Глава 9. Новый хозяин артефакта

Теперь, когда Эрика полностью исцелилась и от страшных увечий не осталось и следа, Августу стало легче. Намного легче, даже голова закружилась — и следом за этой легкостью пришла такая жгучая ненависть, что у него на мгновение потемнело в глазах. Моро скользнул по нему оценивающим взглядом и одобрительно усмехнулся. Усмешка Августу не понравилась. В местах с более простыми и примитивными нравами за такой усмешкой обязательно последовал бы вопрос: «Чо скалишься, рыло?»

Геварра был жив. Геварра осмелился поднять руку на Эрику. Решение, которое пришло Августу в голову, было каким-то спокойным и очень правильным, несмотря на то, что он почти горел от злости.

— Я ведь тоже слышал музыку, — сказал Август и, осторожно взяв Эрику за руку, добавил: — Ты можешь отдать мне артефакт?

Теперь Моро смотрел на Августа так, словно убедился, что тот успел полностью раздружиться с головой. Эрика тоже выглядела удивленной, но она, кажется, понимала, куда он клонит.

— Мы в лампе, — промолвила Эрика и с испуганной надеждой посмотрела на Моро. Августу показалось, что белый мир вокруг них на мгновение померк, и откуда-то издалека донесся тихий шум невидимого моря и возгласы чаек. — Жан-Клод, но ты ведь можешь стереть Геварру из мира! Просто сделать так, что его не станет! Раз его уже считают мертвым…

Август усмехнулся. Нет, это было бы слишком просто. У принца Патриса найдутся новые слуги, и хранители Первого артефакта никогда не будут в безопасности. В эту минуту ему казалось, будто вся его жизнь сделалась распахнутой настежь дверью, и он должен был закрыть эту дверь, чтобы жить дальше.

— Эрика, — произнес Август, стараясь говорить мягко и чувствуя, как все в нем кипит. Это была та ярость, которая бросала людей прямо в объятия своей смерти, это было то чувство, которое заставляло рвать врага руками и вгрызаться в его горло, подобно дикому зверю. Август несколько раз видел такое в Левенфоссе еще до мятежа и удивлялся этому чувству. Оно казалось ему слишком нечеловеческим, запредельным.

А теперь вот испытал его сам. Геварра был жив — что ж, тем лучше.

— Эрика, отдай мне артефакт, — попросил Август и протянул было руку к девушке, но тотчас же опустил ее. — Я тоже слышал музыку, я могу принять его. А потом я отправлюсь к Геварре… и убью его. И все кончится. Если ты думаешь, что я не верну Энтабет — я верну, как только ты скажешь. Клянусь.

Эрика смотрела ему в лицо — мучительно, неотрывно, словно пыталась прочесть его мысли.

— Я хочу тебя спасти, — негромко добавил Август. — Потому что Геварра придет за тобой сразу же, как только узнает, что ты жива. Возможно, он тебя уже ищет.

Моро нервно ухмыльнулся — ему понравилась мысль о встрече Августа и Геварры и то, что эта встреча просто обязана была закончиться гибелью анатома. «Это мы еще посмотрим», — подумал Август, и джиннус нахмурился и заметил:

— Я чувствую дальние волны. Нас с вами и в самом деле ищут, просматривая движения магических полей.

— Разумеется, ищут! — воскликнул Август. — Эрика выжила, Энтабет у нее, а Геварра не из тех, кто остановится на полпути. Слушай, — он обернулся к Моро и медленно произнес, пытаясь как можно четче сформулировать ту далекую мысль, которая пришла к нему и заставила дрожать. — Раз уж ты способен менять мир, то сможешь сделать так, чтобы Энтабет был мифом? О нем не забудут, это слишком важная вещь, чтобы взять и забыть… но пусть его считают древней легендой, а не реальным артефактом. У тебя хватит сил на это?

Моро оценивающе прищурился, и Августу показалось, что он впервые увидел его по-настоящему — не как надоедливую муху, которая набралась наглости кружить возле Эрики, а как того, кто готов отдать за Эрику жизнь.

— Ты просто хочешь отомстить за себя, — ухмыльнулся Моро, и Эрика сказала с ним в один голос:

— Нет, он убьет тебя!

Августу вдруг сделалось весело. Это была какая-то светлая бравада, которая заиграла в его голове пузырьками южного шипучего. Убьет? Да, они в разных весовых категориях, полковник сроду ничем не болел и хорошо питался, он одной левой завалит ссыльного анатома — в этом не было никаких сомнений. И в то же время Август чувствовал какой-то душевный подъем, тот, который можно было бы назвать вдохновением.

Его вела сила, которая была сильнее Геварры и смерти.

— Да, я хочу отомстить, — согласился Август. Казалось, Эрика сейчас превратилась во взгляд — наполненный таким страхом, что Августу становилось не по себе. За него никто и никогда не переживал и не волновался, никому и дела не было, жив он или нет. Это было странное ощущение. — И я не умру, потому что ты мне поможешь.

Ноздри Моро неприятно дрогнули, однако он все-таки ответил:

— Хорошо, я что-нибудь придумаю.

— Эрика, — с прежней мягкостью произнес Август. — Ты можешь отдать мне Энтабет?

Он только сейчас понял, что, возможно, просит ее о невыполнимом. Первый артефакт был сверхценностью для своих хранителей. Эрика получила его только вчера, а уже сегодня готова была умереть за него, но не отдать в руки Геварре. И ее родители предпочли пройти через пытки и мученическую смерть, но сохранить свое сокровище.

А тут вдруг Август просит отдать его по доброй воле.

— Не знаю, — прошептала Эрика. — Август, ты…

— Я хочу спасти тебя, — твердо ответил он. — И уничтожить эту гадину. Позволь мне сделать это.

Эрика взяла его за руки — ее пальцы были холодными. Август краем глаза заметил, какую рожу при этом скорчил Моро — видимо, это было главным оружием против джиннуса: просто находиться рядом с предметом его обожания.

— Хорошо, — Август не сразу поверил в то, что услышал. — Хорошо, я отдам тебе Энтабет. Он сейчас сказал, что не имеет ничего против. Но, Август, пожалуйста… Выживи. Просто выживи и вернись.

Августу сделалось жарко. По спине поползли струйки пота. Он вдруг подумал, что ярость и жажда мести толкают его туда, откуда он уже не выберется. Август и сам не понял, что уже какое-то время слышит тихий голос, который с упорством учителя, что пытается втолковать элементарную вещь нерадивому ученику, повторяет снова и снова:

— Ты уверен, что эта ноша по твоим плечам? Ты действительно уверен, что готов нести ее?

Белое сияние лампы вдруг померкло. Невидимый кулак ударил Августа в грудь так, что он отлетел в сторону и какое-то время не мог дышать от боли. Где-то далеко-далеко вскрикнула Эрика, и ее голос растаял в соленых брызгах воды.

Теперь кругом было море. Бескрайнее, угрюмое, под низко нависшим свинцовым небом, оно дрожало и двигалось, оно жило, и Август, которого невидимая властная сила подняла почти к тяжелым брюхам туч, вдруг увидел белые соринки на воде — корабли. Одни из соринок вдруг выплюнули струйки белого пара, и внизу появился крошечный огненный светлячок, и вскоре за ним запылал второй, третий…

Августу казалось, что он слышит крики. Он чувствовал запах горящих кораблей и человеческой плоти, слышал рев ядер, а потом вдруг потерял опору и, оглушенный, выбитый из жизни, рухнул в воду и пошел ко дну.

«Левенфосс, — подумал Август. Падение ему привиделось — он по-прежнему парил в облаках и беспомощно наблюдал за тем, как расстреливают мятежные корабли. — Как я только не утонул там…»

— Ты уверен, что хочешь взять эту ношу? — спросил уже знакомый голос, не мужской и не женский. Август отстраненно подумал, что на самом деле сейчас наверняка валяется на белом полу в лампе Моро, а не летит над волнами своего прошлого. Стоит присмотреться получше, и можно будет увидеть крошечную точку в воде — контуженного человека, который и сам не понимал, как продолжал цепляться за какую-то деревяшку.

Тогда кругом была вода, и Август барахтался в ней, не слыша рева пушек и криков, и волны рядом с ним были красными от его крови. Потом его выловят и отвезут сначала в госпиталь, а на следующий день в тюрьму. Потом будет суд и утренняя встреча с полковником Геваррой.

Все было впереди.

— Ты думаешь, что слишком тяжел для меня? — спросил Август. Вот еще один светлячок вспыхнул среди свинцовых волн, еще один корабль загорелся. Августу показалось, что он слышит торжествующий смех победителей. Где-то далеко Геварра надевал свои перчатки, готовясь идти рядом с казнимым и скалиться, словно бешеный зверь, когда капли чужой крови долетят до его лица.

Он еще не знал о том, что благородная семья обнищавших Штольцев хранит величайшее сокровище в мире. Он еще не собирался делать щедрое предложение отцу Эрики.

— Ты хочешь отомстить или спасти Эрику? — поинтересовался Энтабет, и Августа повлекло в сторону, прочь от моря. Мелькнули тучи, проглянуло солнце, и все кругом залил свет. Август не видел Эрику и Моро, но чувствовал, что они рядом, и что Эрика держит его за руку.

— Я хочу, чтобы этой дряни больше не было, — ответил Август и вдруг почувствовал, что те двери, которые он совсем недавно представил перед собой, думая о своей жизни, начинают медленно закрываться. — Я хочу, чтобы больше не было убийств. А отомстить и спасти — да, тоже хочу. И не меньше. Я ответил на твой вопрос?

Какое-то время было тихо. Августу подумалось, что, должно быть, никто за всю историю не отдавал Первый артефакт по доброй воле.

Ему вдруг стало ясно, что это навсегда. Он будет хранить ту вещь, которая была создана Господом и до сих пор помнит тепло его рук. Августу сделалось не по себе: он понял, насколько высока и страшна эта честь.

И он точно знал, что готов принять ее и нести до конца.

— Да, — услышал он и почувствовал тепло, которое разлилось в его груди. — Ты ответил. Знаешь, это и есть высшая любовь. Хотя тебя это пока еще смешит.

Свет исчез. Август увидел, что стоит на пороге своего столичного дома — кругом была свежая цветущая весна, и яблони в саду стояли, словно невесты, укутанные в невесомые облака фаты. В воздухе плыл сладкий аромат цветов, и каждый вдох был как глоток воды.

В доме давно жили другие люди, но сейчас, ранним майским утром, все еще спали, и Август мог представить, что дом по-прежнему ждет его. Он стоял, не в силах сделать шага и отвести взгляд. Он узнавал каждую пылинку, каждый камешек, каждую ветку в саду. Он смотрел и понимал, что его путь наконец-то завершен.

Он вернулся к самому себе. Он вернулся туда, где у зла не было власти.

— Прими меня, — сказал Энтабет. — Прими меня.

Над крышей показалось солнце.

* * *

Первым, что услышала Эрика после того, как золотой свет, окружавший их, иссяк, был радостный возглас бургомистра:

— Хвала Господу! Живы!

И ее тотчас же сгребли в такие крепкие объятия, что Эрика на несколько мгновений перестала дышать. Пожалуй, так медведь мог бы заламывать свою жертву. Впрочем, Говард почти сразу же понял, что может нанести не меньший ущерб, чем падение на рояль, выпустил Эрику и проникновенно произнес:

— Вы и правда живы и здоровы, Эрик! Я очень рад!

В его глазах светились слезы.

— Жива, — улыбнулась Эрика. — Все в порядке.

Августу, которого лампа выплюнула следующим, досталось даже больше Эрики: бургомистр не считал анатома слабаком, не церемонился с ним и обнял так, что Эрике послышался хруст.

— Дружище! Живой!

Она отошла чуть в сторону, к полицейским, которые стояли у стены с таким ошарашенным видом, что невольно делалось смешно. За окнами кабинета Кверена царила снежная тьма, в свете фонарей порхали клокастые снежинки, и где-то в своей лаборатории полковник Геварра вновь почувствовал Первый артефакт.

Эрика машинально дотронулась до груди. Должно быть, это было похоже на роды: ты носишь в себе что-то важное, а потом оно тебя покидает, и остается пустота — со временем она уйдет, но сейчас там, где раньше был Энтабет, царил холод. Она провела совсем немного времени с Первым артефактом, но сейчас чувствовала себя осиротевшей.

Неудивительно, что ее родители предпочли умереть, чем рассказать полковнику о тайнике в спальне. Энтабет не всегда занимает человеческое тело, иногда ему хочется побыть одному. Сколько же ночей Эрика провела, не зная, что совсем рядом, за шкафом, находится величайшая святыня…

Он не мог не прийти к ней. Так было суждено. Должно быть, то, что Эрика по своей воле отдала артефакт, тоже было судьбой.

«Возьми себя в руки, — подумала Эрика. — Нужно собраться, я слишком растеряна».

— Как вы, господин Штольц? — Фирмен осмелел настолько, что подал голос: остальные стражи порядка смотрели на Эрику, словно на ожившего мертвеца. Неудивительно, если совсем недавно они видели ее переломанной и с разбитой головой.

— Рояль жалко, — сказала Эрика. Погибший рояль действительно было жалко до слез — Эрика горевала по нему, как по утраченному другу. Лицо Краунча дрогнуло.

— Лихо он вас швырнул, — произнес он и негромко добавил: — Ничего, достанем суку. Не с теми он связался.

Эрика вспомнила, как Геварра обозвал эверфортских полицейских сельскими держимордами, и подумала, что полковник никогда так сильно не ошибался. Должно быть, он просто не мог предположить, что в них найдутся и сила, и решительность, и отвага.

Тем временем лампа подпрыгнула на столе Кверена и выпустила струйку красного дыма. Полицейские попятились и дружно дотронулись до висков жестом, отпугивающим нечистого. Дым сгустился и повис почти непроницаемой завесой, а затем послышался хлопок, завеса растаяла, и в кабинете появился Моро.

Все вздохнули. Даже Кверен, который по чину держался увереннее и смелее подчиненных, вздрогнул и что-то пробормотал. Зато бургомистр не оробел — подошел к Моро и решительно пожал ему руку.

— Значит, не артефактор? — спросил он. Моро ухмыльнулся и ответил:

— Ну… не совсем. Немножко могу.

— Видели мы ваше «немножко»! — одобрительно произнес Говард, продолжая сжимать своими лапищами руку Моро. — Невероятно! Ну и силища! Это ведь вашими заботами господин Штольц жив и здоров? Потрясающе!

Моро смущенно отвел взгляд в сторону.

— Да, это все моя работа, — кивнул он, и бургомистр поинтересовался уже намного серьезнее:

— Считай, весь город видел, как господина Штольца убили. Как вы забрали его в лампу. Что сказать людям, как объяснить все это? Там внизу пресса караулит, и народ за забором стоит.

И сразу стало понятно, что в эту минуту настоящая сила не за хозяином города, а за джиннусом из лампы — его непритязательный облик больше никого не обманет. Вот, должно быть, девицы госпожи Аверн поражены! Они и подумать не могли, кто на самом деле их герой-любовник, зато теперь им до старости хватит разговоров о том, кто делил с ними постель.

— Скажите правду, — Моро попробовал выдавить самую обаятельную из своих улыбок, и у Эрики побежали мурашки по спине. — Что я дух, заключенный в лампе, который верно служит своему господину. И в «Зеленый огонек» зайду сразу же, как дела позволят, уж больно там девицы хороши. Вот.

Все расхохотались, и напряжение последних часов стало угасать. Эрика вдруг поняла, что все это время избегала смотреть на Августа — просто стояла, опустив голову, разглядывала острые носы ботинок, слушала, как негромко перешептываются полицейские.

Она и сама не знала, что встало между ней и Августом — преграда была тонкой, едва уловимой, но она была, и Эрика не могла просто отвернуться от нее и сказать, что ничего не изменилось, и все в порядке. На мгновение Эрике сделалось стыдно. Август отправился за ней в лампу, он забрал у нее Энтабет, чтобы Геварра больше не причинил ей вреда, он готов идти на смерть — а она не могла поднять голову и посмотреть ему в лицо.

Теперь он владел тем, что имело величайшую ценность. Тем, что Эрика носила в себе. Возможно, все дело было именно в этом.

— Что ж, договорились! — бургомистр наконец-то отпустил руку Моро, похлопал Августа по плечу и шагнул к дверям. — Тогда я выйду, людей успокою…

— Подождите, — перебила его Эрика. — Мне нужно рассказать о том, что со мной случилось перед концертом. Это важно.

Бургомистр послушно вернулся туда, где стоял раньше. Моро прикрыл глаза, готовясь слушать. Полицейские, кажется, даже дышать перестали, настолько тихо сделалось в кабинете.

— Цветочник — это полковник Александр Геварра, — сказала Эрика, по-прежнему не глядя в сторону Августа. — Вы, я полагаю, слышали о нем от доктора Вернона и представляете, что это за человек. Он считается мертвым, и я полагаю, это часть плана принца Патриса. Геварра работает именно на него, мы с вами оказались правы. То, что он ищет, это не просто Ползучий артефакт. Это Энтабет. Слышали такое имя?

Кто-то из полицейских испуганно охнул. Мавгалли очень неравнодушно помянул мать и перемать. Говард совершенно по-медвежьи покачал взлохмаченной головой.

— Это Первый? — спросил Бран. — Тот, который из Божьих рук вышел? А потом от него пошли остальные артефакты, да?

Эрика кивнула.

— Именно. Энтабет дает неограниченную власть над материальным миром, и принц начал на него охоту сразу же, как только узнал, что это не миф и не сказка, — продолжала она. Краем глаза Эрика увидела, как Август двинулся было в ее сторону, но остановился, словно почувствовал невидимую преграду между ними. — Мои родители хранили его и погибли. Их убил Геварра, пытаясь завладеть артефактом. Эрика ни в чем не виновата.

В горле пересохло. Эрика устало провела рукой по лицу, и ей вдруг мучительно захотелось развернуть время вспять и никогда не приезжать в Эверфорт.

— Надо, чтобы об этом узнали, — решительно произнес Кверен. — Надо вернуть вашей сестре доброе имя, она и так слишком долго была опороченной.

Эрика усмехнулась и махнула рукой. Честный подход полицмейстера растрогал ее.

— У нас есть дела поважнее, Макс, — ответила она. — Но спасибо вам за вашу порядочность, я действительно признателен. Энтабет сейчас находится у доктора Вернона, и Геварра придет за ним. Он тоже слышал ту музыку и надеется, что артефакт все-таки выберет его.

Полицейские презрительно ухмыльнулись. Эрика наконец-то смогла пересилить себя и посмотрела на Августа. Тот выглядел бледным и больным, но теперь в нем было что-то, делавшее ссыльного циника кем-то очень высоким и важным. Артефакт, который ушел к Августу, был здесь не при чем. Август наконец-то сделался тем, кем был всегда.

Героем.

«Пожалуйста, — подумала Эрика. — Пожалуйста, выживи. Мы оба знаем, что ты победишь эту дрянь… но выживи».

— Понятно, — кивнул Кверен. — Что ж, пусть приходит. Мы устроим ему достойную встречу.

Моро, который до этого хранил молчание, скептически ухмыльнулся и ответил:

— Он поменял тактику. Теперь не нападает сам, а забирает хранителя в свою лабораторию, как было с моим господином. А там не действует никакая магия, кроме его собственной, так что я вряд ли смогу вооружить доктора Вернона своими артефактами.

Все посмотрели на Моро настолько потрясенно, словно его признание выбило у всех дух. Невероятное существо, дух, способный оживлять мертвых, внезапно расписался в своем бессилии. Бургомистр задумчиво поскреб затылок и уточнил:

— Совсем не действует? Вообще? А как вы это поняли?

— Не сработал мой защитный артефакт, — сообщила Эрика и продемонстрировала серебряную пластинку. — Магия Моро защитила меня только тогда, когда я вылетел в провал в пространстве. Место, в котором работает Геварра, полностью изолировано от любых воздействий, это вообще-то нормально в таких лабораториях…

Говард понимающе кивнул и сказал, обернувшись к Августу:

— Что ж, будем воевать по старинке. Надеюсь, у нас еще есть время, чтобы тебя вооружить.

* * *

Когда прикасаешься к чему-то по-настоящему важному, когда принимаешь его в себя, то ты уже не будешь прежним. Теперь Август это знал, и от этого знания ему было одиноко. Энтабет, который поселился в нем, никак не напоминал о себе, но Август все равно ощущал его в себе — это было непривычное знобкое чувство.

Август прекрасно понимал, что Геварру ему не победить. У полковника была отличная физическая подготовка, он никогда не умирал от отека легких и прекрасно питался. К тому же у него имелся боевой опыт, который, в отличие от опыта редких пьяных драк Августа, мог ему пригодиться. Профессионал всегда раскатает любителя, в этом нет никаких сомнений. Вопрос лишь в том, завершит ли он бой одним ударом, или же покрасуется и вымотает соперника перед тем, как убить.

И артефакты, которыми мог бы оснастить его Моро, не подействуют в лаборатории полковника. Все было безнадежно.

Это была настоящая авантюра — надеяться, что он сможет победить Геварру в честном бою. Август всегда считал себя достаточно разумным человеком, чтобы не ввязываться в безнадежные предприятия, но сейчас все его благоразумие куда-то ушло и не подавало признаков жизни. Им овладело энергичное нетерпение, которое повторяло: скорее бы, скорей!

Август и сам не знал, откуда оно взялось — но оно было правильным.

— Как говорил наш прежний полицмейстер, господин Данвин, артефакты хорошая штука, но пистолет все-таки понадежнее будет. Не особо он верил в магию, — сказал Кверен, открывая сейф и вынимая большой плоский футляр. Щелкнул замок, открылась крышка, обнажая черные бархатные гнезда, и Август уважительно покачал головой. Многозарядный пистолет на шесть выстрелов, несколько маленьких изогнутых лезвий, которые, должно быть, следовало бросать в противника, и хищно блестящий стилет, в желобках которого желтел густой яд дальневосходных змей.

Моро, который стоял рядом, заглянул в футляр и уважительно покачал головой, оценив содержимое. Кверен важно улыбнулся — беззвучная похвала духа из лампы была ему приятна.

— Хорошее оружие, — одобрительно произнес Август. — Надеюсь, я смогу его зацепить хотя бы разочек.

Кверен и остальные полицейские, которые по-прежнему толпились чуть поодаль, посмотрели на Августа так, что он счел нужным объясниться:

— Господа, ну я же не боец и не солдат! Меня всегда учили лечить людей, а не наносить им увечья!

Моро ухмыльнулся.

— Не верьте ему, он ножом работает — всем на диво. Хотите, брюхо покажу? Располосовал меня у госпожи Аверн, теперь хоть не раздевайся! — сообщил он настолько цинично и насмешливо, что все дружно расхохотались.

Август тоже улыбнулся. Кверен развернул к нему футляр с оружием и сказал:

— Забирай. И держи все при себе так, чтобы в любое время мог дотянуться.

Август осторожно вынул одно из лезвий. Тусклый свет лампы скользнул по металлу, и Августу показалось, что лезвие улыбается — только эта улыбка никому не сулила ничего хорошего. Так ясно и светло могла бы улыбаться смерть. Так улыбался Геварра, когда шел рядом с Августом сквозь строй — хищно и радостно, не желая сдерживать того ледяного зверя, который жил в его душе.

— Дальневосходный метательный коготь, — со знанием дела произнес Кверен. — Очень острый. Всегда возвращается к тому, кто его бросил. Попробуй не оцарапаться, говорят, его тянет на кровь.

Август тоже улыбнулся. К когтям прилагались мягкие кожаные чехлы, и, разместив в них улыбающиеся лезвия, он вдруг почувствовал себя защищенным. Теплый огонек, который возился в правой стороне груди, вдруг напомнил о себе — дрогнул, раскрыл крылья, и это было той надеждой, которая не умирает даже в самые отчаянные минуты.

— Спасибо, Макс, — ответил Август, стараясь не спугнуть то тепло, что шевелилось в нем. Он неожиданно почувствовал, что все люди, стоявшие в кабинете Кверена, вдруг отодвинулись от него — их словно бы отделила невидимая, но вполне ощутимая пелена.

Август с неожиданной горечью подумал, что это правильно. Теперь он нес огромную ношу — и даже Штольц, который держался рядом с верным Моро, избегал смотреть на него. Дьявольщина, он только сейчас это заметил, только теперь скользнул взглядом по опущенной растрепанной голове и мягким очертаниям профиля — а раньше ловил каждый взгляд, каждое движение…

Теперь в его жизни было нечто намного важнее всего, чем Август дышал и жил раньше — даже важнее тех колец с аметистами, которые они с Эрикой надели в лампе. «Я теперь сам по себе», — подумал Август и поинтересовался нарочито бодро, пытаясь стряхнуть серое марево тоски, внезапно окутавшее его, словно саван:

— И что теперь? Я могу идти домой?

Кверен неопределенно пожал плечами.

— Да вот я даже и не знаю. Если Геварра решит тебя выхватить отсюда, то мы вряд ли сумеем ему помешать…

— Мы можем отправить сообщение в столицу! — ожил Фирмен и, обернувшись к Штольцу, поинтересовался: — Там, в этой лаборатории, были окна? Вы что-нибудь заметили?

Штольц нахмурился, пожал плечами. «Она будет жить, — с грустью подумал Август. — Это самое главное, только это имеет значение». То, что несколько часов назад он шагнул за Эрикой в лампу, теперь казалось далеким и призрачным, как красивый добрый сон, который пришел когда-то в детстве, и теперь от него осталось лишь ощущение счастья, что было и ушло. Ему казалось, что Эрика чувствовала то же самое — она тоже избегала смотреть в его сторону.

Моро был доволен. Его это вполне устраивало. Если так пойдет и дальше, то его ненаглядная госпожа вместе с гениальной музыкой скоро снова будет принадлежать ему одному. Августа в дрожь бросило от этой мысли.

— Да, окна были, — кивнул Штольц. — Высокие окна, из которых были видны верхушки деревьев. А так… вечер, какие-то окна и фонари.

Фирмен нахмурился и пощелкал пальцами — похоже, наступал его звездный час.

— Если верхушки деревьев, то это здание в четыре этажа или в пять! — воскликнул он. — Вряд ли в столице много таких домов, где можно разместить производство артефактов? Возможно, это место на окраине, и его считают заброшенным или чем-то вроде того! Спишемся со столичными и попросим отправить туда наряд! Может, Геварру сцапают раньше, чем он нападет на доктора.

Решительно выпалив все это, Фирмен важно умолк и сложил руки на груди, но Кверен лишь покачал головой.

— Сдается мне, что там уже давно отданы другие приказы. Не думаю, что принц Патрис не подстраховался и не подумал о безопасности своего слуги.

Август не сдержал усмешки. Полковник Александр Геварра — и чей-то слуга? Он работал на принца только потому, что это было ему выгодно. И прекратил бы работу сразу же, как только завладел Энтабетом. Он ни с кем не собирался делить ту власть, которую ему дал бы Первый артефакт — жаль, что принц не понимал этого.

— Пожалуй, я поеду домой, — сказал Август. — Если я смогу убить Геварру, то вы об этом узнаете. И если нет — тоже узнаете, он этого не скроет.

Штольц и Моро отправились проводить его до дома. Снег сыпал густо-густо, и в нескольких шагах уже ничего нельзя было разглядеть. Свет фонарей казался светляками, которые запутались в непрозрачной сети, и дома были похожи на фигуры из черного картона, вырезанные для декораций кукольного театра. Город был тихим и спокойным, город потихоньку погружался в сон, и Августу вдруг подумалось, что он видит Эверфорт в последний раз. Скучный провинциальный городишко, в котором никогда ничего не происходит — и он вдруг стал для него настолько родным и важным, что в груди сделалось горячо. Когда они свернули в проулок, ведущий к дому Августа, то Штольц осторожно дотронулся до его руки.

Пальцы были холодными — такими, словно Моро не справился, и Геварра все-таки убил великого музыканта. Только теперь Август понял, что они молчали всю дорогу. Просто шли рядом через метель, не произнося ни слова.

— Постарайся выжить, — негромко сказал Штольц, и его голос внезапно дрогнул так, словно он с трудом сдерживал слезы — или желание снять кольцо Моро. — Пожалуйста, Август, постарайся выжить. Я хочу, чтобы ты вернулся.

Снова вспомнился первый день нового года, когда Август проснулся от удивительной музыки, которая словно была той тканью, из которой создается мир, и увидел Эрику за роялем — хрупкую, нежную, такую живую. Она была его сверхценностью — и она осталась ею. Какой бы артефакт Август ни хранил в себе, он никогда не отказался бы от Эрики.

Сейчас он знал, что и смерть с ухмылкой полковника Геварры не разлучит их. У смерти коротки были руки.

— Я тебя люблю, — сказал он так искренне, что почувствовал, как по телу бежит дрожь, и волоски на руках поднимаются дыбом. — Эрика, я очень тебя люблю. Ты мне веришь?

Эрика — теперь он видел ее мягкие черты, туманом проступавшие сквозь лицо Штольца, взяла его за руки, и некоторое время они стояли так, глядя друг на друга. Незримая завеса, что разделяла их, исчезла. То ли Август привык к тому, что теперь в нем Первый артефакт, то ли Эрика смирилась с тем, что утратила Энтабет.

Он вдруг почувствовал себя молодым и свободным. Он вдруг стал тем, кем всегда хотел стать.

— Верю, — ответила Эрика, не сводя с него глаз. — Август, я…

Она замолчала, не в силах ничего сказать, да слова были и не нужны. И они стояли просто так под снегопадом, чуть поодаль хмуро топтался Моро, и снежный мир был огромным и в то же время таким тесным, что трудно было дышать.

— Я буду ждать тебя, — наконец, сказала Эрика. — Я дождусь.

Эти слова звучали в его ушах, а губы горели от прощального поцелуя, когда Август вошел в подъезд. Старую лестницу тускло освещала маленькая лампа, которую оставила служанка, чтобы барин не навернулся на ступеньках, возвращаясь впотьмах. Сунув ключ в замочную скважину, Август вспомнил, что говорил безумный Виньен Льюис о Цветочнике: он ненавидит вас и считает, что вы не заслужили легкую смерть.

В ту же минуту Август рухнул куда-то вниз. На мгновение ему сделалось холодно, а потом холод сменился жаром и болью в коленях — проморгавшись, Август увидел перед собой мраморные плиты пола. Мрамор был дорогим, с золотыми прожилками — таких полов и быть не могло в его скромном приюте ссыльного.

Августу стало страшно. Одно дело мечтать о мести, и совсем другое — встать лицом к лицу со своим главным врагом.

— Так-так-так, — услышал он знакомый голос полковника Геварры. Этот голос звучал в его снах почти каждую ночь, но теперь Август не спал, и в этом крылась какая-то замогильная жуть. — Значит, доктор Вернон. Добро пожаловать, Август, рад вас видеть!

Август поднял голову и увидел Геварру. Со времени их последней встречи полковник нисколько не изменился: та же холодная ярость в глазах, тот же облик рафинированного джентльмена, за которым скрывается чудовище, тот же зверь, который жадно лакает чужую кровь.

— Отлично выглядите для мертвого, — сказал Август и сам удивился тому, с каким спокойным равнодушием прозвучал его голос. Геварра усмехнулся и протянул руку.

— Благодарю вас, доктор. Вставайте, не стесняйтесь.

Рука была теплой, крепкой и холеной. Август оперся на нее и поднялся на ноги.

* * *

— У вас все хорошо, как вижу?

Самым пугающим сейчас было то, что Геварра держался так, как и положено держаться благородному человеку, к которому пришел гость — деликатно и вежливо, без малейшего намека на грубость или злобу. Август огляделся: если заклинание выдернуло Эрику в лабораторию, то Августа принесло в библиотеку — просторную, светлую, с множеством книг по артефакторике на полках бесчисленных стеллажей. В окно действительно было видно верхушки деревьев и свет в соседних домах, но Август не узнавал эту улицу. Возможно, Фирмен был прав: какая-то столичная окраина — вот только дом Геварры не был заброшен: слишком ярко горят лампы, слишком чисто вымыты окна.

За окном шла обычная человеческая жизнь, а Август стоял рядом с безжалостным серийным убийцей. Это было жутко и неправильно. Это было похоже на страшный сон, в котором невозможно пробуждение.

— К сожалению, у вас тоже все в порядке, — парировал Август, и Геварра усмехнулся.

— Как спина? — спросил он, и за его доброжелательным взглядом внезапно оскалилось ледяное зло. — Честно говоря, я был уверен, что вы сдохнете в том госпитале от отека легких. Очень удивился, когда этого не случилось.

— Не сдох. Хотя вы старались.

Геварра прикрыл глаза, кивнул, и на его губах появилась мечтательная, почти девическая улыбка, словно воспоминание было непередаваемо приятным, и он готов был все повторить.

— Энтабет у вас? — деловито осведомился полковник. Август кивнул.

— Да, Эрика отдала его.

Геварра кивнул и прошел к одному из стеллажей. На полке стояла серебристая кювета, в которой вызревала сверкающая пластинка артефакта — при одном взгляде на нее у Августа сделалось холодно в груди. Геварра аккуратно выцепил артефакт — за ним потянулись тонкие нити густой полупрозрачной жидкости — и усмехнулся.

— Неужели! Впрочем, иногда любовь творит удивительные вещи. Вы ведь любите ее?

Он говорил вроде бы спокойно и учтиво, но от каждого его слова веяло таким студеным ветром, что Август с трудом сдерживал порыв броситься бежать — просто понимал, что далеко не убежит. То, что Геварра говорил об Эрике и любви, казалось настолько диким, что Август невольно чувствовал, как в нем начинает подниматься ярость. Правая рука дрогнула, словно хотела вцепиться Геварре в горло.

— Да, — ответил Август. — Да, я ее люблю.

Геварра пожал плечами. Осторожным, почти любовным движением стер с с артефакта слизь.

— Ну так и будьте счастливы, что еще можно сказать? Только перед этим отдайте мне Энтабет. Я тоже слышал его зов, я способен принять его, — сказал он и обернулся: в его глазах полыхало белое безумие. Возможно, Геварра и сам не слышал, что говорил — сейчас им владела только страстное желание наконец-то получить ту бесценную вещь, за которой он охотился так долго.

— А если я не отдам? — поинтересовался Август. Геварра пожал плечами и, взвесив на ладони пластинку артефакта, показал ее Августу. Губы полковника искривились в высокомерной ухмылке.

— Гвоздика, — объяснил он. — Свеженькая, только что вызрела. Выжгу вам мозги, и Энтабету будет некуда деваться. Я установил на библиотеку примерно такую же сеть, какой меня пробовал поймать тот джиннус, слуга моей несостоявшейся супруги. Так что артефакт никуда не убежит…

Август почувствовал, как немеет лицо, становясь каким-то чужим, а голова начинает наливаться болью. Смерть снова смотрела на него безумным взглядом Геварры, и Август знал, что на этот раз не сможет от нее скрыться.

Он и сам не понял, как сработала рука — Августу казалось, что время потекло медленно-медленно, и пальцы нырнули в карман пальто и вынули метательный нож. А потом сверкающая металлическая молния пронзила воздух в направлении Геварры.

Полковник рассмеялся. Движение его руки было неуловимым — так тропическая змея бросается на жертву. Геварра поймал нож и мягко покачал его на ладони.

— Какая прелесть, — улыбнулся он. — Дальневосходный метательный коготь, надо же… Был у меня один знакомый, замечательно умел с ними работать. Научил меня их ловить.

Потом Геварра нанес удар — так, что Августа отбросило в стене, и, сильно ударившись головой, он на мгновение потерял сознание. Библиотека поплыла мимо него яркой каруселью, огни ламп рассыпались, как светлячки, и в груди сделалось так горячо, словно в ней вспыхнуло маленькое солнце.

— Отдайте мне Энтабет, доктор, — по-прежнему любезно попросил Геварра. Он склонился над Августом, и в прозрачной зелени его глаз холодным морем плескалась ненависть. — И я тотчас же отправлю вас к вашей любимой. Или вы предпочитаете пользовать ее в мужском облике?

— С-сука… — прошипел Август. Геварра улыбнулся и отошел к книжным полкам, подбрасывая пойманный коготь на ладони.

В ушах шумело. Выстрел, который донесся до Августа сквозь этот шум, показался ненастоящим — так в театре стучат доской о доску, когда на сцене идет дуэль. «Это ведь я стреляю», — подумал Август и нажал на курок еще раз и еще.

Он никогда не был хорошим стрелком — но Геварра вздрогнул и отшатнулся, и на белом шелке его рубашки причудливым аксельбантом расцвел кровавый цветок. Август с трудом поднялся на ноги и, качнувшись, шагнул вперед. Пистолет в его дрожащей руке плясал так, что едва не падал — Август тряхнул головой, стиснул челюсти, и оружие перестало трястись.

Он выстрелил еще раз, и Геварра обеими руками схватился за живот. Сквозь его пальцы сочились струйки темной крови, лицо полковника стремительно наполнялось бледностью.

И Геварра улыбался. Смотрел на Августа и улыбался так, словно они были лучшими друзьями, которым наконец-то удалось встретиться.

— Да, метко, — одобрительно произнес он, и улыбка сделалась еще шире: теперь в ней было лишь чистое беспримесное безумие бешеного зверя. — Жаль только, что напрасно. Вы же не думаете, что у меня нет защиты?

Пистолет вырвался из руки Августа, а сам Август оторвался от пола, и невидимая сила несколько раз ударила его головой о потолок. Мелькнули бронзовые рожки люстры, и Август подумал, что с Геварры станется насадить его глазницей на эту завитушку.

В следующий миг он рухнул на пол — боль пронзила грудь, и Август подумал, что у него сломано ребро, а то и два. Рот медленно наполнялся кровью. Геварра неторопливо приблизился, и, подняв голову, Август увидел, что на рубашке полковника больше нет крови. Система безопасности, которой он себя окружил, сработала безупречно и исцелила его.

— Мне это никогда не надоедает, — Геварра поддернул штаны на коленях и сел на корточки — цепкая рука схватила Августа за волосы и развернула так, чтобы он смотрел прямо. — Но сегодня я уже устал и хочу все закончить. Отдайте мне Энтабет, Август, будьте умницей. И даю вам слово, что немедленно отправлю вас обратно.

Августу захотелось презрительно усмехнуться — только сил не было. Он вдруг понял, что страшно устал и уже ничего не хочет.

И сквозь эту усталость пробивалось странное чувство: Август вслушивался в него и понимал, что если поступит так, как сейчас подсказывает негромкий голос, звучавший в его сердце, то это будет единственно верным, это будет тем, что спасет всех.

Ты не владеешь, если не можешь отдать. Эрика сегодня преподала ему отличный урок.

— Хорошо, — прошептал Август. — Помоги мне встать.

Геварра поднял его на ноги — полковник выглядел невероятно серьезно и строго. Его цель наконец-то была совсем рядом, и Августу не хотелось представлять то счастье, которое сейчас наполняло его врага.

В груди разливалось тепло.

— Что ж… — на мгновение Августу стало так страшно, как никогда не было. — Тебе нужен Энтабет. Я отдаю его, забирай.

Ты уверен? — услышал он тихий голос, звучавший из тех глубин души, где до сих пор были весна и солнечный свет, и пели птицы, и весело переговаривались ручьи. — Ты действительно уверен?

«Да», — подумал Август, и огонь покинул его.

Геварра расхохотался — он снова был счастлив, и его качало, как пьяного, от этого счастья. Энтабет выплыл из груди Августа золотым облаком, и, глядя в его полупрозрачную глубину, Август увидел пульсирующую цепочку планет, которая плыла среди огненных завитков — должно быть, это был отпечаток пальца Создателя.

Ты не владеешь, пока не можешь отдать. Август смотрел на артефакт и не мог оторвать от него глаз. Золотое облако парило над его беспомощно протянутой рукой — и Геварра, который вдруг сделался слабым и беззащитным, тоже протянул руку.

— Иди ко мне, — произнес он дрогнувшим голосом, каким никогда не мог бы говорить. — Иди ко мне.

Библиотеку залило солнцем. Энтабет пульсировал и трепетал, он был сплетением созвездий и человеческих лиц, он был музыкой мертвых и словами живых, он был зимним ветром и весенней капелью.

Он был.

«Ножом работает — всем на диво!» — рассмеялся Моро, и стилет выскользнул из рукава пальто в ладонь Августа. Рука снова двинулась будто бы сама по себе, но он знал, что в эту минуту им руководит нечто сильнее его воли, сильнее всех воль.

Стилет вошел в шею Геварры так же, как лезвие ножа врубается в арбуз: сперва корка — потом беззащитная мякоть. Полковник содрогнулся всем телом, и его лицо исказило судорогой: он смотрел на Августа так, словно не понимал, как это могло с ним произойти. Охотник не мог стать жертвой — но почему-то стал.

Августу подумалось, что человек, который стоял перед ним и давился собственной кровью, не имел никакого отношения к чудовищу из его прошлого и страшных снов.

— Энта… — прошептал Геварра, и его глаза заволокло смертной мутью. Август разжал руку, и полковник рухнул на пол, словно деревянная кукла, у которой вдруг обрезали нитки.

Все вернулось на свои места. Мертвое стало мертвым.

Август упал тоже — просто силы иссякли, а тело наполнило вязкой слабостью и звоном. Он смотрел в потолок, и светлячки ламп по-прежнему водили над ним хоровод. Сияние Энтабета угасало, золотой туман сгущался, собираясь в пульсирующую точку, и вскоре Август услышал мелодичный голос артефакта:

Потерпи немного. Сейчас станет легче.

— Ты отключил его систему безопасности? — спросил он. Горло саднило, и голос казался чужим. — Поэтому я смог убить его?

Да, откликнулся Энтабет, и сияние растаяло. Теперь ты можешь встать. Слышишь, как звенят магические струны? Это Моро окончательно стирает меня из истории и делает мифом. Все кончилось, Август, и тебе пора домой.

Август не запомнил, как выбрался из дома. В памяти остались темные коридоры и лестницы, по которым он блуждал, слепые лица людей на старинных портретах, отблеск света на мебели — и все вдруг исчезло, он вышел в светлый зимний вечер, и последние снежинки утихающей метели опустились на его лицо, запрокинутое к низкому небу.

Все кончилось.

Не оглядываясь, Август вышел за ворота — зачерпнув пригоршню снега, он энергично растер лицо и рассмеялся: так было хорошо. Извозчик, проезжавший мимо, оценил его платежеспособность и окликнул:

— Барин, подвезти куда?

— Вокзал святого Георга! — ответил Август, усаживаясь на неудобную жесткую скамью. Если ему не изменяла память, то поезда на север всегда отправлялись после полуночи — значит, он успеет купить билет и занять место в вагоне второго класса.

«Интересно, зачтется ли это как самовольная отлучка?» — подумал Август, и экипаж быстро двинулся в сторону вокзала.

* * *

— Ну вот, а он мне и говорит: «Что ж ты, дрянь такая, раньше-то мир не поправлял? И кума моя была бы жива!» И руки разминает, прямо показывает мне кулачищи.

Моро готовил рахат-лукум очень редко, только когда у него было особенное настроение. Но если оно все-таки появлялось, то дом наполняло сладкое облако карамельных яблок, лимонов, специй — настолько густое и насыщенное, что волосы на затылке начинали шевелиться, и в голове плыла мелодия, одновременно томная и надрывная — та, под которую бедра и живот сами начинают танцевать.

Запивать сладкое счастье требовалось зеленым чаем с долькой апельсина. Сделаешь глоток — и зима с ее снегом и льдом отступит и растает: будет лишь южное солнце и аромат пряностей в кубике рахат-лукума.

— А ты что? — спросила Эрика. Рахат-лукум был так сладок, так густо обволакивал рот, что она всегда была уверена, что съест пару кусочков, не больше — и в итоге приканчивала целое блюдо под довольную улыбку Моро. Он сделал глоток из чашки и сказал:

— Я ему очень уклончиво ответил. Шел бы ты, говорю, мил-человек, на…

Да, ответ был вполне в духе Моро.

— И что же Краунч? — рассмеялась Эрика. — Пошел?

— Ага, — кивнул Моро. — Мы оба с ним пошли. До ближайшего погребка. Посидели там, как полагается, отметили завершение дела. И разошлись друзьями.

С вокзала Август отправил телеграмму бургомистру, и Говард с торжественным видом зачитал ее в полицейском управлении: «Жив еду домой Цветочник всё». Судя по количеству слов на желтом квитке, денег у доктора было в обрез. О том, что «Цветочник всё», они знали и так: Моро прочел это в движении невидимых силовых полей и запустил в них собственное заклинание.

Когда Моро сказал, что все кончено, Эрике наконец-то сделалось легко и спокойно. Теперь они могли жить дальше и постараться быть счастливыми.

Теперь Энтабет действительно стал мифом — сказкой из допотопных времен, которую никто не принимал всерьез. Эрика знала, что будет дальше: столичная полиция найдет какого-нибудь лиходея, которому и так и так светит знакомство с виселицей, и назначит его серийным убийцей — надо же как-то объяснять, кто расправился с таким количеством народа по всей Хаоме. Принц Патрис и сам не поймет, что заставило его охотиться за несуществующим Первым артефактом — должно быть, помутнение разума. Газеты пошумят какое-то время, и скоро все обо всем забудут.

Эрика невольно думала о Виньене Льюисе, которого тоже назначили виноватым — и ей не хотелось узнавать детали дела великого математика. От него веяло какой-то отвратительной жутью.

— Как ты думаешь, — промолвила она, глядя в окно на первые снежинки начинающейся метели, — теперь все будет хорошо?

Моро неопределенно пожал плечами и отправил в рот золотой кубик рахат-лукума. Несмотря на полдень, в столовой было сумрачно — день выдался снежным и угрюмым, горожане предпочитали сидеть по домам. Почтальон прошел по улице — и больше никого. Город казался вымершим.

— Хотелось бы верить, — сказал Моро. — Да и что может быть плохого? Вас вроде бы приглашают на гастроли в Севенийские эмираты?

Эрика вспомнила пухлое письмо с золотыми печатями, которое ей принесли буквально за час до того, как Геварра выдернул ее в свою лабораторию. Шейх Али ибн аль Фахан был уверен, что Господь говорит с миром посредством музыки, был восторженным поклонником Эрики с тех пор, как она начала давать концерты, и обещал за концерт такую сумму, на которую можно было бы купить весь Север с его обитателями. В Севенийских эмиратах царило вечное лето, и Эрика вдруг поняла, что невероятно соскучилась по солнцу и теплу.

Эверфорт с его страшными тайнами вдохновил ее — она давно не работала настолько плодотворно. Но теперь ей хотелось жары и моря, а не скудных лучей здешнего хмурого солнца.

— Да, он смиренно просит оказать ему честь и сыграть для него и его семьи. А потом погостить несколько месяцев в его дворце. И обещает не только золото, но и весь гарем к моим услугам, — усмехнулась Эрика. — Думаю, ему бы понравилась та кофейная прелюдия.

Моро сразу же сделался похожим на рассерженного кота со вздыбленной шерстью.

— Вот еще! — фыркнул он. — Эту прелюдию вы написали для меня, она моя, и этому шейху я и понюхать не дам!

Эрика невольно рассмеялась.

— А, так ты, получается, жадина! — воскликнула она. Моро нахмурился, всем своим видом показывая, что ему не до шуток.

— Я просто ни с кем не делю то, что считаю своим, — признался он. — Так что шейху придется послушать что-нибудь другое.

Снег шел все гуще — то становясь ровной, почти непроницаемой завесой, то вдруг взмывая и разлетаясь густыми белыми клубами. Пробежал, придерживая шапку, разносчик газет — его сумка была полна, похоже, сегодня не было никаких особенных новостей.

— Тебе не о чем переживать, — сказала Эрика, глядя на последний кубик рахат-лукума — из золотистого среза выглядывал фундук. — Я не поеду. Цветочник мертв, так что я хочу просто отдохнуть и…

— И провести время с доктором Верноном, — мрачно закончил фразу Моро. Эрике казалось, что после того, как они втроем побывали в лампе, Моро стал относиться к Августу еще хуже. Если раньше это было презрение, смешанное со злостью, то теперь доктор казался ему раздражающей помехой, чем-то вроде таракана, который никак не желает убраться куда-нибудь подальше.

— И провести время с доктором Верноном, — кивнула Эрика. Незачем было отрицать очевидное. — Ты что-то имеешь против?

Моро пожал плечами и сразу же придал себе нарочито равнодушный вид.

— Что вы, как бы я посмел? Это ваше дело, милорд, с кем и где быть.

Конечно, это не обмануло бы Эрику. Она знала, насколько глубоко то чувство, которое испытывает Моро — и понимала, что в каком-то смысле по-прежнему дразнит его. Дразнит существо, способное менять мир, и прекрасно понимает, что это не закончится ничем хорошим.

— Так что я не поеду, — сказала Эрика так уверенно, чтобы Моро не захотелось с ней спорить. Моро понимающе кивнул.

— Жаль. Говорят, эти шейхи невероятно щедры. Да и вам после всех этих приключений не мешало бы отдохнуть в климате поприятнее здешнего.

Он был прав. Эрика понимала, что однажды все-таки покинет Эверфорт — но не сейчас. Сейчас они с Августом заслужили немного счастья — короткого, горького, но все-таки счастья.

— Может быть, весной, — ответила Эрика и взяла чашку. Чай успел остыть — Моро провел ладонью над столом, и над чаем завились струйки пара. — Или осенью.

— Я по-прежнему боюсь, что вы забудете музыку, — вдруг с искренней горечью признался Моро. — Я все еще боюсь, что вы перестанете писать, и тогда для меня все закончится.

— Что именно? — удивленно спросила Эрика. Моро улыбнулся и, забрав чашку, осторожно взял ее за руки.

— Ваша музыка — вся моя жизнь, — ответил Моро. — Если вы перестанете играть, то… В общем, это действительно будет конец.

— Я не перестану, — Эрика старалась говорить как можно мягче и убедительнее. Музыка не просто была ее жизнью — музыка была тем, без чего вообще невозможна жизнь. — Ты же знаешь, Жан-Клод, я не перестану. Мы уже не раз говорили об этом.

Моро прикрыл глаза, вдруг сделавшись очень усталым, но, когда он заговорил, то его голос звучал спокойно и ровно.

— Если хотите, то я открою проход для вас обоих на южное побережье. Проведете там пару часов, никто и не заметит, что вы отлучились. Только пообещайте, что вы вернетесь. Дайте мне слово, прошу.

Эрика едва сдержала радостный возглас. Отправиться вдвоем с Августом на юг! Моро предлагал им действительно роскошный подарок.

— Спасибо, Жан-Клод! — выдохнула она, благодарно сжав его руки. — Я вернусь, обещаю.