Глава 8. Лампа Моро

Несмотря на все то, что произошло за день, Эрика смогла заснуть — и спала крепко и без сновидений. Ее разбудил стук почтового ящика и негромкое ворчание почтальона, который никак не мог засунуть в прорезь стопку писем от поклонниц. Эрика села в кровати, задумчиво провела по лицу ладонями и прислушалась к себе.

Ничего. Вчера Первый артефакт еще возился в ее теле под правой грудью, но теперь никак не давал о себе знать. Эрика дотронулась до груди — ничего, чистая кожа.

Господи Боже, это было невероятно, непостижимо! Эрика не могла подобрать слов, чтобы описать то, что чувствует. Ей казалось, что она вот-вот взлетит от волнения и трепета. К ней в конце концов пришло то, из-за чего погибли ее родители — и Эрика знала, что сделает все для того, чтобы их страшная смерть не была напрасной.

Возможно, это была честь и долг. Эрика не могла сказать точно, да и слова были неважными.

У края кровати шевельнулась темная голова Моро — Эрика удивленно обнаружила, что он, оказывается, провел эту ночь на полу рядом с ней. Со вздохом поднявшись с пола, Моро сел у Эрики в ногах и устало, но твердо произнес:

— Я вернусь в лампу, милорд. И заберу вас с собой.

Это было сказано настолько решительно, что Эрика даже спорить не захотела.

— Ты говорил, что тебе там плохо, — сказала она, сев рядом с джиннусом. Моро усмехнулся и осторожно, словно боялся, что его оттолкнут, взял Эрику за руку.

— Да, в тюрьме мало приятного, — ответил он и сжал ее пальцы. — Но я смогу обустроить там все так, чтобы вам было хорошо и удобно. Моя лампа — это часть другого мира, там не действуют здешние законы. Там вы будете в безопасности, и никакая дрянь вас не тронет.

Словно наяву, Эрика вдруг увидела Малую Лесную — поворот к парку — и себя, лежащую на заснеженной дороге, до которой еще не добралась метла дворника. Правое ухо было обожжено, во рту лежал какой-то весенний цветок вроде мускари. Ей вдруг стало настолько жутко, что Эрика готова была пойти не то что в лампу — на тот свет.

Это значило расстаться с Августом на неопределенный срок. Это причиняло такую боль, что какое-то время Эрика не могла дышать.

— Я хочу отыграть сегодняшний концерт, — сказала Эрика, когда спазм разжал пальцы на горле, и она смогла говорить. — Потом пусть будет лампа.

Она не заметила, как прошел день. Вроде бы только что за окнами было снежное утро — и вот уже тьма, фонари, мраморная лестница с красным ковром в библиотеке, и госпожа Тротт, которая в очередной раз рассказывает, насколько это великая честь для нее — предоставить свой малый кабинет для того, чтобы великий Штольц смог подготовиться к концерту. Вот в библиотеку вошел Август — Эрика улыбнулась ему и стала подниматься по лестнице.

Они обязательно поговорят перед тем, как она станет пленницей лампы вместе с Моро. Эрика никогда не покинула бы Августа, не попрощавшись. Но пока — пока ею владел концерт. Музыка дрожала огоньками на кончиках пальцев, музыка рвалась из нее, продираясь сквозь неуклюжее тело на свободу, и Эрика понимала, что должна побыть одна и успокоиться.

Она поняла свою ошибку, когда открыла дверь в кабинет госпожи Тротт и сделала шаг вперед. Маленький столик, на котором красовался сверкающий кофейник и чашки, диван с шелковыми подушками, расшитыми цветами, книжный шкаф, заставленный аккуратными желтыми папками — все это вдруг размазалось, скользнуло в сторону, и Эрика рухнула в пропасть. Далеко-далеко за ней хлопнула дверь, и в ту же минуту Эрика ударилась коленями и ладонями в пол.

Пол был самым обычным, мраморным. Первым, что увидела Эрика потом, были изящные мужские ботинки — разумеется, работы Эклетта.

— Так-так-так, — доброжелательно произнес мужской голос откуда-то сверху. — Кто это тут у нас?

Сильная рука цепко схватила Эрику за плечо и рванула вверх, поставив на ноги. Эрика с ужасом поняла, что артефакты Моро не действуют, и она успела принять свой женский облик.

— Какая прелесть, — произнес мужчина, и Эрика, взглянув в его лицо, рванулась в сторону в напрасной попытке спастись. Страх скрутил ее в объятиях, в глазах потемнело.

— Вы..! — только и смогла выдохнуть Эрика.

— Я, — Александр Геварра улыбнулся так, словно был невероятно счастлив ее увидеть. — Здравствуй, Эрика. Как это, прямо скажем, неожиданно.

Эрика зажала рот ладонями, чтобы не заорать от ужаса. Полковник Геварра, которого похоронили в прошлом году, сейчас выглядел живым и бодрым. Он был одет по-домашнему — оглядевшись, Эрика подумала, что это место больше похоже на лабораторию артефактора, который ни в чем не знает нужды: столько аппаратуры и коробок с ингредиентами стояло в больших белых шкафах. На столике чуть поодаль была разложена огромная препарированная лягушка, из живота которой выглядывала пластинка артефакта. «Так он и меня вскроет», — подумала Эрика.

— Вы же мертвы, — прошептала она. Губы полковника дрогнули в мягкой улыбке. Если бы Эрика ничего о нем не знала, то обязательно купилась бы на это обаяние благородного человека, которое окружало Геварру, словно облако. Полковник был хорош собой — будь Эрика чуть наивнее, то сказала бы, что человек с лицом античной статуи не может быть садистом и убийцей.

Но она слишком много успела узнать.

— Скажем так, я такой же мертвец, как ты — Эрик Штольц, — ответил Геварра. — Иногда притвориться покойником очень выгодно, не находишь? Кого там похоронили вместо тебя?

— Имитированную женщину, — прошептала Эрика, и Геварра вопросительно поднял левую бровь: он и правда был удивлен.

— Потрясающе. Это у твоего слуги такая силища? Моро, кажется?

Эрика обнаружила, что страх начал разжимать когти — вместо него появилась ненависть. Сейчас она с обжигающей искренностью ненавидела Геварру и не собиралась сдаваться.

— Вы убили моих родителей, — сказала Эрика. Геварра вздохнул и развел руками.

— Ну а что поделать? Глупые упрямцы! Как ты думаешь, почему человек моего уровня вдруг так воспылал страстью к какой-то бесприданнице?

Эрика почувствовала, как лицо начинает гореть. Если быстро скользнуть в сторону и схватить вон тот скальпель, то она сможет ударить Геварру… хотя нет. Не сможет. Полковник двигается намного быстрее, чем она: он ведь не падал в щель в пространстве, у него полно сил.

— Потому что приданое на самом деле было, — ответила Эрика. — И очень значительное.

Геварра кивнул.

— Вот именно. В день свадьбы они передали бы тебе Энтабет, и мы стали бы его хранителями, — он поддел пальцами подбородок Эрики и заглянул ей в лицо. — Но ты, маленькая глупая девочка, все испортила. И они умерли, так и не выдав артефакта. С их смертью он исчез на несколько лет, а потом появился — и я начал охоту. Я тоже слышал зов и смогу его принять.

Под правой грудью зародилось живое тепло — очнулся артефакт.

— И что вы собираетесь делать? — спросила Эрика, стараясь не показывать, что чувствует, как Энтабет приходит в движение, наполняется светом и пульсацией. Геварра улыбнулся.

— Скажем так, мой заказчик мною недоволен. Ваша компания сельских держиморд умудрилась вывести меня из себя, и я совершил ошибки, — лицо Геварры дрогнуло, сделавшись на момент непередаваемо жестоким и злобным, но он тотчас же взял себя в руки. Это было похоже на маску, которую на мгновение приподняли, показав истинный облик, и вернули на место. — Но все еще можно исправить. Просто передай мне Энтабет по доброй воле, и я верну тебя в Эверфорт.

Эрике казалось, что огромная черная змея оплела ее тяжелыми кольцами и смотрит ей в глаза, пытаясь внушить свою волю. Но то чувство, которое она сейчас испытывала к Первому артефакту, было гораздо сильнее страха за свою жизнь.

Так мать будет защищать своего ребенка — забыв о себе и закрыв его от смерти.

— И что будет, если я откажусь? — спросила Эрика. Геварра усмехнулся и погладил ее по щеке: вроде бы ласково, но по телу побежали мурашки.

— Тогда есть другой вариант. Просто восстановим все, как было, — ответил он. — Мы поженимся. Ты как хозяйка Энтабета будешь тихо и спокойно выполнять просьбы моего заказчика. Конечно, Эрик Штольц по понятным причинам будет вести очень замкнутую жизнь, но думаю, большой концерт раз в месяц тебя устроит.

Это звучало очень заманчиво. «Соглашайся!» — воскликнул слабый и глупый внутренний голос. Эрика смотрела на Геварру и видела, как он шагает рядом с изувеченным окровавленным человеком сквозь строй. Видела, как он пытает ее родителей. Видела Лавин Подснежника, Авьяну, торговку пирогами, обезглавленного банкира — смерть заглянула в лицо, дохнула смрадным ветром из ощеренной пасти.

Люди, которые способны на такое, не должны получить власть над материальным миром. Эрика знала, что Геварра убьет ее — и готова была принять такую смерть. Умереть — и победить.

— Звучит заманчиво, — сказала она, глядя в глаза Геварре и жалея только о том, что теперь не сможет проститься с Августом и Моро. — Но беда в том, что ты убил моих родителей. Так что шел бы ты нахрен, псина.

Геварра вспомнил, кто говорил ему эти слова, и его лицо исказила гримаса презрительного отвращения. Эрика так и не поняла, откуда у него в руке взялся розовый бутон — кроваво-красный, с туго свернутыми лепестками.

Ее охватило жутью — такой глубокой и холодной, что тело затряслось в ознобе. Геварра вскинул руку, и его пальцы озарило золотистой вспышкой — Гвоздика начала работу.

— Мне очень жаль, — искренне произнес он. — Мне правда очень, очень жаль. Я брошу Гвоздику, и ты умрешь. Энтабет не может жить в мертвеце и покинет твое тело… и я перехвачу его. Я тоже слышал его зов. На этот раз все получится.

Золотое сияние стало нестерпимым. По ноздрям скользнула волна приторно-сладкого запаха, и Эрика медленно-медленно полетела куда-то вниз. Страх ушел, и она подумала с непонятной отстраненностью: «Интересно, насколько это больно, когда горят твои мозги?»

Не сгорят, вдруг услышала она знакомый голос артефакта. Та магия, которой окружил тебя твой джиннус, поможет мне отбить атаку и вернуться.

Эрика увидела, как Геварра вновь вопросительно поднял бровь — он не понял того выражения, которое появилось на лице его несостоявшейся невесты. Щель в пространстве распахнула пасть, и внизу появился концертный зал библиотеки Эверфорта, люди, рояль. Гвоздика сработала, и в ту же минуту Эрика почувствовала, как что-то вырывается из ее тела и окутывает ее непроницаемой завесой, отбивая удар Геварры.

«Падаю, — подумала Эрика. — Я падаю».

И полетела в пропасть.

* * *

Какое-то время Август ничего не видел, кроме изломанного человека, безжизненно распростертого на полу. Он смотрел и не понимал, какое отношение этот мертвец может иметь к Эрике. Она не могла умереть, это неправда, она не могла лежать вот так.

В голове зашумело. Холодной змейкой скользнула мысль: «Его отвезут в анатомический театр, и я должен буду провести вскрытие». Взгляд метался, как у сумасшедшего, не в силах остановиться на чем-то одном. Вот листы с нотами, вот брызги крови на рояле, вот волосы, лежащие вокруг головы, словно нимб…

Рояль еще звучал — выл, оплакивая своего музыканта. Роза выскользнула из мертвых губ, уронила лепесток. Глаза Штольца были открыты: слепо смотрели вверх, мутнели, становились похожими на грубо обработанные стекляшки.

«Она умерла, — подумал Август, не в силах сбросить с себя оцепенение. — Она умерла, ее здесь нет».

Все двигалось медленно-медленно, как во сне — и он все видел со стороны, будто душа выпорхнула из тела. Вот бургомистровы дочки зажимают рты, пытаясь удержать рвущиеся крики, вот сам Август бросается к мертвецу на окровавленном паркете, вот полицейские с табельным в руках выбегают к изувеченному роялю, надеясь, что Цветочник здесь и получит свое, вот Моро…

Когда Моро рванулся к своему господину, то Август опомнился — на него нахлынули испуганные крики зрителей, стон рояля, пронзительный запах крови. Моро рухнул на колени рядом со Штольцем, сгреб его в объятия и уткнулся лбом в побелевший лоб мертвеца. Август опустился возле них и едва слышно произнес, боясь услышать утвердительный ответ и обреченно понимая, что другого уже не будет:

— Он мертв..?

И тогда Моро дрогнул — так жарким летним днем дрожит и течет раскаленный воздух над дорогой — и Август с ужасом увидел, как над его сюртуком начали завиваться струйки пара. Послышался шелест и треск, словно гремучая змея угрожающе забила хвостом. Лицо Моро исказилось, словно его черты были сделаны из воска, и теперь растаяли. Еще мгновение, и существо, державшее тело Штольца, преобразилось полностью — теперь оно не имело ничего общего с человеком.

Август оцепенел от ужаса. Он лишился всех чувств — осталось только зрение, чтобы видеть бледное лицо Моро, похожее на небрежный акварельный набросок, и кроваво-красное одеяние, складки не то плаща, не то крыльев, в которых моргали десятки золотых глаз. Над алым тюрбаном, венчавшим голову джиннуса, порхали золотые искры — или то вспыхивали и гасли новые звезды в невиданных созвездиях?

— Лам…па, — обжигающее дыхание джиннуса скользнуло рядом с Августом пылающей лентой. — Прими меня, лампа…

Зал залило белым светом — таким пронзительным и ярким, что он, казалось, был способен выжечь душу из тела. И Август увидел, как джиннус и мертвый Штольц в его объятиях тают, тают…

Он опомнился только тогда, когда свет угас — Говард тряс его за плечо и повторял:

— Август! Август, очнись! Господи Боже, ты жив?

Август поднялся с пола, почти не чувствуя ног. Пятна крови, роза, рассыпавшая опаленные лепестки — он был настолько потрясен, что одновременно видел и не видел, словно музыкальный зал библиотеки спрятали от него за толстым стеклом. Чьи-то руки схватили его, поддержали, не давая упасть; Август слепо дотронулся до лица, и на него нахлынули разговоры и плач. Говард развернулся к людям и прогрохотал так, что и на улице услышали:

— Пр-рекратить базар!

В зале тотчас же воцарилась тишина. Те, кто стоял, с самым беспомощным видом опустились на стулья. В стороне мелькнула Присцилла — побелевшее лицо, огромные карие глаза и страх, перемешанный с непониманием. Мавгалли потянул Августа за рукав и осторожно усадил в первом ряду — Август уткнулся лицом в ладони и подумал, что сейчас самое время для того, чтобы заплакать.

Но он не мог. Глаза были горячими и сухими; Августу казалось, что он никогда не сможет закрыть их.

Цветочник убил Эрику. Моро забрал ее тело. А он даже не успел с ней проститься. Август никогда не чувствовал себя настолько жалким и ненужным. «Господи, — только и смог подумать он. — Почему ты настолько жесток, что забрал ее, а не меня? Неужели у тебя не хватает музыки, что ты допустил это?»

— Так, люди, тихо! — произнес Говард, хотя в зале и так стояла тишина. — Я не знаю, что мы все сейчас видели. Но я знаю, что нас обманули. Вчера люди из правительства пообещали, что убийств больше не будет. Что Цветочник пойман. Но сегодня на наших глазах он убил человека.

Кто-то из девушек всхлипнул. Дочки бургомистра прижались друг к другу и беззвучно плакали. Август подумал, что Говард не знает, о чем хочет говорить — бургомистр выглядел растерянным, но должен был держаться и держать в руках город.

А Эрика умерла. Цветочник убил ее, растоптал, размазал, как букашку по стеклу. Август чувствовал, как в нем закипает гнев. Тернер вчера давал слово, что все кончено — вот его бы как раз и сбросить на рояль…

Август откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Все это бесполезно, Эрику не вернуть. Делай, что хочешь — ее больше нет. Август вспомнил, как она сидела за роялем — растрепанная, в небрежно наброшенной на голое тело рубашке — и ему захотелось завыть от отчаяния.

— Раз нам врут, то мы должны быть сильными, — продолжал Говард. — Мы должны сплотиться и сделать так, чтобы все эти смерти не были напрасными…

— Он умер, да? — всхлипнул кто-то из девиц госпожи Аверн. Говард наклонился к своему стулу, что-то взял, и Август увидел серебряную лампу — в медвежьих лапищах бургомистра она казалась крошечной.

— Я своими глазами это видел, — произнес Говард. — Это красное существо утянуло господина Штольца в лампу. Думаю, они и сейчас там… — он помолчал, держа лампу в ладонях так трепетно и осторожно, как держат спящего младенца. — Лампу надо отнести в полицию и установить охрану на тот случай, если они все-таки вернутся. Я надеюсь, что они вернутся живыми. Я этого очень хочу.

Кверен, сидевший рядом с Августом, даже припотел от такой неожиданной чести.

— Говард, — негромко позвал Август, и бургомистр обернулся к нему. — Дай ее мне. На минутку. Пожалуйста.

Должно быть, в нем сейчас было что-то такое, от чего Говард не стал спорить.

Лампа оказалась неожиданно легкой, словно была сделана из бумаги. Август некстати вспомнил, что люди пользуются такими лампами чуть ли не с палеолита, и невольно этому обрадовался: значит, он способен думать, он не настолько парализован своим горем.

Август чувствовал взгляды собравшихся в зале как легкие прикосновения к телу и волосам. Он поднес лампу к лицу и увидел, как изящные цветочные узоры движутся, складываясь в прихотливую вязь южного письма. Те, кто создал эту лампу в незапамятные времена, знали, как пленить джиннуса — Август мог лишь надеяться на то, что Моро его услышит.

У него ничего не было, кроме этой отчаянной надежды.

— Впусти меня, — прошептал он, касаясь губами прохладного серебра. — Я ей нужен. Впусти меня, прошу. Возьми мою жизнь — за ее.

Он не знал, что еще можно сказать. Все слова утратили смысл. Лампа в его руках была легкой и холодной — куском металла, который не имел отношения к Эрике и не мог ее спасти.

Когда Августа ударило в голову, вышибая сознание, то он даже удивиться не успел. Последним, что он увидел, было лицо бургомистра — Говард смотрел с удивлением ребенка, который увидел возле елки настоящего Снежного деда с мешком подарков.

Потом он падал сквозь снежную белизну, наполненную холодом — так долго, что успел закоченеть. Полет закончился падением на что-то белое и твердое: Август умудрился приложиться головой и какое-то время ничего не видел.

«Будешь мне мешать — выброшу тебя нахрен отсюда, понял?»

Голос Моро прозвучал у Августа в голове настолько звонко, словно джиннус стоял рядом. Август поднялся на ноги, огляделся — кругом ничего не было, только белое густое безмолвие.

— Я хочу помочь, — произнес он, и слова осыпались с его губ лохматыми снежинками. — Я все сделаю, лишь бы она была жива.

«Хорошо, — откликнулся Моро. — Иди сюда».

Август сделал несколько шагов сквозь белое марево и спросил:

— А сюда — это куда?

Ему показалось, что Моро привычно закатил глаза.

«Просто иди прямо».

Август послушно пошагал вперед. Постепенно стали проявляться очертания стен и пола — это место было похоже на лабораторию ученого, а не на обиталище сказочного чудовища. Вскоре коридор свернул за угол, и Август увидел огромный сгусток тьмы, повисший под потолком.

Он сжал челюсти, стараясь не заорать от страха. Дымные клочья мрака сложились в существо, похожее на огромного паука с длинными суставчатыми лапами, которые заканчивались изогнутыми золотыми крючьями. Человеческая фигурка, которая крутилась в этих крючьях, казалась игрушечной.

«Эрика», — подумал Август и в ту же минуту сказал себе, что это не может быть она. Слишком маленькая, слишком трогательная и жалкая, слишком…

Паук выпустил Эрику и тотчас же поймал. Август увидел сломанную кость, пропоровшую кожу на руке.

— Эрика, — позвал он, но бледное лицо, запрокинутое к паучиному брюху, оставалось мертвым, неподвижным.

— Она не слышит.

Обернувшись, Август увидел Моро: джиннус сидел, привалившись спиной к стене, и красные складки его одеяния казались потоками крови.

— Она выживет? — спросил Август. Моро улыбнулся правой стороной рта и устало завел глаза под веки. По красной ткани прошла волна.

— Я делаю для этого все, что могу, — ответил он. Нижняя губа лопнула, и по подбородку Моро потекла струйка крови. — Цветочник ударил ее Гвоздикой в тот момент, когда выбросил в щель в пространстве, но моя магия окружала ее, и Энтабет смог отбить удар.

Август вздохнул и сел рядом с джиннусом. Вспомнилось, что он оставил купленные у господина Машета кольца в пальто — от этого сделалось больно, хоть плачь. Моро снова усмехнулся и вдруг протянул Августу черную коробочку на раскрытой ладони.

— Это потерял?

Август кивнул и забрал коробку — не хотел, чтобы джиннус к ней прикасался. Кольца были тем личным, почти интимным, до чего могли дотрагиваться только Август и Эрика.

— Я даже не удивляюсь, — сказал он. Лицо Моро сделалось тоскливым.

— Это не магия. Забрал их у тебя в холле библиотеки.

Щелкнула крышка. Сверкнули аметисты, и Август заметил, что лапы паука стали двигаться еще быстрее. Он надел свое кольцо на безымянный палец и глухо спросил:

— Это существо может опуститься ниже?

Моро задумчиво посмотрел на кольцо для Эрики, и по его лицу пробежала тень.

— Может, — неохотно ответил он и махнул рукой в сторону паука. — Вставай.

* * *

Эрике казалось, что она горит. Все тело было объято пламенем, и она тонула в рыжих лепестках, не чувствуя ничего, кроме боли. Вспомнились рассказы священника о том, как грешники горят в адских кострах — значит, Эрика все-таки оказалась в аду. «Энтабет не справился, — мысль, скользнувшая по краю сознания, была усталой и обреченной. — Гвоздика меня испепелила».

— Тихо, тихо, — вдруг негромко окликнул голос Моро, и Эрика почувствовала прохладное прикосновение ветра к лицу. Ей сразу же стало легче: Моро здесь, он ее не бросил, значит, все еще можно исправить. Даже в аду можно найти надежду.

— Боль…но, — прошептала Эрика и почувствовала, как по иссушенной коже щеки скользнула слеза.

— Потерпи, маленькая, потерпи еще чуть-чуть, — ласково произнес Моро, и Эрика услышала музыку: далекую и тихую, похожую на колыбельную. Кот ходил по лавочке, сны носил на палочке, а я серому коту за работу заплачу… Ее никто и никогда не называл маленькой, ее никто не жалел, кроме Моро и Августа…

Эрика плакала и уже не чувствовала слез. Жар отступал: его вытесняла тихая, но уверенная прохлада, похожая на утренний ветер у моря — и облака, белые, розовые и золотые, плыли над ней в синей тьме, как фрегаты.

«Это не ад, — подумала Эрика. — Моро со мной, значит, мы оба в его лампе».

Потом пришло зрение — и первым, что увидела Эрика, когда глаза перестали гореть, был черный сгусток дыма, в котором проступали очертания чудовищного паучьего брюха: десятки складок и трещин, старые шрамы, клочья грубой шерсти. Из дыма проступали многосуставчатые лапы — грубые, исцарапанные, с металлическими когтями, которые крутили и вертели Эрику так, как паук вертит муху, пеленая ее в паутину.

Страх парализовал Эрику так, что она даже закричать не смогла. А потом она увидела свою правую руку — сломанная лучевая кость выглядывала из-под вспоротой кожи, наливавшейся красным и черным, пальцы торчали словно ветки, нелепо изломанные под самыми разными углами. «Господи, я же не смогу играть, как же я буду играть вот этим…» — обреченно подумала Эрика. Дымный паук — да пустяки, она потеряла музыку! Она потеряла свою жизнь!

Ее бросило в холод и тут же накрыло жарой. Горло стянуло спазмом, сердце забилось так, словно пыталось вырваться.

— Господи, нет, нет! — закричала Эрика, не сводя взгляда с изуродованной руки, и тогда к черной тьме скользнуло красное облако — раскрылись огромные крылья, опустились складками торжественного одеяния, мелькнуло бледное лицо с темными глазами-колодцами, и Эрика ощутила прикосновение теплых пальцев к лицу.

— Не бойся, просто потерпи, — произнес Моро. Его голос был спокойным и мягким, и Эрика, дрожавшая от страха своей потери, вдруг расслабилась. — Осталось совсем немного. Я восстановлю твою руку, ты сможешь играть.

Сейчас, когда Моро был рядом в своем истинном виде, Эрике было одновременно жутко и спокойно: она не понимала, как такие разные чувства до сих пор не разорвали ее на части. Существо, которое дымилось в красном мареве, не могло бы служить человеку — люди для него были пылью под ногами.

— Ты не пыль, — откликнулся Моро и провел ладонью по лицу Эрики, закрывая ей глаза. — Ты проводник и голос бога. Спи, скоро все кончится.

И Эрика скользнула в сонную тьму, в которой по-прежнему играла далекая колыбельная и над тихим утренним морем плыли громады кучевых облаков. Возможно, такие песни мамы пели детям в стране пустынь и красных закатов, на родине Моро. Эрика знала только одно: когда она поправится, то обязательно запишет ее и сыграет. Она возьмет эту музыку, словно птицу, и выпустит ее в мир.

Потому что в мире должны быть не только жестокие убийцы, жаждущие власти. Мир был достоин любви и счастья.

Она очнулась тогда, когда ее правую руку взяли в теплые человеческие ладони, и что-то металлическое мягко охватило безымянный палец. Прикосновение не вызывало боли, и Эрику накрыло соленой волной прозрачной детской радости. Она будет жить и играть! Музыка не оставит ее!

Она была так счастлива только в день своего первого концерта, когда огромный зал с трепетом ловил каждый звук, а потом Эрик Штольц вышел из-за рояля и утонул в аплодисментах, восторгах и любви. Воспоминание о том счастливом дне согрело ее, и Эрика окончательно поверила в то, что будет жить и творить.

— Эрика, — позвали ее. Август? Он тоже здесь? Но как?

Эрика открыла глаза. Паучиные лапы держали ее низко-низко, почти у белого пола. Рука, которую она видела изувеченной, теперь была полностью здорова, без малейшего следа переломов и синюшной отечности — и Август осторожно держал ее в ладонях. Потом Эрика увидела золотое кольцо с аметистом и подумала, что хочет дать только один ответ.

— Да, — выдохнула она, не сводя с Августа глаз. Он выглядел усталым и изможденным, он волновался за нее так, что Моро, несмотря на всю свою нелюбовь и презрение, впустил его в лампу.

Он любил ее. Не за музыку, не за славу — просто потому, что она была.

— Давай будем вместе, — с надеждой произнес Август и осторожно, словно боялся сломать или причинить боль, прикоснулся губами к ее руке. — Давай просто будем, пока мы можем.

— Давай, — ответила Эрика. Ей казалось, что она летит. Ей хотелось, чтобы эта минута, которая действительно сделала двоих единым целым, длилась вечно. Должно быть, паук почувствовал ее волнение, потому что ноги задвигались быстрее, и дымная тьма принялась подниматься. Эрика считала секунды: вот Август еще держит ее руку, он держит — и вот выпускает… Это было давящее, призрачное ощущение.

Аметист на ее пальце горел ровным сиреневым огнем — и этот свет разгонял тьму и чудовищ в ней. «Я ведь не смогу носить его», — сокрушенно подумала Эрика, и свет обрел тихую мягкость ночника в детской спальне.

— Цветочник это Александр Геварра, — сказала Эрика, глядя в черные складки паучьего брюха, которые тяжко нависали над ее лицом. Сейчас она не видела Августа — но знала, что он нахмурился, не понимая, о чем она говорит, и не веря в ее слова, и привычным движением запустил руку в волосы и дернул несколько раз.

— Эта сволочь сдохла в прошлом году, — ответил Август, но его голос прозвучал неуверенно. Он считал, что его прошлое надежно погребено и больше не объявится — но все это время оно было совсем рядом и выжидало момент, чтобы напасть. Эрика всем своим внезапно вспотевшим телом ощутила ту волну страшных чувств, которая накрыла Августа.

— Он живее всех живых, — откликнулась она. — У него огромная лаборатория для производства артефактов. Я видела там все, что нужно для создания Гвоздики. Ничья магия, кроме его собственной, там не действует. Я утратила мужской облик сразу же, как только Геварра меня туда выдернул.

В горле пересохло. Крючья на концах лап подхватили Эрику и перевернули лицом вниз, так, чтобы она могла видеть и Августа, и Моро. Оба запрокинули головы и смотрели на нее, одеяние Моро стелилось по полу, и Эрике казалось, что от него поднимаются струйки дыма. Спину защекотало, словно паук принялся зашивать разорванную кожу.

Эрике не хотелось думать об этом.

— Он убивал потому, что Энтабет не может жить в мертвом теле, — продолжала Эрика. Ей столько всего надо было рассказать, что мысли стали путаться, и голову наполнило болезненным звоном. — Геварра убивал хранителей и пытался перехватить артефакт на выходе, потому что он тоже слышал его зов. Но пока Энтабет умудрялся не даться ему в руки.

— А та музыка? — спросил Август. Его лицо по-прежнему наполняла растерянность и непонимание. — То явление на Малой Лесной?

— Это было призывом, — ответила Эрика: эта мысль возникла в ее голове ниоткуда. — Энтабет позвал тех, кто мог откликнуться и принять его. В первый раз это была простая музыка, ее и услышала Лавин Подснежник, только она одна. Потом Энтабет решил действовать масштабнее.

Самые разные люди. Проститутка, редактор, полицейский, торговка пирогами, совсем маленькие близнецы, ссыльный революционер. Они думали, что может объединять их — а это было простое желание спасать то, что не должно попасть в руки зла. И для этого не надо было быть кем-то особенным. Какая это, по сути, редкость — просто добрые порядочные люди.

— Хуже всего то, что у Геварры есть заказчик, — от прикосновений паука тянуло в сон, и Эрика боялась, что заснет прежде, чем все расскажет. — Уверена, что это принц Патрис, я заметила его почерк в одной из бумаг на столе. А совсем плохо то, что Геварра в ярости. Мы сумели взбесить его, и он наделал ошибок.

Горло снова наполнило сушью. Во взгляде Августа Эрика увидела злой холодный огонь, словно он вдруг принял очень важное решение и не собирался от него отступать.

— О чем вы говорили? — голос Августа прозвучал мягко, но в нем слышались далекие грозные нотки. Его самый страшный враг был жив, и у Августа наконец-то появился шанс отомстить ему за все, что он пережил по милости Геварры.

И Эрика собиралась встать рядом и подавать ему оружие.

— Он был сама любезность, — ответила Эрика. — Предложил отдать ему Энтабет по собственной воле, я отказалась. У него был и второй вариант — вернуть все, как было. Мои родители были хранителями Энтабета и хотели отдать меня в жены Геварре, чтобы артефакт… — Эрика кашлянула, и паучьи крючья вновь перевернули ее лицом вверх. — Чтобы его хранила уже наша семья.

Моро, который до этого хранил строгое, почти торжественное молчание, презрительно усмехнулся.

— То есть, взять вас в жены? — ухмыльнулся он, и Эрика обратила внимание, что Моро перешел на «вы». Она снова не видела Августа, но снова поняла, что он побледнел и медленно сжал и разжал кулаки, словно представлял, как прогуляется ими по лицу и ребрам полковника.

— Вот именно, — откликнулась Эрика. — Я отказалась. Люди, которые способны на такие преступления, не имеют права управлять миром. Тогда Геварра вышвырнул меня в щель в пространстве и бросил вслед Гвоздику.

Лапы паука вдруг разжались и выронили Эрику в руки Моро. Тот легко подхватил ее, заботливо поставил на ноги и смахнул с плеча невидимую соринку. Эрика вдруг поняла, что совершенно обнажена — дьявольщина, почему она не заметила этого раньше! Моро понимающе прикрыл глаза и провел ладонями по плечам Эрики: рядом с ней сгустился туман, и из него возник концертный костюм Штольца, который был слегка велик Эрике.

Она вздохнула с облегчением. Взгляд Августа, который он бегло бросил на Моро, был ревнивым и тяжелым.

— Нам нужно решить, как действовать дальше, — невозмутимо произнес Моро. — Давайте думать.