удивилась. Она не плакала с того темного дня, когда они с Моро пришли в дом ее родителей и начали уборку перед тем, как запереть все двери и покинуть столицу. Тогда Моро предложил навести порядок при помощи артефактов, но Эрика ничего не ответила — лишь вручила ему ведро и швабру. А потом она оттирала кровь с ковра, и слезы падали и падали в пушистую мыльную пену, и кровь никак не хотела отчищаться. Потом она просто бросила щетку, села на пол и разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони, и Моро обнимал ее за плечи и что-то едва слышно говорил, но Эрика так и не смогла потом вспомнить его слов…

— Эрика? — встревоженно спросил Август.

— Ничего, — она шмыгнула носом и стерла слезинку. — Просто мне жаль, что я не могу ответить тебе «да». Мне правда очень жаль, Август.

Он рассмеялся. Мягко убрал прядь ее волос в сторону и прикоснулся губами к щеке.

— Так возьми и ответь. Пусть это будет знак того, что мы нашли друг друга, — сказал он и почти смущенно добавил: — Знаешь, я не слишком верю в бога. Вернее, вообще не верю. Но пусть это будет что-то вроде соединения навсегда. Перед ним или перед жизнью, неважно.

Эрика молчала. Где-то далеко, в самой глубине ее сердца, начинала пробиваться музыка — болезненный колкий росток.

— Я никогда и ничем тебя не потревожу, — услышала она. — Ты будешь жить своей обычной жизнью, в любом образе. Там, где ты захочешь. Но ты будешь моя, а я буду твой. Вот и все.

Музыка росла и росла. Эрике казалось, что она упрямо прорубается сквозь ее тело, которое вдруг сделалось неповоротливым, тяжелым и каким-то чужим. Музыка была ершистой и неуютной, в ней одновременно сплетались суровая сила и нежность, и это было настолько красиво и странно, что душа замирала. Эрике чудился холодный запах морского ветра, водорослей, рыб, слышался торжествующий грохот пушек, виделся кровавый закат и белые паруса кораблей.

Она поняла, что музыка в ней заглянула в прошлое Августа. Возможно, сейчас он видел и слышал что-то из того, что когда-то случилось с Эрикой.

— Да, — негромко сказала Эрика. — Да, я согласна.

* * *

Выйдя из дома, Август запрокинул голову к низкому серому небу и несколько минут стоял просто так, чувствуя, как снежинки мягко прикасаются к лицу, и тело наполняет легкостью. Ему казалось, что он сделался невесомым и в любую минуту может взлететь. Та давящая тяжесть греха, которая наполняла его все эти дни, бесследно исчезла. Он мог любить и быть любимым, не думая о том, насколько это порочно и неправильно. Август закрыл глаза и улыбнулся.

Эрика согласилась. Она сказала ему «Да», а остальное уже не имело значения. Теперь наконец-то можно было любить, знать, что это взаимно, и верить, что их любовь не закончится. Наступивший новый год действительно принес им выстраданное счастье. Август едва не рассмеялся. Минувшая ночь разделила жизнь на «до» и «после», и Эрика в его объятиях была настоящей.

Он до сих пор не мог в это поверить. Август привык считать себя недостойным чего-то хорошего, и то, что теперь у него была Эрика, казалось ему чудом.

Из соседнего проулка выплыла густая тень, и Август узнал Моро. Ему вдруг сделалось не по себе. Странно, что он здесь делает в такую рань? Должен бы нежиться в объятиях Присциллы и начинять ее утку. Моро скользнул к нему настолько быстро, что Август даже удивиться не успел — потом он вспомнил, что перед ним не бандит, который услышал музыку гениального Штольца и перековался, превратившись практически в джентльмена, а джиннус или кто похуже.

Потом Моро отбросил его к стене дома резким ударом кулака в подбородок — Август знатно приложился затылком, даже в глазах потемнело. Кулак уткнулся в шею, в двубрюшную мышцу, и Август отстраненно подумал, что сейчас умрет от удушья.

Моро резко втянул носом воздух возле его лица и осклабился. «Почувствовал ее запах, — мелькнуло в голове у Августа. — Понял, что мы провели вместе ночь». Он успел вынуть скальпель, и кулак, словно в наказание, вмялся в его горло еще сильнее. От Моро веяло злобой, ревностью и желанием наконец-то уничтожить надоедливого наглеца — веяло так тяжело и остро, что Август начал медленно сползать в серое марево обморока.

Пальцы разжались, и скальпель упал в снег. Август вцепился было в запястье Моро в напрасной попытке заставить его разжать кулак, но рука почти сразу же соскользнула. Тело наполнялось ватной тяжестью и делалось непослушным и чужим. Он не мог сопротивляться.

— Я же тебе говорил, — голос Моро звучал с издевательской мягкостью. Джиннус улыбался почти по-дружески, и лишь в глазах плескалась такая ненависть, что становилось жутко. — Я же тебе говорил по-хорошему. Кто ж тебе доктор, если ты такой дурак?

Разорвать, растоптать, размазать. Уничтожить ссыльную дрянь, которая осмелилась тянуть руки туда, куда не следует, и брать то, что не может ей принадлежать. Моро хотел только этого.

Над их головами хлопнуло окно, и Август увидел растрепанную голову Эрики — она уже успела принять мужской облик. «Значит, надела свои артефакты…» — подумал Август и сполз по стене в наметенный за ночь сугроб.

— Жан-Клод! — Август и в страшном сне не мог бы представить, что у хрупкого и тонкого Штольца может быть такой грозный рык, который сделал бы честь полковнику Геварре. — Сюда! Немедля!

— Иду, милорд! Иду! — охотно и весело откликнулся Моро и, сев на Августа, схватил его за лацканы пальто и ударил головой о землю. На его губах плясала хищная улыбка бешеного зверя — такая же, какой когда-то ухмылялся Геварра, глядя, как бунтарь рядом с ним теряет ошметки мяса под ударами. Август почувствовал, как под волосами делается отвратительно тепло и липко, и увидел, как где-то высоко-высоко проплыло лицо Штольца, искаженное ужасом.

— Моро! — прокричал он, должно быть, понимая, что уже не сможет остановить своего джиннуса.

— Да иду я!

А потом на Эверфорт обрушилась музыка.

В ней не было ничего человеческого — людские тела и души не приспособлены к таким звукам. Так могут грохотать трубы ангелов, поднимающие мертвых в день страшного суда. Так могут реветь чудовищные кони, которыми будут топтать грешников. Так может выть ветер, который двинется с севера и сметет с лица земли все живое, очищая место для нового мира. Августа вытряхнуло в реальность, он пришел в себя и тотчас же захотел свернуться калачиком в снегу, закрывая руками пах и умоляя о пощаде.

Он не сразу понял, что его больше не душат и не бьют.

Покачиваясь, Моро поднялся на ноги. Его лицо, запрокинутое к небу, сделалось бледным и жалким, словно музыка Штольца превратила его в марионетку и заставила делать то, что он не хотел. Хрипло кашляя и держась за уцелевшую шею, Август отполз в сторону и попытался встать, но лишь беспомощно распластался в снегу.

Ему представился Штольц, сидящий за роялем и охваченный той музыкой, что рвалась из-под его пальцев. Как человек может вынести такое? Август обнаружил, что у него мелко дрожат плечи, словно кто-то дергал его за невидимые веревки. Голову наполняло жгучей болью, руки изувечило судорогой. Все суставы мяло и выворачивало.

Музыка оборвалась, и Август услышал, как где-то в доме хлопнула дверь. Тишина, рухнувшая на город, была тяжелой и давящей — в этой тишине Август смог наконец подняться на ноги и заковылял прочь.

Через два дома он наткнулся на пьяницу, который шумно опорожнял желудок в снег. Увидев Августа, выпивоха выпрямился и, смахнув с губ розовую слюну, спросил:

— Ты тоже это слышал, да?

— Что я слышал? — спросил Август, понимая, что с трудом держится на ногах. Надо бы найти извозчика — в таком состоянии он до дома не дойдет — да только все извозчики сейчас спят, как и их лошади.

Что сейчас творится в доме на Малой Лесной? Что говорит Моро в свое оправдание — да и считает ли он нужным оправдываться? У них с Эрикой заключен своего рода контракт: он обеспечивает ей мужской облик и защиту, а она дарит ему свою музыку. Но только ли это? Стал бы Моро впадать в такой гнев просто из-за музыки — или он убивал своего счастливого соперника?

Во рту поселилась горечь.

— Грохот, — охотно ответил пьяница. — Я от кума шел, а оно вдруг как взревет! Господи, думаю, ну все, пришел последний день! Помилуй нас, грешных!

— Да, — кивнул Август. — Да, я слышал.

Он в очередной раз подумал, что музыка Эрики способна править миром. Она захочет — и все встанут перед ней на колени. Она захочет — и люди будут резать друг друга ради ее улыбки. Но пока она захотела лишь спасти Августа от разъяренного джиннуса.

И она ответила «Да». Это было самым важным.

— Это ты из-за нее так приложился, бедолага? — полюбопытствовал пьяница. Август дотронулся до затылка, поморщился: на пальцах осталась кровь. Хотелось надеяться, что обошлось без сотрясения.

Если бы не Эрика, Моро бы убил его.

— Да, — ответил Август. — Из-за нее. Будь здоров.

Он прошел по улице, миновал несколько дворов и вышел к набережной. Елка, украшенная золотыми шарами, была похожа на смущенную девушку, которую забыли взять на праздник. Набережная была пуста.

Август сгреб пригоршню снега с ограды и, смяв, приложил к затылку и сморщился от боли. Когда-то в академиуме студенты придерживались простого свода правил по поводу того, как следует отмечать новый год: надо как следует напиться, потом заняться любовью с красавицей и в качестве бонуса отметелить кого-нибудь. Что ж, сегодня у Августа получилось почти все — правда, отметелил не он, а его.

Ну да это детали.

Он обошел елку и вдруг увидел возле ограды какой-то темный бесформенный куль. Август сделал несколько шагов и увидел раскинутые женские ноги, задранную клетчатую юбку, лицо с открытым ртом, смотревшее в небо заснеженными глазницами. Во рту лежала белая роза с растрепанными лепестками. Теплый пушистый платок сполз с головы, освободив тяжелые соломенные косы и обнажив обгорелое правое ухо.

Август присел на корточки рядом с женщиной, всмотрелся в ее лицо и узнал торговку пирогами. Его кольнула жалость. Еще вчера она с шутками и прибаутками продавала здесь свой товар, и малышня крутилась возле ее лотка, протягивая монетки и получая хлеб для уток. А сегодня все кончилось.

Август прищурился и, протянув руку, осторожно вынул розу изо рта покойницы. Цветок был особенный, сорта Фаола — такие розы, белоснежные с красной каймой на центральных лепестках, изображали на иконах Богоматери. Цветок был редкий — его продавали лишь в нескольких столичных магазинах.

«Значит, ты у нас столичная штучка», — подумал Август, и откуда-то сзади вдруг раздался нервный возглас:

— А ну стой! Грабли в гору!

Август выпрямился, обернулся и увидел бравых офицеров Мавгалли и Фирмена. Судя по цвету лица, они всю ночь провели, клянясь винному бочонку в верной и вечной дружбе — но сейчас хмельной румянец убегал, и лица бледнели. Всмотревшись в Августа, Мавгалли опустил табельное и с облегчением произнес:

— Ну слава Богу, это вы, доктор!

— Это снова наш любитель цветочков! — без приветствий произнес Август и продемонстрировал полицейским розу. — Фаола, редчайший сорт, продается лишь в нескольких столичных магазинах. Наш убийца живет рядом с одним из них — он купил цветок там, где ближе. Пишите в столичное управление, пусть работают!

Мавгалли с ужасом смотрел на цветок и не мог пошевелиться. На его лице плавали все оттенки эмоций, начиная от страха и заканчивая брезгливостью.

— А откуда вы знаете про такие розы? — полюбопытствовал Фирмен, опасливо косясь на цветок в руке Августа.

— У меня была любовница в столице, которая их обожала, — хмуро ответил Август. — Отдавалась только за такой букет. Я весь город оббегал и денег потратил уйму.

— А кто вас так отоварил? — спросил Мавгалли. — Знатно сработано!

Август вновь подумал о том, что сейчас делают Эрика и Моро, и решил не травить себе душу.

— Не твое дело, — коротко ответил он и мотнул головой в сторону мертвой. — Везите в анатомический театр, буду работать.

Фирмен сокрушенно покачал головой.

— Да уж, начали новый год, — вздохнул он. — Знатно начали, ничего не скажешь.

* * *

«Он ваш враг, — прозвучал в голове голос профессора Виньена. — Он считает, что вы недостойны легкой смерти».

Глядя на себя в зеркало, Август, кажется, начинал понимать, кого именно имел в виду безумный математик. Да, физиономия у него была — хоть кошек пугай. На шее разливалась чернота кровоподтека, нос слегка смотрел на сторону, в затылке густо пульсировала боль. Горло разодрало кашлем; сплюнув в раковину густую слюну, пахнувшую железом, Август поморщился и приложил к затылку артефакт, позаимствованный из полицейских запасов.

Стражи порядка наврали Штольцу, когда говорили, что все добро из ликвидированного инквизиторского пункта отправилось в столицу. Значительная его часть осела в сундуке Макса Кверена — полицмейстер был на диво предусмотрителен. Зачем вот так поспешно избавляться, например, от артефактов быстрого исцеления? Мало ли, заведется в городе лиходей, а доблестный слуга закона получит пулю? И чем лечить, чтоб раненый разом встал в строй?

Инквизиторы, которые чуть ли не с песнями и плясками покидали эти холодные края, поняли разумность этого решения и не возражали.

На мгновение голову наполнило такой болью, что Август едва удержался на ногах. Но боль растаяла, и Августу показалось, что он видит ее в зеркале — густые дымные полосы, которые разлились от его головы и растворились в воздухе. Август довольно прикрыл глаза и переместил артефакт на шею.

Вспомнились глаза Моро — яркие, с крошечной точкой зрачка, наполненные такой яростной злобой, которая невольно заставляла бежать и сушить штаны. «Это не от страха, а от лютой ненависти», — вспомнил Август старую дурацкую шутку и засунул артефакт в карман. Не забыть бы сунуть его в особый студень на подзарядку! Кверен с легкостью делился казенным имуществом, но требовал, чтобы о нем заботились, как о своем.

Итак, Жан-Клод Моро, или как его там зовут на самом деле. Август вспомнил видение, зацепившее его в больнице после убийства Берта Авьяны: тяжелые складки алого бархата на острых плечах, шелковый тюрбан, бледное лицо, похожее на восковую маску. Джиннус — сказочный обитатель параллельного мира духов. Обычно в сказках ловкие пройдохи умудрялись изловить джиннуса, заточить его в лампу и освобождать взамен на исполнение трех желаний.

Желанием Моро была гениальная музыка Эрика Штольца — или сама Эрика. Ну зачем ему вот так скалиться на Августа чуть ли не с первой их встречи в анатомическом театре! Можно подумать, он как-то покушался на музыку.

Август повернул кран, поплескал в лицо ледяной водой. Полотенце в уборной полицейского участка было застиранным и ветхим, почти расползалось в руках. Вытершись, Август снова посмотрел на себя в зеркало и сказал:

— Она ответила «Да». Мне, а не тебе. Понял, ты, урод?

Отражение вполне предсказуемо не ответило.

Итак, Моро. Верный и преданный, словно собака. Ловящий каждое слово ненаглядного хозяина. Охраняющий его покой и честь. При этом великий артефактор и знаток магии. Он разбил физиономию папаше Штольцу, когда тот осмелился повысить голос на дочь. Что, если именно он потом пришел к родителям Эрики и запытал их до смерти? Они мешали его ненаглядной — что ж, больше не помешают.

Поднимаясь к кабинету Макса, где собирался весь полицейский состав Эверфорта, Август думал о том, мог ли Моро приложить руку к смерти Геварры. Почему бы и нет? Никто не расскажет о том, была ли во рту полковника прекрасная роза сорта Фаола.

Но проститутка? Берт Авьяна? Несчастная разносчица пирогов и еще пятнадцать душ по всей Хаоме?

Почти все собрались, не было только Краунча. Моро сидел рядом с Квереном, нервно перебиравшим какие-то бумаги на столе — одарив Августа угрюмым взглядом исподлобья, он принялся с преувеличенным вниманием рассматривать собственные ногти. Август подумал, что Моро, конечно, сволочь — но пока не стоит торопиться и вешать на него всех собак. Может, это действительно просто ревность и злобная досада из-за того, что Август получил то, чего не досталось Моро.

Или досталось? О чем они говорили с Эрикой после того, как Август уковылял по улице? Август вдруг с невероятной отчетливостью увидел, как Эрика откладывает в сторону пластинку артефакта и снимает кольцо — а потом, преобразившись, кладет руку на растрепанный затылок Моро, который смотрит на нее, как верный пес.

Моро словно бы прочел его мысли, потому что осклабился так, будто хотел сказать: «Все правильно, доктор, именно так все и было. Рассказать тебе, что мы делали дальше, или ты уже большой мальчик, сам все поймешь?»

Хлопнула дверь — в кабинет вошел Краунч, отирая слезы.

— Это Эхена Рит, кума моя, — ответил он на вопросительный взгляд начальника. — Добрая женщина была, — Краунч вдруг всхлипнул и добавил каким-то жалобным тоном: — Да какого же хрена он творит такое…

— Мы, кажется, знаем, — хмуро сказал Кверен, и, когда Краунч сел, продолжал: — Господин Моро, что у вас за информация?

Моро поднялся, поправил манжеты. Август опустил глаза, не собираясь смотреть на него. Интересно, почему не пришла Эрика? Все это время она активно участвовала в расследовании, а сейчас ее нет…

Август вдруг почувствовал себя растерянным и маленьким. Ребенком, который заблудился в лесу.

— Я осмотрел тело Эхены, — хмуро произнес Моро, и его пальцы нырнули во внутренний карман сюртука. Август вдруг заметил, что сюртук вполне себе новый и чистый. Постепенно тот лохматый оборванец, которым Моро предстал перед ним в первый раз, уходил в прошлое. — Вот что удалось собрать с ее волос.

В крошечном пузырьке, который возник в руке Моро, золотилась какая-то жидкость. Август, который час назад закончил вскрытие, готов был поклясться, что волосы Эхены Рит были сухими.

Хотя, возможно, он просто не знал, что именно искать и как это делать.

— Это уникальная вещь, — продолжал Моро, крутя в пальцах свой пузырек. — Такой след оставляют Ползучие артефакты на своем владельце незадолго до того, как исчезнуть. След растворяется почти сразу, но сегодня нам повезло, — он сделал паузу и добавил: — Я давно размышлял об этом, и теперь могу сказать наверняка. Убийца охотится за Ползучим артефактом, редчайшей магической реликвией. И он начал охоту в тот день, когда убил родителей моего хозяина.

Некоторое время полицейские сидели молча. Затем Мавгалли, который до этого сосредоточенно обкусывал заусенец на большом пальце, хмуро осведомился:

— Получается, этот Ползучий артефакт приползает к тем, кто слышал ту музыку в явлении?

— Получается, что так, — кивнул Моро. «Странно, — подумал Август, — почему он решил рассказать об артефакте только сейчас? Искал неопровержимые доказательства?»

— И что делать? — испуганно подал голос Фирмен.

— Я уже сообщил в столичное управление по поводу цветка, — сказал Кверен. — Во всех лавках, где есть такие розы, установлено наблюдение. Лавочников опросили, — он вынул из стопки бумаг желтый листок телеграфического сообщения, — но пока ничего толком не добились.

— Мужчина, — напомнил Моро. — Сильный и крепкий мужчина до пятидесяти.

— Помнят, знают, — Кверен мрачно махнул рукой. — Пока какие-то хлюпики в описаниях.

— Не обязательно все делать самому, — усмехнулся Август. — Можно послать слугу. Кстати, господин Моро, почему вы рассказали о Ползучем артефакте только сейчас? Ваш хозяин говорил мне об этом позавчера.

Моро одарил его таким взглядом, который можно было истолковать однозначно: и что же я тебя на крыльце не удавил? «А что, если Эрика в опасности? — подумал Август, и по спине пробежались ледяные мурашки. — Что, если он что-то сделал с ней?»

— Потому что мне было необходимо убедиться в том, что убитые были владельцами Ползучего артефакта, — с достоинством парировал Моро. — Эта жидкость уникальна. Можно ее отправить в столицу для проверки, — он протянул пузырек Кверену и добавил: — Но я бы припрятал ее подальше. Мало ли, вдруг вам понадобится воскресить мертвого?

В кабинете воцарилась глубокая тишина — казалось, всех завернули в толстое ватное одеяло, поглотившее звуки. Полицмейстер с оторопелым выражением лица принял пузырек и едва слышно спросил:

— То есть, что значит «воскресить мертвого»? Вот в прямом смысле поднять?!

Моро с достоинством кивнул.

— «Кодекс Лааля» говорит, что это возможно.

Август увидел, как в этот момент исказилось лицо офицера Краунча — резко, болезненно, нервно. «Натворим мы дел…» — подумал он, и Краунч произнес:

— Эхена. Кума моя. Поднимите ее, Эхену.

Все посмотрели на Краунча с искренним сочувствием. Август почувствовал, как сжалось сердце. Он совсем забыл это знобкое чувство потери, потому что давным-давно никого не терял — а теперь словно кто-то провел по его позвоночнику ледяным пальцем.

— Рич, — мягко произнес Мавгалли, — у нее ведь мозга нет. Ее же Гвоздикой убили, Рич. Ей уже никак не встать.

Краунч угрюмо посмотрел на коллегу, и Мавгалли счел за лучшее закрыть рот — уж больно тяжелым был этот взгляд. Краунч обвел глазами собравшихся в поисках поддержки, наткнулся на Моро, который до сих пор стоял, и вдруг провел ладонями по лицу и почти рухнул на стул.

— Во многом этот след отражает суть самого Ползучего артефакта, — произнес Моро. — Простите, офицер, мы не можем воскресить вашу куму. Но я думаю, что мы можем использовать его для того, чтобы поймать убийцу на живца.

Краунч опустил руки и посмотрел на Моро с ужасом и надеждой.

— Это вы о чем? — осведомился Кверен, и Август почти услышал, как защелкало у полицмейстера в голове: он представлял все те награды, которые получит, когда поймает негодяя, держащего в страхе всю Хаому.

— Берем кого-нибудь поотважнее, — произнес Моро, и его взгляд остановился на Августе. — Наносим этот след — я сделаю так, что он будет достаточно устойчив и не растворится в пространстве. Помещаем в комнату, оснащенную ловушкой для магии, и ждем, когда появится наш любитель цветочков и угодит в ловушку.

Кверен прямо просветлел лицом от такого заманчивого предложения — ну просто пасхальный пряник, а не лицо. Август мрачно подумал, что если им нужны смельчаки, то он не из их числа. Одно дело — ждать, когда убийца придет по твою душу, и совсем другое — самому с песнями шагать в логово тигра.

— Мне не нравится, как вы на меня смотрите, господин Моро, — процедил Август. Моро криво ухмыльнулся правой стороной рта, а его глаза сделались холодными и колкими. Кверен откинулся на спинку стула и произнес:

— Доктор Вернон, ну а что ж? Он вас знает. Он так и так придет по вашу душу, только все мы будем подготовлены.

Август прикрыл глаза, понимая, что еще немного — и он будет орать самым грязным матом, пытаясь спасти свою жизнь и понимая, что все это напрасно. Моро очень ловко разыграл свою партию, ему все поверили, и он с необыкновенной легкостью устранит своего соперника. Музыка Эрики и сама Эрика будут принадлежать только ему.

Август почувствовал, как у него тяжелеет нижняя челюсть от ненависти. К щекам прилил жар.

— Да ни в коем случае, — фыркнул он. — Макс, я не из вашего ведомства, вы мне не можете приказывать.

— А почему нет? — парировал Кверен и обернулся к Моро: — Что нужно, чтоб сделать эту вашу ловушку для магии?

Лицо Моро озарило слабой улыбкой.

— Всего лишь комната, — ответил он. — И мои руки. Я все сделаю.

* * *

Когда Моро поднялся по лестнице и замер на пороге комнаты с видом хмурого привидения, то музыка иссякла, и Эрика, встав от рояля, прошла к креслу и обмякла в нем почти без сил. Моро тотчас же бросился к ней, сел рядом с креслом и осторожно взял за руку — Эрика почувствовала, как от его холодных пальцев веет чем-то свежим и легким, будто Моро ухватил южный ветер за кончик хвоста и вложил в ладонь Эрики.

Ей стало легче.

— Ты бы убил его, — негромко сказала Эрика. Моро угрюмо кивнул. Погладил ее по запястью, словно просил прощения.

— Да. Убил бы, — ответил он. Эрике стало жутко — она в очередной раз поняла, насколько могущественным является существо, которое ей служит и с которым она иногда так неосмотрительно и беззаботно играет.

— И у нас были бы проблемы, — устало ответила она. Музыка, что сумела укротить ярость джиннуса и сделать его смиренным, как ягненок, опустошила ее и отбросила прочь, как ореховую скорлупку. Единственное, что сейчас хотела Эрика — лечь в кровать и заснуть, и ни о чем не думать. Вот только она не была уверена, что сможет добраться до кровати.

Когда Эрика выглянула в окно и увидела драку, то музыка заклокотала в ней так, что она испуганно подумала: сердце не выдержит, лопнет, как перезрелый плод, размечет кровавую мякоть. В музыке не было ни капли от нее самой — только безграничный страх и желание спасти Августа. Моро отвел взгляд.

— Да, — ответил он. — Но я в тот момент об этом не подумал.

— Труп местного анатома нашли возле моего дома. Вчера мы уходили из дома бургомистра вместе, — рассердилась Эрика. — Соседи наверняка видели вашу драку. Жан-Клод, ну почему ты ни о чем не думаешь? Что бы я делал без тебя?

Вспомнилось, как в самом начале их совместного бытия Моро сказал: милорд, когда вы в мужском облике, говорите о себе в мужском роде. Так будет проще привыкнуть. Эрика привыкла — но сейчас слова кольнули ее.

Моро был прав. Ей лучше обойтись без сердечных бурь и потрясений.

— Я никогда вас не оставлю, — твердо сказал Моро. — Я всегда буду с вами, и мне никто ничего не сделает. Верите?

— Не верю, — ответила Эрика. — Знаю.

Ну кто бы смог удержать Моро за решеткой? Он бы разобрал тюрьму по камешку, а стражей превратил бы в бойких птичек-красногрудок, посадил в клетки и раздал ребятне в саду.

— Я люблю его, — призналась Эрика, понимая, насколько нелепо, смешно и стыдно это выглядит в ее мужском облике. Моро посмотрел на нее с мягкостью родителя, который понимает, что ребенок говорит глупости, но не ругает его за это.

Он осторожно снял кольцо с ее пальца, и, обращаясь снова, Эрика не чувствовала ничего, кроме озноба. Ей казалось, будто ее загнали в прорубь, и вот тело теряет чувствительность, а в ушах начинают звенеть колокольчики — верный признак того, что она вот-вот замерзнет насмерть.

Она вдруг поняла: «Если что-то случиться, то я даже сопротивляться не смогу» — и ей было слишком страшно думать о том, что может случиться.

— Это не любовь, — мягко произнес Моро и с прежней осторожностью дотронулся до груди Эрики, а потом до живота. — Это просто тоска… здесь и здесь.

Он больше ничего не сказал — просто поднялся с колен и пошел перестилать кровать, и Эрика невольно вздохнула с облегчением. Она впервые, по большому счету, подумала, что в их отношениях может быть замешана не только страсть Моро к музыке.

Эрике сделалось страшно. Моро был ее слугой только потому, что считал нужным поступать именно так. Но он был настоящим и полноправным хозяином ее жизни — без него она вообще не могла бы жить и творить.

Когда Моро легко подхватил ее на руки и понес к кровати, то Эрика подумала лишь одно: «Я не буду сопротивляться. Но пусть все пройдет быстро». Но он лишь опустил ее на кровать, заботливо прикрыл одеялом и сказал:

— Отдохните, Эрика. Вам нужно поспать, а я пока займусь делами.

— Мое кольцо, — промолвила Эрика, стараясь не показывать того, насколько ей стало легче.

— Здесь, на тумбочке, — улыбнулся Моро и добавил: — Вам нужно бояться не меня. Я-то никогда не сделаю вам ничего плохого. Надеюсь, за эти годы вы успели в этом убедиться.

Эрике стало стыдно.

Она почти сразу же заснула и проснулась только к полудню от криков мальчишки-разносчика газет:

— Цветочник снова нападает! Новая жертва в Эверфорте! Кто убил торговку пирогами?

Эрика надела кольцо и, переждав прилив головокружения и слабости, стала одеваться.

Полицейский участок встретил ее криками, которые летели со второго этажа. Сняв шляпу и бросив быстрый взгляд в зеркало в приемной — молодой человек в отражении выглядел взволнованным и бледным — Эрика стала подниматься по лестнице.

— Доктор Вернон! Ничего с вами не будет! Он просто не успеет ничего сделать! — услышала она голос полицмейстера, доносившийся из кабинета. Что случилось, и что они собираются сделать с Августом?

В груди сделалось горячо.

— Да шли бы вы нахрен, Макс! — Эрика узнала Августа. — Большими шагами! Нет, я решительно отказываюсь! Вон, возьмите Мавгалли, он тоже слышал музыку! И очень хочет дом и сад в награду за труды, вот ему и повод!

— Чего сразу Мавгалли-то? Чуть что, так Мавгалли!

— А ты полицейский на зарплате, вот что! Это твоя работа!

— Доктор Вернон!

— Макс, я ясно сказал: нахрен! Да не дергай ты меня за руку!

— Да все я нормально сделаю, не психуй, — а это уже Моро. Что они задумали?

Эрика толкнула дверь в кабинет полицмейстера и увидела сцену, достойную театральных подмостков. Август пытался отбиться от Кверена, который держал его под руку и убедительно втолковывал, что:

— Ну это же совершенно безопасно, доктор Вернон! Потом мы с бургомистром напишем на высочайшее имя, вас освободят за этот подвиг! Уедете, куда захотите!

Август выглядел злым и взъерошенным — так, словно ему все это надоело до крайности.

— Куда я уеду? На тот свет? — фыркнул он. — Ну спасибо за доброту, как я раньше-то обходился!

— Да какой «тот свет», — Моро крутил в пальцах пузырек с золотистым содержимым, и Эрика готова была поклясться, что он прикидывает, как бы получше вылить его Августу на голову. — Все пройдет, как надо. Цветочник совершит прыжок, ловушка его захватит и не даст ему ни активировать Гвоздику, ни смыться. Что страшного-то?

Август посмотрел на него с ненавистью. Эрика вспомнила, как Моро вбивал его в сугроб, и ей сделалось жутко.

— Цветочник — хорошее имя для серийного убийцы, — сказала она. — Я так понимаю, вы нашли способ, как его поймать?

Воцарилась тишина. Кверен, как и полагается начальнику, ожил первым.

— Господин Моро предложил создать ловушку, — ответил он. — А мы предлагаем доктору Вернону стать наживкой, но он отказывается.

Эрика понимающе кивнула. Август побледнел еще сильнее и привычным нервным движением запустил руку в волосы, словно понял, что именно она хочет сказать и сделать.

— Что ж, — Эрика улыбнулась как можно беспечнее, хотя внутри у нее все рвалось. — Раз это совершенно безопасно, то я буду наживкой.

Лицо Моро дрогнуло, и Эрике показалось, что она видит темные струйки тумана, которые поплыли над его головой.

— Нет, ни в коем случае, — выпалил он, и Август, наконец-то освободив правую руку из цепких пальцев Кверена, развернулся к Моро и прошипел:

— Ага! Так я и думал!

Да, похоже, Моро все-таки решил избавиться от Августа и нашел способ.

— Я не хочу, чтобы эта тварь даже дышала на моего хозяина, — отчеканил Моро.

— А на меня, значит, можно! — рявкнул Август. Моро сделал такое движение рукой, словно хотел схватить его за воротник, но вовремя опомнился.

— Да тебя я бы вообще в пруду утопил, как собаку!

— Господа!

Кабинет снова заполнило руганью. Эрика устало расстегнула пальто и села на ближайший стул — столько обращений за сутки наполнили ее болезненной вязкой слабостью, словно она подхватила легочную жабу. Когда Моро таки взял Августа за воротник, вечно угрюмый офицер Краунч подал голос:

— Макс, я пойду. Куда эту дрянь намазывать?

Все вздохнули с видимым облегчением. Август и Моро выпустили воротники друг друга и сделали несколько шагов в стороны. Кверен практически рухнул в кресло и сказал:

— Ричард, ты всех нас просто спас.

— Еще посмотрим, — пробурчал Краунч. — Так что делать-то?

Все обернулись в сторону Моро. Тот на всякий случай убрал пузырек в карман и сказал:

— Откройте окно, дышать нечем. И расступитесь.

Всё сделали так, как он велел. Август и Эрика оказались за спинами полицейских, и Эрика осторожно, так, чтобы никто не заметил, дотронулась до его руки. Август сжал ее пальцы, и его лицо озарила мягкая улыбка. Тем временем Моро вышел в центр кабинета и замер, опустив руки вдоль тела. Какое-то время стояла тишина, Моро ничего не сделал, и Фирмен нетерпеливо прошептал:

— Ну когда уже?

Похоже, он был свято уверен в том, что все волшебство обязательно должно сопровождаться треском и блеском. На Фирмена зашипели, он приложил палец к губам, показывая, что молчит и не спрашивает лишнего, и в это время кабинет наполнился золотистым свечением.

Моро сделал глубокий вдох и поднял руки. От его пальцев рассыпались огненные пятна, поплыли в стороны и прилипли к стенам, образуя узор, чем-то похожий на письмена пустынного Юго-Востока. Эрике казалось, что она разбирает слова охранительной молитвы: «…да сбережет меня Господь, и укроет своими крылами, и духам своим заповедает обо мне, и даст надежду…»

У нее заболела голова. Эрика увидела, что офицер Мавгалли дотронулся до затылка: возможно, тоже вчитался в причудливую вязь.

Моро зажмурился, резко тряхнул головой и опустил руки. Огненная завеса стала угасать и вскоре растаяла, но Эрика чувствовала, что она здесь. Волоски на ее теле поднялись дыбом, и Эрика услышала далекий нудный звон — тоскливую долгую ноту, которую все тянули и тянули.

— Готово, — сказал Моро и сунулся было в карман, но не попал сразу: пальцы не слушались. Слуга Эрики был всемогущ, но некоторые вещи не давались ему просто так. — Офицер Краунч может остаться здесь. А мы подождем снаружи.

Краунч кивнул и, пригладив волосы, демонстративно сел в кресло начальника. Моро вынул-таки свой пузырек, вытянул пробку и осторожно капнул золотистой жидкостью на голову офицера. Краунч зажмурился, словно ожидал удара, но ничего не произошло.

— Теплая, — сказал он и попросил: — Вы это, вы пожрать мне принесите, а? Не насухую же тут сидеть.