Глава 7. Кольцо

Для отважного офицера из ближайшего ресторанчика был доставлен богатый обед с вином и десертом. Глядя в замочную скважину на то, как Краунч расправляется с запеченной курицей, Фирмен сказал, с кислой миной потирая живот:

— Может, мы это… Тоже закусим? Время-то обеденное уже.

Мавгалли как всегда поддержал товарища, но Кверен быстро оборвал лишние разговорчики:

— Да конечно! Мы рассядемся, а он тут как тут! Помалкивайте уже! Все бы вам жрать.

Мавгалли и Фирмен сокрушенно умолкли.

Август по-прежнему стоял рядом с Эрикой, и она видела, что он с трудом сдерживает волнение. Моро косился на них, но не подходил и ничего не говорил — нарочито держался в стороне. Эрике снова хотелось дотронуться до Августа, но она понимала, что сейчас, на людях, лучше держать свои руки при себе.

Ей подумалось, что Моро был прав. Сейчас она думала не о музыке, а об Августе и минувшей ночи, и хотела все повторить. Конечно, Эрика понимала, что все ее чувства в какой-то мере лишь томление тела, которое хочет своего и настойчиво требует. Она не собиралась заходить туда, откуда не сможет вернуться.

Но сейчас впервые в жизни ей не нужна была музыка. И это одновременно радовало и пугало.

— А что, если он не появится? — мрачно осведомился Фирмен. — А мы стоим тут, рты поразевали, как дураки на Пасху.

— Появится, — уверенно ответил Моро. — Вы чувствуете?

Все, столпившиеся в коридоре, только руками развели: никто не почувствовал ничего особенного, кроме, разве что, стойкого запаха перегара от слуг порядка — ну да в этом не было ничего непривычного. Мавгалли повел носом и сказал:

— Вроде, воздух никто не портил. А что надо-то?

Моро выразительно завел глаза к потолку, словно ожидал от провинциальной полиции именно такой ответ.

— Дальняя дрожь магических полей, — ответил он. — Кто-то движется сюда. Пока он еще далеко, но постепенно приближается.

— Ну уж простите, — сказал Кверен и вынул табельное. Его примеру последовали остальные полицейские. — Не обучены мы таким тонкостям. Можем в морду дать, это запросто, а больше никаких чудес.

Моро снова закатил глаза и цокнул языком.

— Я так и думал, — произнес он и предупреждающе вскинул руку. — О, началось! Офицер Краунч! Слышите? Приготовьтесь, к вам идут!

За дверью звякнула посуда и раздался звук передвигаемой мебели — видимо, Краунч отставил тарелку и вышел из-за стола. Эрика представила, как он поводит плечами и разминает руки, готовясь скрутить Цветочника и для начала отбить ему печень. Кто-то из полицейских обмолвился, что убитая торговка пирогами была его кумой, и Краунч намеревался отомстить за родственницу.

Потом Эрика почувствовала, как волосы по всему телу поднимаются дыбом, и ее ощутимо качнуло — так, что она все-таки схватила Августа за руку, чтобы не упасть. В ту же минуту что-то хлопнуло, и Краунч в кабинете произнес:

— Заходите! Уже все!

Его голос прозвучал разочарованно. Толкаясь и пихаясь, полицейские бросились в кабинет — неужели убийца уже пойман? Возможно, они ожидали увидеть преступника, опутанного сетями, но, когда Эрика вошла в кабинет, то не увидела никого, кроме Краунча и обглоданных куриных костей на тарелке. Бутылка вина осталась нетронутой.

Все оторопело смотрели по сторонам, словно боялись, что Цветочник выскочит на них откуда-нибудь из-за стула или шкафа. Наконец, Кверен ожил — первым, как и полагается старшему по званию — и спросил:

— А где Цветочник? Он тут был?

Краунч вздохнул и продемонстрировал всем нарцисс — ослепительно желтый, свежий и какой-то дикий среди зимы и морозов. Повеяло сильным пьянящим ароматом, и Эрике показалось, что она слышит далекий звон цветочных колокольцев.

— Сгустилась какая-то черная дрянь, — объяснил Краунч и ткнул пальцем в угол. — Вон там, на потолке. Я уже решил, что все, лезет, приготовился ему рожу поправлять, как вдруг вот. Цветок выпал, а дрянь растаяла. Все, больше ничего не было.

Некоторое время все оторопело смотрели друг на друга. Лицо Моро нервно дрогнуло, и, опустившись на ближайший стул, он какое-то время сидел просто так, запрокинув голову к потолку и глядя туда, откуда, по словам Краунча, появился цветок. Но Эрика готова была поклясться, что он ничего не видит. Кверен тяжело вздохнул.

— Какая же ловкая сука, — процедил он. — Мгновенно сориентировался, понял наш план и бросил цветок: дескать, обломайтесь, я все понял. Рич, тебе нравятся нарциссы?

Краунч смерил полицмейстера тяжелым взглядом и ничего не ответил. Эрика представила этого здоровяка лежащим на полу кабинета с нарциссом во рту, и ее затошнило.

— Кстати, дорогие цветы, — сказала она. — Особенно среди зимы. Он как-то понял, что мы ищем покупателя роз Фаола?

Ей не успели ответить — с улицы донесся истошный вопль:

— Полиция! Убивают!

Отделение в полном составе бросилось из кабинета и загрохотало сапогами по лестнице. Моро поднялся со стула, выглянул в окно и выпалил:

— Ох, вашу же мать…

Эрика хотела было подойти и посмотреть, но Август придержал ее за руку и произнес:

— Не надо.

Эрика одарила его очень выразительным взглядом, без слов показав то, что она думает о мужчинах, которые пытаются ей что-то запретить. С улицы летели испуганные голоса, поднимались высокими волнами до окон. Откуда-то издали стала пробиваться густая тревожная музыка, и Эрике впервые в жизни захотелось от нее закрыться. Она выжигала все внутри не хуже Гвоздики.

Моро сделал шаг в сторону, и Эрика, выглянув в окно, сначала увидела снег, залитый кровью так, словно возле полицейского управления зарезали свинью. Потом появилось что-то темное, лежащее на этом снегу — Эрика смотрела, и в темной груде проявлялось дорогое распахнутое пальто, ноги в модных остроносых ботинках, галстук, сползший в сторону по широкой груди. Головы не было. Голова была отрублена и насажена на пику ограды возле полицейского участка.

Моро ухмыльнулся.

— Ну дрянь какая, а… Решил над нами посмеяться.

Внизу толпился народ, опасливо глядел на отрубленную голову. Бабы выли. Кверен широким шагом двинулся к горожанам и замахал руками, призывая расступиться. Полицейские столпились возле трупа, и Эрика видела из окна их лица — бледные, похожие на маски.

— Да, пощечина всему полицейскому управлению, — сказал Август. — Такая звонкая пощечина. Мы слабаки, которые не могут тягаться с господином Цветочником.

Эрика понимающе кивнула. Краунч подошел к голове и что-то вытянул у нее изо рта — мелькнуло желтое пятно.

— Нарцисс, — заметила Эрика. — Один нам, один покойнику.

— Я его знаю, — произнес Август. — Это Мартин Шант, банкир. Оказался не в том месте, не в то время.

Судя по одежде, банкир шел к кому-то в гости. Эрика вспомнила, как в вечер появления огненного столба на Малой Лесной Шант рассказывал о том, как мать положила ему под подушку пряник и монетку за выпавший зуб, и ощутила мгновенный укол пронзительной жалости.

— Пойдемте вниз, — сказала Эрика. — Нам лучше взглянуть на него поближе.

Одевшись, они вышли на улицу — как раз к тому моменту, когда полицейские начали решать, кто именно должен будет осмелеть настолько, чтобы снять голову банкира с забора. «Хорошо, что монетку не бросают», — хмуро подумала Эрика. Краунч, который на сегодня исчерпал запас своей храбрости, склонился над телом вместе с Квереном. Фирмен держал в руке цветок, не сводил с него глаз, и было ясно, что отважный полицейский готовится прилечь без чувств в ближайшем сугробе.

Моро вздохнул и, поддернув рукава пальто, направился к забору. Эрика отвернулась.

— Смотрите-ка! — воскликнул Кверен и что-то осторожно вытянул из ладони мертвеца. — У нас улика!

Это вызвало одобрительные восклицания в толпе зевак. До этого полицию, которая проворонила убийство у себя под носом, они называли исключительно матерно — стражи порядка косились в стороны говорунов, но ничего не делали.

Подойдя к трупу вместе с Августом и Моро, Эрика увидела, что Кверен держит в пальцах серебряное кольцо — мужское, широкое, состоящее из одних сверкающих завитков.

— Вот как было дело, — сказал полицмейстер. — За мгновение до смерти Шант схватил своего убийцу за руку. Пытался удержать его, сдернул кольцо — Цветочник не заметил этого в пылу нападения. И заметьте! Сейчас он не использовал Гвоздику! Просто отрубил голову!

— Информацию можно считать с мозга только если голова не отделена от тела, — со знанием дела поддакнул Моро. Эрика вспомнила, как однажды он читал статью в «Вестнике современного артефактора» и говорил: ну откуда только берутся такие неучи? Почему они так упрямо лезут на свет? В статье, помнится, шла речь как раз о получении информации от мертвецов…

Эрике сделалось холодно.

— Он провел здесь довольно много времени, — заметил Мавгалли, который ежился в стороне. — Срубить человеку башку, на пику ее нанизать… Это не за минуту делается. И ведь внаглую, белым днем, никого не боясь!

— Кого ему бояться? — спросил Краунч. — Мы все дружно ловим его на живца. А народ еще спит после праздника. Наглая тварь!

Август, который тем временем отошел к окровавленной ограде, вдруг вскинул руку:

— Здесь его следы! Хорошие отпечатки!

Все бросились к черным прутьям, и Эрика испугалась, что следы просто-напросто затопчут. Не затоптали: со знанием дела склонились над отпечатками.

— А хорошие ботиночки-то, — почти с завистью произнес Мавгалли. Эрика заглянула через его плечо — следы были четкими, глубокими, один из них резко впечатался в пятно крови.

— Да, — согласился Август. — Новенькие, всем на зависть. На рант посмотри, это явно Эклетт.

— Ага, — выдохнул Кверен. — Такие и стоят знатно, никому в городе не по карману. Даже господину Говарду.

Богатый мужчина до пятидесяти, который носит ботинки от элитного обувщика — Эклетт обслуживал королевскую фамилию. Эрику снова стало знобить, словно она выходила из дому в летний полдень и внезапно оказалась в непроницаемом мраке. Она дотронулась до плеча Августа и сказала:

— Кольцо. Если вы с ним знакомы, Август, то можете его вспомнить.

Кверен протянул Августу кольцо — тот покрутил его в пальцах, и его лоб прорезала глубокая вертикальная морщина, словно он действительно уже где-то видел это кольцо, но не мог вспомнить, где именно. Почему-то кольцо было смутно знакомо и Эрике: она определенно видела эти завитки серебра, и мужская рука была сильной, крепкой, с длинными пальцами.

— Нет, — ответил Август и вернул кольцо полицмейстеру. — Я его не помню. Это совершенно точно.

* * *

Эрика лежала на животе и, приподнявшись на локтях, отстраненно изучала маленький шрам на среднем пальце. Ее спина казалась высеченной из белого мрамора. Август смотрел на нее и думал: «Вот она здесь, в моей комнате, в моей кровати, и мы только что занимались любовью. Но она невероятно далека, и я не могу ее догнать, как бы ни старался».

От этой мысли делалось жутко.

— О чем задумалась? — спросил он, мягко поглаживая Эрику по плечу — это была странная попытка убедиться в том, что она живая, что она рядом. «Что тебе еще нужно? — осадил себя Август. — Кто ты, и кто она? Вот она сейчас с тобой, вот и радуйся этому».

Прикосновения ее пальцев и губ горели на нем, словно огненные печати. Это было очень сладко и очень больно.

— О кольце, — ответила Эрика и вдруг посмотрела на Августа таким острым и пристальным взглядом, какого нельзя было ожидать от женщины после любви. — Ты ведь вспомнил его, не так ли?

Августу не хотелось об этом думать. Как только перед глазами вставали завитки серебра, его охватывало ужасом. Густым, давящим, тяжелым — это была могильная тьма и призраки в ней.

— Я его видел, да, — ответил он. — Но не помню, где именно.

— Я тоже, — призналась Эрика. — Но мне что-то мешает вспомнить.

Она вздохнула, на мгновение сделавшись хрупкой и маленькой, и перевернулась, прижавшись к Августу и уткнувшись лицом ему в грудь. Он осторожно обнял Эрику, словно боялся сломать, и негромко произнес:

— Он тебя не тронет. Я не позволю ему.

Эрика печально усмехнулась. Ее теплое дыхание обжигало кожу, и Августу казалось, что на груди у него останется печать.

— Ты тоже слышал музыку, — сказала она. — Не забывай об этом. Ползучий артефакт может приползти и к тебе.

— Интересно, на что он похож? — задумчиво спросил Август. От волос Эрики поднимался теплый цветочный запах, и ему вдруг вспомнился сад возле родительского дома: свежий, залитый солнцем, полный пушистых кустовых роз и птичьих трелей.

Кто сейчас живет в его доме? Цел ли сад, или его вырубили? Август давно уже избавился от такой глупости, как тоска по недостижимому, но сейчас ему вдруг сделалось светло и горько.

— Это может быть, что угодно, — ответила Эрика. — Жан-Клод говорил, что однажды бы такой Ползучий артефакт, который выглядел, как самое обычное перо. Острый серебряный кончик и корпус из красного дерева…

В дверь постучали. Август поцеловал Эрику в висок и, выбравшись из-под одеяла, накинул халат и пошел открывать.

На пороге обнаружился Моро. Август смерил его тяжелым взглядом, прикидывая, что лучше: просто посоветовать свалить отсюда, не сильно грохоча по лестнице, или же сразу прописать в морду. Наглая дрянь не стала дожидаться — Моро просто отодвинул Августа в сторонку и прошел в квартиру со словами:

— Вы оба здесь, я так понимаю? У нас проблемы.

Август с грохотом закрыл дверь и пошел за ним. Эрика села на кровати и, взяв с пола рубашку, принялась одеваться. Во взгляде Моро проплыли мягкие искры, и Август с уже привычной злостью подумал, что эта гадина из лампы видела его любимую женщину во всех возможных видах. В очередной раз подумалось, что Моро и Эрику связывают не только отношения хозяина и слуги, а что-то намного глубже. Август поймал себя на том, что сжал челюсти так, что зубы заныли.

— Что случилось, Жан-Клод? — спросила Эрика. Моро сунул руку в карман и, вынув серебряную флягу, протянул Эрике. Та кивнула, взяла ее и потянулась к прикроватному столику — там лежали ее артефакты.

Август отвернулся.

— Кверен написал в столицу про кольцо и след, — ответил Моро, и на какое-то мгновение в комнате стало темнее. Август обернулся и увидел уже не Эрику, а Штольца, который успел надеть штаны и теперь шнуровал ботинки.

— И что ответили? — спросил Штольц. Моро ухмыльнулся.

— Час назад забросили сюда какую-то столичную шишку через артефакт, — ответил он. — Сейчас сидит в участке, требует всех немедленно к себе.

— И почему у нас проблемы? — спросил Август. Моро смерил его презрительным взглядом и коротко ответил:

— Я так чувствую. Уж больно шишка здорова.

Да уж, исчерпывающее объяснение. Одевшись, Эрика пошла в прихожую, и Моро потянулся за ней. Август невольно вздохнул с облегчением: меньше всего ему хотелось переодеваться при джиннусе.

Мерзкая гадина. Как с его племенем управлялись ловкие авантюристы в восточных сказках? Надо будет зайти в библиотеку, взять книгу у господина Густава и поискать управу.

Спустя полчаса они вошли в кабинет Кверена, и, увидев столичного гостя, Август с трудом подавил желание развернуться и уйти. Бенедикт Тернер не имел какого-то важного чина и вообще не состоял на службе, но все знали, что никакие чины и звания не помогут, если отважиться перейти ему дорогу. Тернер занимался тем, что решал особо важные и деликатные дела — и решал так, что с ним не спорили.

Когда-то Август имел неосторожность ухаживать за его младшей сестрой, и это закончилось дуэлью. Пуля Тернера царапнула Августа по голове, оглушила — потом он думал, что Тернер промахнулся специально. Он хотел преподнести урок, а не убивать.

Урок был усвоен. Август всем сердцем хотел никогда больше не встречаться с Тернером. Он выглядел джентльменом, но от его и всех его повадок веяло какой-то бесчеловечной тьмой.

— А, и вы здесь, Вернон! — воскликнул Тернер. За эти годы он не изменился. Аккуратно подстриженные и уложенные светлые волосы, худое остроносое лицо, даже очки с синими стеклами и темно-красный сюртук — все было, как в прежние времена. — Не сидите за железной дверью, а наконец-то приносите пользу? А это… Эрик Штольц, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — с достоинством кивнул Штольц. — Я свидетель сегодняшнего убийства.

— Хорошо, хорошо, — Тернер сдвинул очки на кончик носа и скользнул неприятным взглядом по Моро: так ученый смотрит на лягушку, распластанную на стекле. — Я, кажется, видел вас в Брантоне? Факультет практической артефакторики?

— Это было давно, — сухо ответил Моро. — Потом меня оттуда отчислили.

Август подумал, что джиннус, должно быть, принял облик какого-то реально существовавшего студента, который действительно писал прокламации и предсказуемо получил пинка с факультета. Словно прочитав его мысли, Моро обернулся в его сторону и что-то пробормотал — судя по движению губ, послал в нецензурные дали.

Полицейские Эверфорта выглядели напуганными и непривычно трезвыми. Судя по напряженной осанке и оловянному выражению потемневших глаз, Кверен готовился принимать пресловутую скипидарную клизму с иголками. Тернер окинул всех собравшихся пронизывающим взглядом, поднялся со стула и, демонстративно размяв руки, произнес:

— Что ж, господа! Я здесь потому, что вы сегодня нашли определенную информацию относительно убийств. У меня с собой особое предписание, — рука Тернера с невероятным изяществом нырнула во внутренний карман сюртука и извлекла сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. — Оно приказывает сегодня же прекратить расследование и закрыть все дела, связанные с убийствами в этом месяце.

Кто-то из полицейских негромко выругался. Штольц устало прикрыл глаза, словно ожидал именно этого. Август заметил, как побагровело лицо Краунча, и испугался, что здоровяк пустит в ход кулаки, и это ничем хорошим не кончится.

— Это как же прикажете понимать, господин Тернер? — осведомился Кверен. — Цветочник еще не пойман! Я попросил бы…

Тернер посмотрел на него так, что полицмейстер осекся.

— Я попросил бы делать то, что я говорю! — прокричал он с таким рычанием и металлическим визгом в голосе, что Август вздрогнул от неожиданности, а полицейские даже присели. Рев действительно производил впечатление. — И делать быстро и послушно! Дело Цветочника закрыто, это все, что вам надо знать!

Август понял, почему Тернер имел такую власть — от него веяло безумием. Не кандалы, не тюрьмы, не шпицрутены — он был способен на вещи пострашнее, и синие стекла его очков прятали ту бездну, в которую не стоило заглядывать. Но Краунч был не из пугливых.

— Эта тварь убила мою куму, — произнес он. — И я хочу увидеть его на виселице.

Тернер сдвинул очки на кончик носа и долго-долго таращился на Краунча немигающим змеиным взглядом.

— Как вы думаете, — совершенно спокойно сказал он, — если я проломлю вам череп и суну пальцы в мозг, вы долго проживете?

Это было сказано так, что все поверили: да, проломит и да, сунет пальцы в дыру. Августу подумалось, что Тернер не раз и не два проводил эту омерзительную процедуру и при этом испытывал невероятное, почти оргазмическое наслаждение. Ноздри Краунча дрогнули, и он сделал шаг назад.

— Убийств больше не будет, — в голос Тернера вернулись прежние мягкие нотки. — Это я вам обещаю. Вы все дадите мне подписку о неразглашении, а я вам — государственные награды, определенные суммы на банковские счета и повышения в звании.

«Они поймали-таки Ползучий артефакт», — подумал Август. Его начало мутить, словно он нахлебался болотной воды, и чувство, что всех их использовали втемную в каком-то дрянном дельце, накрыло его с головой.

— Вы можете это гарантировать? — холодно осведомился Кверен. Тернер взял со стола свой щегольской портфель из телячьей кожи и вынул стопку бумаг, схваченных золотой скрепкой.

— Что именно, господин полицмейстер?

— Что убийств не будет. Вы поймали Цветочника, верно? И этот Цветочник занимает очень высокое положение, раз сюда прислали вас? — продолжал наседать Кверен. — Мы-то помолчим, нам не привыкать. Но нам нужна правда.

Тернер ничего не ответил — просто прошел по кабинету и раздал бумаги о неразглашении. Все молча ждали, никто не двигался, и Август сокрушенно думал: «Неужели мы все для них такой скот, что даже правды недостойны, не говоря уже о мести?»

Все так. Они и были скотом — он успел убедиться в этом после Левенфосса. С тех пор ничего не изменилось.

— Правда, ах, эта правда… — вздохнул Тернер. — Правда, господин Кверен, это такая лживая шлюха, вы даже не представляете… Что ж, я жду ваши подписи, и побыстрее. Мне сегодня нужно еще в три города.

«Чтоб ты между мирами застрял», — мысленно пожелал Август и, подойдя к столу, взял перо из чернильницы и размашисто подписался. Полицейские мяли свои листки в руках и, похоже, предметно рассуждали о том, что это в столице Тернер имеет вес — а здесь поговорить бы с ним по-свойски. Рядом лес и медведи, они поставят окончательную точку в разговоре.

Кверен прикрыл глаза и едва заметно мотнул головой. Незачем. Плетью обуха не перешибешь.

Тернер вдруг нервно дернулся и повел носом рядом с Августом, словно принюхивался и брал след.

— Какая интересная у вас женщина, — негромко заметил он. — Сладкий запах, нежные руки… Вы везунчик, Август, несмотря ни на что.

— С чего вы взяли? — не выдержал Август. Тернер усмехнулся, и Август подумал, что посланник короны так и остался девственником. Не потому, что на него не нашлось охотницы — и не на таких уродов бабы прыгают — а потому, что он не интересовался жизнью. Вообще. Если бы смерть могла ходить по земле, то она выглядела бы, как Тернер.

— Чувствую ее аромат, — признался Тернер и совершенно серьезно сказал: — Удачи.

* * *

Когда Тернер собрал все бумаги с подписями, бросил серебряный кругляш артефакта на затоптанный ковер Кверенова кабинета и растворился в дымном облаке, то Краунч выругался настолько грязно и витиевато, что Моро посмотрел на него с искренним уважением. Судя по лицам остальных полицейских, они полностью разделяли высказанное коллегой.

— Согласен, — вздохнул Кверен и сокрушенно сказал: — Получается, они нашли артефакт. И всех убивала очень важная шишка.

— С верхушки власти, — заметил Август. — Иначе сюда не прислали бы Тернера. А он по всей стране носится, даже припотел от усилий.

Все заняли свои привычные места и какое-то время сидели молча. Эрика смотрела в окно — там уже синел морозный вечер, фонарщики зажигали огни, а люди, несмотря на два страшных убийства в один день, гуляли и веселились, танцевали и запускали фейерверки.

Ну убили и убили. А мы-то ведь живы.

Эрике это казалось неправильным.

— Возможно, они просто сменили тактику, когда поняли, что попались, — предположила она. — Шант сопротивлялся и сорвал кольцо с убийцы. Убийца оставил четкие следы, который мы сразу опознали, и можем постепенно выйти на личность Цветочника, который до этого был неуловим. Значит, охотиться за артефактом надо как-то по-другому.

Кверен нахмурился. Эрике казалось, что его лицо сделалось тяжелым, словно оно было глиняным, и кто-то прошелся по нему резкими движениями пальцев, меняя черты.

— Я все-таки хочу узнать, кто это, — решительно заявил он, и Краунч тотчас же поддержал его:

— Я тоже. Хотят спрятать от нас эту суку, но не выйдет, — он посмотрел на коллег и добавил: — Иначе будет, что все они умерли зря.

Полицейские понимающе кивнули. Эрика прекрасно понимала и разделяла их чувства. Ей казалось, что ее толкнули на землю и прошли по ней в грязной обуви. Это действительно было мерзко, и никакие деньги не могли этого перечеркнуть. И пусть стражи порядка Эверфорта были, по большому счету, незадачливыми и смешными выпивохами — они относились к своей службе гораздо серьезнее, чем думали те, кто отправлял сюда Тернера.

Это было их дело в их городе. Они не собирались сдаваться и послушно отступать по воле невидимого некто.

Хозяева Тернера оказались весьма щедры — молчание было оплачено очень хорошо. В чеки, которые полицейские сейчас смущенно мяли в руках, были вписаны такие суммы, которые позволили бы целый год жить в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывать и, разумеется, не работать. Эрика заглянула в свой чек, увидела сумму, которую обычно получала за небольшой концерт, и подумала, что отдаст эти деньги на благотворительность. Август задумчиво смотрел на цифры, написанные алыми чернилами, и Эрике казалось, что ему совершенно безразличны эти деньги.

Он хотел бы уехать из Эверфорта, но эта мечта была недостижимой. Он навсегда останется в этих заснеженных краях, и хорошо, что бургомистр Говард водит с ним дружбу, а не закрывает за той железной дверью, которую упомянул Тернер.

Эрика вдруг с порывистым нетерпением подумала, что, когда они выйдут отсюда, то она предложит Августу немедленно отправиться за город и обвенчаться в какой-нибудь деревенской церквушке, где никто не знает ни ссыльного бунтаря, ни Эрику Штольц, которая давно считается мертвой. Сейчас это казалось ей самым важным и правильным. Август почувствовал ее взгляд, поднял глаза и едва заметно улыбнулся.

У Эрики потеплело на душе.

— Эклетт обслуживает королевскую фамилию и особо близких друзей, — сказала Эрика и вытянула в проход ноги в изящных ботинках — оленья кожа, невероятное удобство, в них можно ходить целый день, как в тапочках. — Меня в том числе, по просьбе ее высочества Кэтрин. Так что давайте открывать книги и смотреть, кто именно может быть нашим Цветочником.

— Теперь понятно, откуда у этой дряни деньги, — вздохнул Мавгалли и вдруг сказал: — А не соврал математик-то, хоть и псих. Тут мне и на домик, и на садик.

Моро понимающе ухмыльнулся.

— Все правильно, — одобрительно сказал он. — Никогда не надо забывать про свою выгоду.

Они засиделись над генеалогическим древом королевской семьи до позднего вечера. Кверен был хорошим начальником — понимая, что при любых сложностях нельзя забывать про обеды и ужины, он заказал на всех еды и вина, и полицейское управление Эверфорта отметило наступление нового года: пусть и сдержанно, но отметило.

Когда старые часы на стене с хрипом и стоном пробили полночь, а кабинет почти полностью утонул в табачном дыму, то у них было трое подозреваемых.

— Принц Патрис, — сказал Кверен. — Двадцать восемь лет, здоров и силен, учился военному делу, так что может иметь неограниченный доступ к боевым артефактам.

Эрика несколько раз видела Патриса: самоуверен, решителен, честолюбив, хорош собой, собирается в свое время стать хорошим королем. В определенном смысле маменькин сынок. Она с трудом могла представить себе Патриса срубающим голову несчастному банкиру — очень уж изнеженно он иногда выглядел, несмотря на обучение — но Эрика уже привыкла к тому, что люди способны удивлять.

Виски постепенно наполняло болью — слишком долгим выдался день, слишком многое в нем поместилось. Август, сидевший рядом, осторожно дотронулся до руки Эрики — бегло, едва заметно, чтобы никто не увидел. Почти забытое чувство шевельнулось в груди: Эрика давно успела привыкнуть к тому, что о ней никто не заботится. Потом появился Моро, который всегда был рядом, всегда на подхвате — но это было не совсем то, чего ей всегда хотелось. А теперь у нее был Август — который волновался о ней просто так. Не потому, что она пишет гениальную музыку, а потому, что она есть на свете.

И от этого становилось тепло. Эрика прекрасно знала, что это не будет вечным — но пока она держала свою то ли любовь, то ли тоску, как птенца в ладонях, и боялась, что все может закончиться быстрее, чем можно ожидать.

— Вряд ли это он, — устало произнес Август. — Принц маленького роста, и размер ноги у него меньше, чем наш отпечаток, — он указал на дагерротипический снимок в книге, где принц Патрис был изображен в парадной форме в полный рост. — Так что не думаю, что это он.

— Конечно, — вдруг поддакнул Бран, самый молчаливый из всех офицеров. Собравшиеся удивленно посмотрели на него: надо же, кто вдруг подал голос! А Бран продолжал: — Никто из чинуш сам бегать не станет, не за тем они зады в креслах отращивают. За них холуи побегают.

— Вот и надо выяснить заказчика, — добавил Фирмен, который уже успел припухнуть от невероятных умственных усилий. — Чтоб знать, чей именно холуй так резво скачет.

Вторым подозреваемым был князь Игорь Эленберг — меценат, сказочный богач, и, как помнила Эрика по столичной жизни, любитель мужчин, а не женщин. Однажды меценат побывал на концерте Эрики, и в тот же вечер ей прислали приглашение на частную вечеринку, размашисто подписанное Эленбергом. Эрика благоразумно сослалась на концерты, гастроли, желудочные колики и фазу луны и отказалась, прекрасно понимая, что именно меценат планирует с ней сделать.

— Вот у него, кстати, большая коллекция артефактов, — сообщила она, и Моро, который дремал на стуле у стены, в этот момент оживился и утвердительно качнул головой. — И есть достаточно средств, чтобы начать охоту за очередным из них.

— Неужели больше, чем у принца? — скептически осведомился Мавгалли. Он, вероятно, был свято уверен в том, что все короли и королевы спят на грудах золота, как мифические владыки Заокеанья. Эрика успела убедиться, что это не совсем так. Вернее, совсем не так.

— Больше. Вы даже не представляете, офицер Мавгалли, насколько больше, — припечатала Эрика, и Мавгалли удивленно вытаращил глаза. А Эрика вспомнила, как любимцы Эленберга прикуривали сигары от тысячекаруновых купюр и зимой заказывали себе спелые персики из Заюжья: князь не жалел средств на тех, кого клал в кровать.

Третьим подозреваемым оказался Хальт Хальтессон, муж одной из многочисленных принцесс. Он занимал должность проректора в академиуме артефакторики, и Моро, услышав имя Хальтессона, презрительно фыркнул:

— Профан! Не отличает оттенки магических полей, а лезет в артефакторику!

Август угрюмо покосился в сторону Моро и сжал и разжал кулак. Эрике с невероятной остротой захотелось взять его за руку. Просто взять и держать — какой пустяк и какая невероятная, непозволительная роскошь!

— Пусть не различает, — буркнул Кверен. — Начальник и не должен все различать, для этого у него есть помощники. Зато у Хальтессона есть доступ ко всем видам артефактов. Ему этих Гвоздик целый букет наделают, если он потребует.

С этим нельзя было не согласиться.

— Все равно мы ничего не сможем сделать, — вздохнул Август и устало провел ладонями по лицу. — Мы здесь, а все наши подозреваемые в столице. У нас будут только догадки, которые мы даже проверить не сможем.

Кверен вдруг торжествующе усмехнулся, и его усталое лицо вдруг словно озарило изнутри теплым светом.

— Кольцо, доктор, — с видом победителя сказал он. — Я его вспомнил.

* * *

— Я видел такое кольцо в юности, — сказал Кверен, когда удивленные возгласы стихли. — Совсем еще сопляком ездил на курсы повышения квалификации в столицу, и у нас лекции вел борзый такой майор — чуть что не по нему, так скалился, как припадочный, и говорил: радуйтесь, селюки драные, что вы не в моем подчинении, а то дышали бы все через раз. И вот однажды пошел он в сортир, и как-то так получилось, что колечко снял и положил на раковину. А оно возьми да ускачи в трубу!

Мавгалли ухмыльнулся: дескать, так тебе и надо! Эрику отчего-то охватило морозом. Далеко-далеко зазвенели колокольчики, потом к ним присоединилась тоненькая хриплая флейта. Кто-то умирал в заснеженном ледяном мире и уже даже не просил о спасении. Если раньше музыка была счастьем и светом, то теперь Эрика чувствовала нарастающий страх — такой, какой появляется, если заглянуть в заброшенный колодец.

Она посмотрела на полицейских и заметила, что им тоже не по себе, словно в рассказе Кверена таилась невидимая, но осязаемая жуть.

— Короче, наш майор орал так, что стены дрожали, — продолжал Кверен. — Как его удар не хватил прямо в сортире, я не представляю. Красный весь сделался, глаза вылупил, руки трясутся. Конечно, сбежались там работяги, разобрали трубу, все достали… Я потом осмелился спросить у майора, что это за кольцо такое, чтоб так из-за него переживать. Серебряшка, пустяк! Он ответил, — Кверен прикрыл глаза, словно пытался не упустить ни малейшей детали из давнего разговора, — что это знак его принадлежности к обществу Ленгоран, и носить такое кольцо — величайшая честь, которой я, по своему скудоумию, и вообразить не смогу.

Значит, Ленгоран. Эрика слышала об этом обществе — оно закладывало неформальные связи среди военной и интеллектуальной элиты Хаомы. Его члены строили головокружительные карьеры, демонстрируя при этом уровень взаимовыручки похлеще, чем у преступных кланов. Кэтрин как-то вскользь упомянула, что Патрис продвигал одного из членов общества по карьерной лестнице в армии, но Эрика тогда не уточнила, кого именно.

— Как его звали, вашего майора? Вы помните? — спросила Эрика. Ей казалось, что кто-то положил ей на живот ледяную руку. По голове прошелся холодок, взъерошил волосы.

— Еще бы такое забыть! — ответил Кверен. — Его звали Тиль Абернати, из южан. Долговязый, лысый, рожа аж черная от загара. Такого не каждый день увидишь.

Почему-то Эрика вздохнула с облегчением. Холод растаял, словно его и не было. Она покосилась в сторону Августа и увидела, что он улыбается.

— Не знал никакого Абернати, — с облегчением признался он. — Тем более, с черной рожей.

— Их там наверняка, как собак нерезаных, в этом Ленгоране, — буркнул Краунч. — Кого-нибудь да знали.

Август развел руками.

— Я напишу своему товарищу в следственном комитете, он должен мне услугу, — продолжал Кверен. — И у нас будет список тех, кто входит в это общество.

— Такое можно найти? — удивилась Эрика. Кверен хмуро кивнул.

— Можно, только осторожно. Ладно, орлы, ночь на дворе. Пора на боковую.

Орлы с ним согласились.

Август проводил Эрику до дома, несмотря на угрюмый вид Моро, который шел за ними в благоразумном отдалении. Эрика боялась оборачиваться на него: ей казалось, что еще немного, и Моро повторит свой утренний подвиг и бросится на Августа. Она чувствовала затылком его пристальный взгляд.

— Завтра у меня концерт, — сказала Эрика. Темная улица казалась вымершей. Все окна во всех домах были черными и мутными. Свет в фонарях постепенно угасал. Август взял ее за руку. Мягко сжал, не боясь свидетелей — от этого прикосновения что-то дрогнуло в груди Эрики, словно там были струны, и пальцы Августа скользнули по ним и заставили зазвучать, и родилась та мелодия, лучше и выше которой Эрика никогда бы не создала.

— Я помню, — сказал он. — И обязательно приду.

Эрика улыбнулась и, приподнявшись на цыпочки, осторожно поцеловала его в губы: только потом она поняла, что до сих пор находится в своем мужском облике. Но Август откликнулся на поцелуй, обнял ее, и Эрика заметила, что Моро скорчил недовольную рожу и дунул в сторону одного из окон в доме напротив: возможно, там кому-то не спалось, и Моро отправил-таки любопытного на боковую, чтоб не глазел на улицу.

— Тогда до завтра, — выдохнула Эрика, разорвав объятие, и сделала шаг назад. Больше всего ей сейчас хотелось не готовиться к концерту — а это требовало определенного состояния души, которое не появлялось просто так — а провести еще одну ночь с Августом. Но она прекрасно понимала, что делать этого не следует — и выпустила его руки.

Август понимающе кивнул и улыбнулся.

— До завтра! — сказал он. — Приснись мне сегодня.

— Приснюсь, — пообещала Эрика. — И это будет очень хороший сон.

Дом встретил ее тишиной, темнотой и мягким запахом выпечки и глинтвейна, летевшим с кухни. Эрика устало поднялась по лестнице, хлопнула в ладоши, и лампа возле окна, которая работала от артефакта, озарила комнату мягким теплым светом. Эрика прошла к кровати, устало села на край и принялась расшнуровывать ботинки.

Замысел Моро вывел Цветочника из себя. Он обнаружил, что дрянные селюки, которых он презирал и в грош не ставил, внезапно осмелились начать на него охоту — и это его взбесило. Настолько, что он решил действовать нагло и демонстративно, так, чтобы проучить и запугать до смерти — и наделал ошибок. Почему-то Эрика испытывала мстительную радость, представляя, как взбешен Цветочник.

В открытую дверь заглянул Моро — несмотря на позднее время, он выглядел бодрым и встревоженным.

— Что-то случилось, Жан-Клод? — спросила Эрика, чувствуя, как волоски на руках поднимаются дыбом. В присутствии Моро она ничего не боялась, и то, что сейчас он был похож на собаку, которая чует неладное, заставило ее вздрогнуть и вновь ощутить озноб.

— Мне кажется, сюда кто-то идет, — признался Моро, и в его голосе слышалась далекая дрожь. — Кто-то очень могущественный.

Он был бледен и встревожен, словно школьник, который ожидает неминуемую трепку после проказ. Эрика подошла к Моро, и он неожиданно обнял ее и прижал к себе, словно хотел закрыть от чего-то опасного.

— Цветочник? — прошептала Эрика. — Но у нас ведь нет Ползучего артефакта…

Она не договорила. Ее вдруг ударило так, что вышибло из рук Моро и отшвырнуло в сторону, к стене. Так расшалившийся ребенок бросает куклу — но Эрике, в отличие от куклы, было больно. На какое-то мгновение перед глазами сомкнулся грязный серый занавес обморока, и Эрика сползла по стене на ковер. Дом дрогнул, словно был живым существом и пытался стряхнуть какого-то навязчивого паразита со своей шкуры. Мебель нервно застучала ножками: остаться на месте или сбежать? Нервно зазвенели стекла в окнах. Рояль застонал с тоской живого существа, которое смотрит в лицо своей гибели. Очнувшись, Эрика увидела, как Моро, которого тоже швырнуло на пол, пытается приблизиться к ней, но не может сдвинуться с места — что-то держало его и не позволяло двигаться.

Что могло справиться с джиннусом и пленить его? Какая сила?

Комнату залило золотым светом, и Эрику снова ударило — ощущение было таким, словно ей в грудь с размаху вогнали копье и пригвоздили ее к стене, как бабочку к картонке коллекционера. И сразу же пришла музыка, настолько торжественная и светлая, настолько величественная и проникающая в самую глубину души, что Эрика расплакалась от счастья и не поняла, что плачет.

Ее оторвало от пола и стало медленно поднимать к потолку. Моро, почти рыдавший от бессилия, протягивал к ней руку — его крик едва пробивался к Эрике сквозь непостижимые голоса невидимых труб.

Кто ты, вдруг услышала она. Голос был ни мужским и ни женским: он прозвучал в ушах Эрики и растаял.

Я Эрика Штольц, откликнулась она, и почувствовала, что существо, которое обращалось к ней сквозь музыку, ласково улыбнулось. Его улыбка была теплым солнечным светом и первыми клейкими листочками весны. Его улыбка была жизнью и счастьем.

Я Энтабет, ответило оно, и Эрику накрыло волной страха и вдохновения. Прими меня, Эрика. Открой мне сердце, прими меня.

Музыка сделалась громче — она обладала той силой, которая безжалостно вычищает грех из человеческой души и поднимает ее туда, где уже нет ни греха, ни человека, где есть только Создатель мира, и встреча с ним наполняет трепетом и ужасом и превращает в пылинку.

Кто ты, спросила Эрика. Ты Ползучий артефакт?

Голос рассмеялся — так смеется мать, когда к ней бежит ребенок, раскинув руки.

Я тот артефакт, который был самым первым. Руки Творца создали меня в самом начале времен. Дыхание Творца согрело меня и голос Его наполнил и дал зазвучать. Все остальные артефакты — уже мое порождение.

Эрике сделалось спокойно и легко — словно душа, которую прежде наполнял страх, наконец-то успокоилась и поняла, что ей не угрожают и не причинят боли. И музыка смягчилась: теперь в ней был лишь покой и принятие. Кем бы ты ни был, как бы ты ни жил — тебя ждут, чтобы обнять.

Прими и ты меня, произнес артефакт. Твои родители хранили меня, и ты должна была стать хранителем в день свадьбы.

Кто за тобой охотится, спросила Эрика, чувствуя, как ее плавно опускает на ковер. Моро наконец-то освободился от невидимых уз и бросился к ней — Эрика видела, как шевелятся его губы, раз за разом повторяя ее имя, чувствовала прикосновения обжигающих ладоней к лицу, и все это было настолько далеко от нее, что почти не имело значения.

Кто охотится за тобой, спросила она, и артефакт откликнулся:

Тот, кто хочет использовать частицу божественной силы для своих целей.

А потом все вдруг закончилось. Музыка оборвалась, и голос артефакта растаял. Эрика села на ковре и какое-то время смотрела на свой рояль, но не осознавала, что смотрит.

Теперь в ней поселилось таинственное нечто, скрытое до поры, до времени. Нечто, которое рано или поздно приведет к ней Цветочника.

— Эрика? Эрика, ты меня слышишь?

Моро обнимал ее, и Эрика чувствовала его ужас — глубокий, пожирающий. Случилось что-то, с чем он при всем своем могуществе не мог справиться, и от этого Моро дрожал, словно в лихорадке.

— Он у меня, — прошептала Эрика, сжав его руку так, словно это помогло бы ей удержаться и не упасть в пучины безумия. — Жан-Клод, он у меня.

И ему не нужно было объяснять, что Эрика имеет в виду.

* * *

— Вот, взгляните-ка. Отличная пара.

Господин Машет, один из лучших ювелиров на всем севере, был славен тем, что умел держать язык за зубами — именно поэтому Август и пришел к нему. Не хотел, чтобы весь Эверфорт узнал о его женитьбе, а потом еще и судил бы о том, кто именно стал женой ссыльного анатома. Может, Присцилла? Или какая-нибудь другая девица госпожи Аверн? А кому бы еще? Тогда Говард, если выражаться его же словами, с него живого не слез бы — выпытывал и наседал, и еще бы обижался, что друг ничего не рассказывает.

Кольца действительно были хороши. Гладкие золотые ободки с таинственно блеснувшими вставками аметиста — традиционного камня крепкой семьи. Конечно, Эрика не будет носить кольцо на пальце: великому музыканту Штольцу тоже не нужны лишние вопросы, и Август прекрасно это понимал.

«Пусть у нее останется хоть что-то на память обо мне, когда мы расстанемся», — подумал он и сказал:

— Я надеюсь, господин Машет, что моя покупка останется между нами.

Он специально сказал об этом, чтоб не дать Машету возможности увильнуть. Дескать, вы же не предупредили о том, что это секрет, я и рассказал, кому хотел. Ювелир поднял голову — свет лампы мягко скользнул по сверкающей лысине в опушке седых клочковатых волос — и блеклые голубые глаза уставились на Августа с искренней обидой.

— Мой дедушка Борун прожил до ста пяти лет, доктор, — произнес Машет и повернул бархатную подставку с кольцами так, чтобы свет заиграл на камнях. — Как вы полагаете, почему?

— Потому что не разбалтывал секреты клиентов? — предположил Август. Ювелир кивнул.

— Именно. И я собираюсь прожить столько же или даже больше. Смотрите внимательно, таких колец вам не предложат и в столице.

Август понимающе кивнул — кольца действительно были хороши. А ведь он и подумать не мог, что однажды придет к ювелиру и скажет: мне нужна пара обручальных колец.

Теперь, когда волнение слегка улеглось, Август смог сказать себе правду: их отношения обречены, и надеяться не на что. Эрика побудет с ним какое-то время — а потом Штольц уедет на гастроли и не вернется. Август не сможет отправиться за ней, а она не захочет всю жизнь провести в Эверфорте. Жизнью Эрики владеет музыка и только музыка — больше ей ничего не нужно. Скоро первые порывы страсти улягутся, жизнь войдет в прежнюю колею, и постепенно Эрика станет тяготиться своим возлюбленным.

Оставалось просто принять эту правду и жить дальше, радуясь тому, что Эрика пока рядом.

— Сколько они стоят? — спросил Август. Час назад он зашел в банк и снял значительную сумму из своих сбережений. В Эверфорте ему особенно не на что было тратить свой заработок: Говард оказался щедр и платил единственному анатому региона почти столько же, сколько Август получал в столице до мятежа.

В глазах господина Машета появился масленый блеск.

— Две тысячи карун.

Сумма была астрономической, но Август лишь кивнул и сунулся за бумажником. Господин Машет упаковал кольца в маленькую черную коробочку и, протянув ее Августу, серьезно сказал:

— Будьте счастливы, доктор Вернон. Я надеюсь, у вас это получится.

Август лишь кивнул — в магазин впорхнула стайка девушек, и он торопливо убрал коробочку с кольцами поглубже в карман. Девушки щебетали о сегодняшнем концерте Штольца и были разодеты настолько ярко и торжественно, что напоминали райских птичек. В руках одной из них был букет белых роз, и Август вздрогнул, вспомнив сорт Фаола и убитую разносчицу пирогов, но, всмотревшись, понял, что эти розы другие, и вздохнул с облегчением.

Что бы ни случилось с ними после, сегодня после концерта Эрика станет его женой. Когда-то в прошлой, долевенфосской жизни, один из столичных знакомых Августа уверенно утверждал, что брак — это лишь форма собственности и возможность завладеть женщиной навсегда. Вроде бы тогда Август с ним согласился, но сейчас твердо знал, что его союз с Эрикой будет лишь знаком того, что он нашел свою любовь навсегда.

А Эрика может делать все, что захочет. Остаться с ним или уехать — решать только ей.

Возле библиотеки уже толпился народ: девушки из цветочной лавки развернули бойкую торговлю букетами, среди людей мелькал продавец открыток и дагерротипов, и Август заметил пушистую шубку баронетты Вилмы. Осанка баронетты была нарочито прямой и гордой, от лица веяло холодом и презрением ко всем, кто ее окружал. В руках красавица держала букет редких белоснежных лилий — зимой они стоили целое состояние.

Август поднялся по лестнице и вошел в библиотеку следом за Эммой и папашей Угрюмом, который в радость такого праздника надушился настолько ядреным одеколоном, что щипало в носу и хотелось немедленно закусить. На лестнице стоял Штольц со стопкой бумаг в руках, внимательно слушал госпожу Тротт, директрису и владычицу библиотеки, которая что-то говорила ему практически на ухо. Моро стоял на несколько ступенек выше и выглядел… Август не сразу подобрал слово, чтобы описать вид джиннуса — он был одновременно обескураженным и очень несчастным, словно кто-то посрамил его настолько, что хоть голову в петлю суй. Август отдал пальто слуге, который проворно поволок его за двери с вешалками, и вздрогнул: неожиданно Моро оказался у него за плечом.

— Тьфу ты, дрянь такая! — воскликнул Август. — Напугал!

Моро выразительно завел глаза, и глубокая вертикальная морщина, прорубавшая его лоб, сделалась еще глубже. Он крепко взял Августа под локоть и шепнул на ухо:

— Это случилось. Она артефакт.

Август ничего не понял. Что случилось? Кто артефакт?

— Ты пьян, что ли? — хмуро осведомился он. — Закусывать надо.

— Я тебе сейчас по харе закушу, — набычился Моро, и Август решил, что именно сейчас лучше его не поддевать. — Ползучий артефакт. Теперь он в ней. Теперь она сама — артефакт. Уразумел, дубина?

Август перевел взгляд на Штольца — совершенно спокойный изящный джентльмен, который говорит с дамой и готовится сыграть какие-то новинки. В нем ничего не изменилось, все было точно так же, как и вчера — и от этого невольно становилось жутко. У Августа даже живот заболел.

— Дьявольщина… — выдохнул он. — И что делать?

Моро пожал плечами. Его растерянность вместо привычного беспечного спокойствия почти выбивала почву из-под ног. Августу захотелось подойти к Штольцу, взять его за руку и увести отсюда — как можно дальше, туда, где он будет в безопасности.

— Тернер обещал, что убийств больше не будет, — произнес Моро, — но я ему не верю. Это не просто Ползучий артефакт. Это Энтабет. Знаешь, что это?

Август похолодел. Энтабет был легендарным Первым артефактом, который создал Господь. Считалось, что он дарует безграничную власть над материальным миром. Неудивительно, что его разыскивают настолько упорно: это та вещь, за которую будут убивать и умирать — как умерли родители Эрики, не выдав своего сокровища, как умерли все остальные жертвы Цветочника.

— Он сейчас в ней? — осторожно спросил Август. Штольц раскланялся с госпожой Тротт, улыбнулся Августу и быстрым шагом двинулся вверх по лестнице. Моро тотчас же подался за ним.

— Да, — бросил он через плечо. — После концерта мы уедем.

«Уедут», — повторил Август и решительно выдохнул:

— Я с вами.

Моро утвердительно кивнул — и только тогда Август с вышибающей дух ясностью понял, что он-то никуда не сможет уехать. Он привязан к Эверфорту до конца своих дней, он не сможет спасти ту, которую любит больше жизни. Август никогда не осознавал свою беспомощность настолько остро, как в эту минуту.

Он поднялся в зал, где уже рассаживались зрители, занял свое привычное место во втором ряду — зал наполняли разговоры и смех, но Август их почти не слышал: все звуки долетали до него словно через слой ваты. Говард, который сидел впереди со своим восторженным семейством, обернулся и, встревоженно посмотрев на Августа, спросил:

— Дружище, ты как? Здоров?

— Что? — переспросил Август. — А, да… Здоров. Не выспался.

— Ну это ничего, — кажется, Говард вздохнул с облегчением. — Мои-то клуши, вон, тоже всю ночь не спали, предвкушали.

— Мы не клуши! — хором заявили девицы и демонстративно отвернулись от отца семейства. Говард только головой покачал: дескать, я же говорил!

Постепенно зал заполнился зрителями. Август смотрел, как они занимают места, как величаво идет по проходу баронетта Вилма, как Мавгалли и Фирмен, верные друзья-выпивохи, усаживаются так, чтоб никто не заметил фляжек в их руках — и никого не видел. Эрика стала хранительницей Первого артефакта, Эрика была в смертельной опасности — а он не мог спасти ее и не в силах был что-то изменить.

Тревога звенела в голове испуганным колокольчиком. Моро, который стоял в проходе, казался памятником самому себе. Август выбрался в проход и подошел к нему, сам не зная, зачем это сделал. Моро покосился на него и негромко признался:

— Я его не чувствую.

— То есть? — спросил Август. Сдавило грудь: тревога наполняла его, обрывала дыхание. — Он же туда прошел, в кабинет госпожи Тротт. Я его видел три минуты назад.

Моро посмотрел на него так, словно с трудом удерживался от оплеухи.

— Его. Там. Нет, — повторил он вразбивку, и его светлые глаза вдруг налились густой тьмой, а лицо мгновенно сделалось осунувшимся и постаревшим, и Моро заговорил быстро-быстро, словно одержимый: — Я не чувствую его, an alaa asheur bih, an alaa…

То, что случилось потом, заняло не больше минуты — но Августу казалось, что время стало тянуться медленно-медленно. Высоко под потолком разлилось дрожащее серебряное зарево, и зал наполнился гудением и далеким нарастающим свистом. Кто-то из зрителей испуганно ахнул, и краем глаза Август заметил, как поднялись полицейские, вынимая табельное.

А потом зарево сгустилось, наполняясь тьмой, и выплюнуло черную фигурку Штольца.

Он падал медленно-медленно — казалось, можно было протянуть руку и подхватить его, как перышко. Но Штольц рухнул прямо на рояль — звук был похож на тот, который бывает, когда отбиваешь мясо. И рояль завыл, заревел, зарыдал, что-то в нем громко хрустнуло. Струны рванулись во все стороны, словно металлические змеи, клавиши брызнули на паркет выбитыми зубами, листы с нотами разлетелись перепуганными белыми птицами. Штольц безжизненно соскользнул с рояля на пол, и Август отчетливо услышал хруст его костей.

Зарево угасло. Изломанное тело Штольца лежало на полу, кровь из разбитой головы натекала на паркет, и роза в губах была краснее этой крови. Он был мертв — Август видел достаточно мертвецов, чтобы понять: все кончено. Все кончено.

Кто-то из женщин закричал.