Глава 10. Дверь в лето

Дверь в лето открылась для них в кладовой в четыре часа пополудни.

Когда Август, похожий на заснеженное привидение, вошел в дом — час назад Эрика отправила ему записку с просьбой зайти в гости, вкратце рассказав о предложении джиннуса — то Моро с нарочито вежливым видом произнес, стараясь не смотреть на гостя:

— Там уже все готово. То место необитаемо, вас никто не потревожит. Ни людей, ни москитов, ни какой-то другой дряни. Отдыхайте, наслаждайтесь солнышком, и море там сейчас идеальное… ровно в полночь вас перенесет обратно. Никто ничего не узнает, это я вам гарантирую.

Август подозрительно посмотрел на него, и Моро демонстративно отвернулся и снял свое пальто с вешалки в прихожей.

— Кладовая за кухней, — сказал он прежним подчеркнуто деликатным тоном, каким положено говорить слуге с господами. — Отдыхайте, а я загляну в гости к одним хорошим знакомым. Соскучился.

— Я, честно говоря, не верю сюрпризам твоего Моро, — сказал Август, когда за джиннусом захлопнулась входная дверь, и они с Эрикой прошли мимо холодной кухни и нырнули в кладовую, тускло освещенную маленькой лампой. Он угрюмо сложил руки на груди и сейчас выглядел памятником самому себе. Эрика смотрела на него, понимала, что он вернулся из рук Цветочника живым, и это было больше, чем счастье. Это была жизнь.

— Я думала, ты убедился, что он хороший, — вздохнула Эрика и увидела в стене темно-зеленую дверь, которой раньше здесь не было. Они с Августом стояли в проходе между полок, заставленных банками с соленьями и вареньями, и даже тут, в тишине, наполненной запахами пыли и приправ, было слышно, как далеко-далеко бушует вьюга.

В Эверфорте суровые зимы. Эрика всегда знала, что север не место для неженок, но не думала, что здесь настолько угрюмо, снежно и холодно. Нет, она, конечно, не примет приглашение шейха Али, который обожает ее музыку чуть ли не до безумия, но несколько часов под южным солнцем… Зачем отказываться от них?

Неужели Моро и правда это сделал для нее и Августа? Он и раньше баловал Эрику подарками, самым главным из которых был уникальный рояль работы великого Пьенутто — но сейчас Эрике почему-то казалось, что ничего не получится.

Просто потому, что счастье не может быть настолько бескрайним.

Август завел глаза к потолку.

— Ну… ладно, да, он хороший, — признался он и махнул рукой. — Но я все равно ему не верю. Ничего там нет, просто стена.

— Давай откроем и посмотрим, — сказала Эрика и осторожно повернула ручку двери.

На них обрушился солнечный свет и запах моря. Это было одновременно прекрасно и жутко: слышать стон и вой метели за стенами и видеть беспечную морскую синеву и солнце в дверном проеме. Эрика сделала несколько осторожных шагов и оказалась на песчаном пляже. Ботинки проваливались в белый песок, тело сразу же покрылось потом. Эрика растерянно смотрела, как бирюзовые волны с белыми гребешками пены набегают на берег, как далеко-далеко на горизонте густая синева моря почти смешивается с небом, как чуть поодаль в пышной зелени пальм яркими пятнами мелькают длиннохвостые попугаи, и ей казалось, что она видит сон.

Белые облака величаво и торжественно плыли по синей глади, как огромные фрегаты. Со скалы, поросшей зеленью, словно курчавой шерстью, донеслось мелодичное пение птицы — оно словно разбудило Эрику и сказало ей: нет, это не сон. Все это на самом деле.

Дверь за ними медленно захлопнулась и растворилась в воздухе. Эверфорт остался далеко-далеко, за тысячи миль отсюда. Эрике казалось, что она сейчас закричит от счастья.

— Быть не может… — выдохнул Август, и Эрика поняла, что он ошарашен так же, как и она. — Это… это же один из островов Авандорского архипелага! «Непреклонный» однажды был здесь, это было мое первое плавание… Вон там, у скалы, есть ручей, мы набирали там воду…

Он осекся и медленно, словно кто-то осторожно тянул его за невидимые нити, побрел к воде. Остановился — волны набегали ему на ноги, заливали обувь, но Август будто не замечал этого. Он освободился — он наконец-то покинул зимний угрюмый Эверфорт и теперь был так счастлив, что не мог говорить. Эрика чувствовала весь тот поток мыслей, который сейчас накрыл его — так, словно это были ее собственные мысли, надежда и память.

Она разулась, сбросила мужской сюртук и сняла брюки. Первые мгновения после того, как Эрика стянула с пальца кольцо и приняла свой женский облик, были похожи на опьянение. Ноги сделались ватными, голова мягко поплыла, но почти сразу же стало так легко и свободно, что Эрика рассмеялась и тряхнула головой — волосы рассыпались по плечам.

— Мы ведь заслужили каникулы, Август! — воскликнула она. — После всего, что с нами случилось, мы заслужили отдых на море!

Эрике хотелось одновременно смеяться и плакать. Радость наполняла ее до краешка, радость была такой, что почти отрывала от земли. Теплый ветер, такой удивительный и нежный после метелей Эверфорта, принес запах тропических цветов, водорослей и того, что, наверно, было их счастьем. Подойдя к Августу, Эрика взяла его за руку — он обнял ее и негромко сказал:

— Это не просто отдых на море. Это скорее похоже на медовый месяц.

Потом, когда они в обнимку лежали под пальмой на своей смятой одежде, Эрика вдруг подумала, что давным-давно мечтала именно об этом — что выйдет замуж за того, кто полюбит ее по-настоящему, и они уедут в путешествие на юг. Не в классическую Лекию с ее старинными дворцами и пышными парками, в которых чинно гуляют, стараясь держать зонтик так, чтобы кожа, не дай бог, не загорела: именно так было принято проводить отдых в благородных семьях — а к морю и диким пляжам, где можно загорать, валяться на песке и заниматься любовью…

Конечно, она никому не говорила об этом. Это не те мысли, которые должны посещать голову девушки из приличного семейства. Эта мечта была бы дикой в глазах всего света.

Август осторожно погладил ее по виску согнутым указательным пальцем. В его волосах Эрика увидела песчинки — когда они вернутся домой, эти белые крошки подтвердят: солнце и море не приснились, они были на самом деле.

Сейчас Эрика была так бесконечно, безбрежно счастлива, что боялась дышать.

— О чем задумалась?

Солнце медленно уходило к горизонту, и белый жаркий день постепенно обретал насыщенные оттенки синего и сиреневого, которые с каждым часом становились все гуще. Через несколько часов остров погрузится в тихий вечер, и крупные звезды, похожие на пушистые цветы, повиснут низко-низко над водой. Эрика поудобнее устроилась в объятиях Августа и ответила:

— Когда-то я мечтала, что буду вот так лежать на пляже со своим мужем. Мечты, которые недопустимы для благородной леди… но я мечтала.

— А я в последние годы вообще ни о чем не мечтал, — признался Август. — А потом появилась ты.

Он умолк, задумчиво глядя в сторону моря. Волны все бежали и бежали к берегу, и Эрике хотелось думать, что, кроме них с Августом, в мире больше никого нет. Ей хотелось лежать с ним вот так вечно — и пусть в их жизни не будет ни музыки, ни других людей, Эрику это вполне устраивало.

— Это было твое первое плавание, — сказала Эрика. — А потом?

Август усмехнулся с той легкой горечью, с которой вспоминают о сломанной жизни. О той, что уже отболела и больше не ранит.

— А потом был Левенфосс, — ответил он. — А потом полковник Геварра. Когда мы с ним давеча беседовали, он очень удивлялся, как это я не сдох от отека легких.

— На мое счастье, — вздохнула Эрика, задумчиво скользя пальцем по бугристому шраму на плече Августа. — Жаль, что мы не можем остаться здесь навсегда. Я бы хотела.

Август удивленно посмотрел на нее, словно ожидал услышать все, что угодно, кроме этих слов.

— А твоя музыка?

Эрика беззаботно рассмеялась и ответила:

— Сейчас я не хочу никакой музыки. Мне хочется просто быть с тобой и никогда не расставаться.

Август улыбнулся, вдруг сделавшись очень молодым и очень открытым, и сказал:

— Ты даже не представляешь, насколько я счастлив это слышать.

Постепенно сгустился вечер. Паруса облаков окрасились в лиловый и сиреневый, от пальм протянулись длинные густые тени, и бег потемневших волн замедлился, будто море устало и решило отдохнуть. Синева неба становилась глубокой и бархатной — скоро в ней проступят первые звезды. Над водой вдруг поплыла россыпь мелких золотых огоньков, затем неожиданно пустилась в пляс, а потом вновь стала двигаться с величавой размеренностью, рассыпая по волнам медовые блики.

— Что это? — спросила Эрика. Они по-прежнему сидели под пальмами, и счастье, которое сейчас их окутывало, было настолько светлым и сладким, что Эрика и думать не хотела, что все это закончится, как только они заснут в обнимку, чтобы пробудиться уже в зимнем Эверфорте.

— Это светлячки, — ответил Август. — Авандорский архипелаг еще называют Звездными берегами, как раз из-за них. Наш капитан говорил: если увидеть танец светлячков и загадать желание, то оно обязательно сбудется.

Прикосновение его губ было легким, трепетным и в то же время настолько страстным и обжигающим, что Эрика, откликаясь на поцелуй, чувствовала, как у нее подкашиваются ноги, а в груди что-то сжимается. Это, должно быть, было глупо и пошло, настолько растворяться в том, кого любишь — но сейчас, на Звездных берегах, это было единственно правильным.

Она любила. Она была любима. Ей больше ничего не было нужно.

— И что ты загадал? — спросила Эрика, когда они наконец-то смогли оторваться друг от друга. Август пожал плечами.

— Тогда, когда мы были здесь — не помню. А сейчас мне нечего загадывать. Все мои желания уже сбылись.

Он настолько был не похож на себя прежнего, циничного и язвительного вольнодумца и выпивоху, он был настолько открытым миру, что Эрика поняла: именно сейчас, в эту минуту, он и есть настоящий. Все наносное, всю боль и тоску его жизни смыло с него морскими волнами и унесло прочь.

— Мои желания тоже сбылись, — ответила Эрика. — Теперь наконец-то все так, как мне хочется.

Светлячки поплыли над морем золотым хороводом. Где-то далеко среди деревьев негромко прощебетала, засыпая, птица. И, снова откликаясь на поцелуй Августа, Эрика подумала: «Мы ведь можем вернуться сюда, когда захотим. Мы можем быть вместе столько, сколько нам захочется».

Она еще не знала, насколько ошибается.

* * *

Август неторопливо шел по улице в сторону анатомического театра и чувствовал себя совсем юным — только в юности он смотрел на мир настолько восторженно и радостно, только в юности в его мире не было ни греха, ни боли, ни горечи. За ночь метель улеглась, среди туч изредка проглядывало солнце, и дворники деловито орудовали лопатами, расчищая дороги.

Детвора с визгом и криками строила снежную крепость возле реки — первые нападающие уже забрасывали защитников крепости снежками. У елки шла бойкая торговля горячим глинтвейном: к разносчику выстроилась небольшая очередь, в которой стояли и Мавгалли с Фирменом, притопывая ногами и жалуясь на снег и мороз. Август смотрел по сторонам и не до конца понимал, где находится — кожа помнила прикосновение тропического солнца, в ботинках царапался белый песок, на губах еще ощущался соленый вкус морской волны.

Это не было сном. Моро действительно сделал им с Эрикой просто сказочный подарок. Конечно, джиннус хотел порадовать исключительно свою госпожу, Август прекрасно понимал это…

На его лице до сих пор лежал солнечный свет. В волосах путался теплый ветер с запахом фруктов и моря, и душа танцевала и пела. Вчера он вырвался на свободу, вчера он наконец-то прикоснулся к тому, о чем уже перестал мечтать.

И Эрика была с ним. Эрика любила его — это было важнее любой свободы.

То, что сегодня надо было идти на работу в анатомический театр по заснеженному городу, казалось Августу какой-то игрой, спектаклем — он шел по сцене и ждал, когда опустится занавес и раздадутся аплодисменты.

— Барин! Сбитня горячего, а?

Румяный мужичина с огромным сверкающим термосом со сбитнем на спине словно пробудил Августа. Тот вздохнул — что ж, вчера все было сном, сон закончился, и надо было жить дальше. Возможно, однажды Моро расщедрится еще раз, и они с Эрикой снова попадут на Звездные берега…

Все зависит от того, насколько хорошо Эрика будет себя вести. Моро был ее преданным слугой, но Август понимал, что это всего лишь игра — и надеялся, что Эрика это тоже понимает. Ему хотелось надеяться, что джиннусу нужна только гениальная музыка, а не сама Эрика, но у этой надежды были очень слабые крылышки.

Моро ревновал и злился. Эрике надо было быть с ним очень осторожной.

— Барин, так сбитень-то наливать или нет?

Август кивнул, вынул из кармана пальто монетку, и разносчик с довольной улыбкой нацедил сбитня в плотный бумажный стакан. В морозном воздухе проплыл бодрящий запах восточных пряностей и меда, Август сделал глоток и довольно прикрыл глаза.

Все было хорошо. Теперь Геварра был мертв по-настоящему, Первый артефакт больше никто не будет искать, и жизнь постепенно войдет в прежнее спокойное русло. Странно: вроде бы обитатели Эверфорта клянут на все лады скучную жизнь провинциального севера — но случись что-то страшное и опасное, как выясняется, что именно скука-то всем и нужна. Что нет ничего лучше и слаще этого скучного покоя с медовым запахом сбитня и вкусом пирогов.

— Доктор Вернон?

Август обернулся. Присцилла неслышно подошла к нему, смотрела насмешливо и весело, прятала руки в пушистой песцовой муфте и сейчас в самом деле была похожа на курсистку, а не на шлюху.

— Доброе утро, Прис, — улыбнулся Август. — На работу?

По лицу Присциллы скользнула тень, словно Август заговорил о чем-то неприятном и болезненном. Неужели упоминание о работе настолько уязвило ее? Или все дело было в том, что об этом сказал именно Август?

Когда-то давно он думал, что если бы Присцилла не была шлюхой, то у них вполне могли бы завязаться отношения. Впрочем, внутренний голос исключительно здраво напоминал, что если бы она была приличной барышней, то и не посмотрела бы в его сторону.

Одно дело — развеять скуку, беседуя с джентльменом, который помнит столичное обращение. И совсем другое — жить с ним под одной крышей, ложиться в одну постель и рожать детей.

— Возможно, я скоро уйду из «Огонька», — сказала Присцилла, взяла Августа под руку, и они неторопливо побрели по набережной. Дети наконец-то достроили свой снежный замок, и началась битва: Присцилла покосилась в их сторону, и на мгновение на ее губах появилась мечтательная улыбка.

— С чего это? — удивился Август. Улыбка Присциллы стала ярче — казалось, на ее губах расцвел алый цветок. В темных глазах появился блеск, словно огонек проплыл глубоко в воде.

— Ну… подсчитала все свои капиталы, проверила счета, — ответила она, — и поняла, что могу не работать у госпожи Аверн. Сменю квартиру, займусь наконец-то своей книгой.

— Книгой? — искренне удивился Август. — Никогда бы не подумал, что ты пишешь книгу.

Собственно, почему бы и нет? Он знал, что много лет назад Присцилла была студенткой пусть провинциального, но вполне достойного колледжа, и готовилась стать учительницей. Потом ее отец разорился, покончил с собой, и денег на оплату учебы больше не было. А потом превратности судьбы привели Присциллу в Эверфорт, где госпожа Аверн взяла ее под крылышко.

— Пишу, — с достоинством ответила Присцилла. — Уже договорилась с одним из столичных издателей, он говорит, что это будет бомба. «Мемуары девушки для утех», как тебе название?

Август пожал плечами. Что тут можно сказать, публика любит, что погорячее и погрязнее.

— Звучит интересно, — уклончиво ответил он. — Надо же, я, оказывается, спал с известной писательницей. А про меня будет в твоей книге?

Присцилла одарила его кокетливой улыбкой.

— Честно говоря, я еще не решила, — ответила она и отвела взгляд, словно чего-то стеснялась. Впрочем, откуда взяться стеснению при ее-то работе? — Хотя мне сказали, что в книге обязательно нужна любовная линия, и все такое…

Август вопросительно поднял левую бровь. Во взгляде Присциллы было то живое, домашнее тепло, которое он не раз замечал, когда выходил из ее комнаты в «Зеленом огоньке» — потом ее губы приоткрывались, словно хотели попросить его остаться, но она ничего не говорила и лишь улыбалась вслед.

— Любовная линия? Ох, только не говори, что…

— Т-с-с, — Присцилла осторожно прижала палец к его губам. — Ничего не говори. Просто ничего не говори. Ты и сам все знаешь.

Поцелуй был сначала осторожным, словно Присцилла пробовала понять, имеет ли на него право. Потом она стала увереннее и сильнее, в ее горле завибрировал низкий стон — как всегда, когда Присцилла забывала о том, что занимается любовью за деньги, и полностью отдавалась тому огненному чувству, что овладевало ей. Грешная, красивая — настолько красивая, что было больно дышать.

Руки Августа двигались по своей воле — он выронил бумажный стакан, ладони мягко легли на талию Присциллы. Вспомнилось, как она лежала среди простыней — совершенно обнаженная, похожая на удивительный музыкальный инструмент, который звал, просил, чтобы на нем сыграли. В глазах плясали озорные бесенята, все тело так и дышало желанием и нетерпением. Именно за эту горячую готовность к любви клиенты ценили Присциллу…

Музыка, громкая и тревожная, обрушилась на Августа и стряхнула с него наваждение, выдернув его за шиворот в отрезвляюще холодный зимний день. Он отстранился, провел большим пальцем по губам, стирая алый отпечаток помады. Это безумие какое-то, он не мог, он ведь не откликнулся на ее поцелуй.

— Это лишнее, Прис, — глухо произнес Август. — Это лишнее…

А потом он увидел Моро и Штольца — они стояли возле входа на почту и смотрели прямо на Августа и Присциллу.

Все, что случилось вчера, рухнуло и рассыпалось — ветер подхватил осколки и понес прочь. Август замер, не в силах шевельнуться. Они видели его поцелуй с Присциллой, Эрика все это видела. У Августа зазвенело в ушах — ощущение точки невозврата было настолько отчетливым и ранящим, что у него заныло в животе.

Все кончено. Он все разрушил, поддавшись каким-то глупым мгновенным чарам.

Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Море, бескрайняя любовь и свобода, солнце — все, что они пережили вчера, теперь было лишь горстью песка.

Лицо Штольца осталось невозмутимым и спокойным, лишь дрогнули подбородок и нижняя губа. Что тут особенного, в конце концов? Доктор Вернон свободный человек и может целоваться, с кем захочет. Хоть с лучшей городской проституткой, хоть с памятником Георгу Освободителю.

Моро едва заметно прикрыл глаза, словно все произошло именно так, как он и рассчитывал.

— Ладно, мне пора, дорогой, — Присцилла заботливым жестом верной супруги поправила шарф Августа и помахала рукой. — Заходи, не забывай. Я поработаю еще неделю.

И она плавным шагом двинулась дальше по улице. Август посмотрел ей вслед и медленно-медленно перевел взгляд на Штольца.

Ему было страшно смотреть. Но Штольц выглядел совершенно невозмутимо. Стайка девушек прошла мимо, с улыбками и кокетливой стрельбой глазками поздоровалась с ним — Штольц приподнял шляпу в приветствии и, когда девушки впорхнули в кафе, неторопливо приблизился к Августу.

— Привет! — в его голосе не было ничего, кроме спокойного дружелюбия, но Август понимал, чего на самом деле стоило это спокойствие. Моро тоже подошел — держался так, словно ничего не случилось, даже не ухмылялся.

— Привет, — ответил Август, и собственный голос показался ему каким-то смятым и жалким. — Послушай, я… Я сам не понимаю, что произошло. Это не то, что ты думаешь.

«Это не я», — чуть было не сказал он, отчаянно понимая, насколько нелепо и глупо все звучит. Штольц улыбнулся, ободряюще дотронулся до его рукава.

— Пустяки, не стоит оправдываться, — произнес он. — Ты в анатомический театр?

— Да, — кивнул Август. Он самому себе казался сейчас нелепым и неуклюжим, глиняным големом, который все говорит и делает не так, как нужно.

— А мы на почту, — снова улыбнулся Штольц. — Меня пригласили на гастроли в Севенийские эмираты, хочу отправить письмо с согласием.

«Севенийские эмираты, — чуть ли не по слогам мысленно произнес Август и, опомнившись, добавил: — Он уезжает».

Что-то натянулось в нем и звонко лопнуло, оставив гулкую пустоту в голове. Подумалось, что еще немного — и все закончится. Августу никогда не хотелось умереть настолько сильно, как в эту минуту.

— Ты уезжаешь, — прошептал он, глядя в глаза Штольца и пытаясь найти в его взгляде то, о чем вчера говорила Эрика, то, что он сейчас уничтожил собственными руками. Штольц кивнул.

— Да, уезжаю. Но я же вернусь.

«Не надо мне врать», — хотел было сказать Август, но смог лишь повторить:

— Это не то, что ты думаешь…

— Пустяки, — повторил Штольц и вновь прикоснулся к его рукаву. — Мне пора.

Когда он отвернулся и пошел к дверям почты, то Моро все-таки улыбнулся. Торжествующе и хищно, словно наконец-то добился своего.

* * *

— А знаете, как на западе говорят? Зарекалась свинья дерьма не жевать, а тут бежит, а оно лежит.

— Перестань, — Эрика приняла женский облик, и ее голос звучал сломленно и устало.

— Конечно, миледи, молчу.

Дверь в дом на Малой Лесной Август толкнул наудачу, и она оказалась не заперта. Он бесшумно вошел и поднялся по лестнице — ступени не скрипели, не выдавали его — вспоминая, как вошел в этот дом в новогоднюю ночь. Тогда Августу казалось, что он идет по самому краешку своей жизни, и сейчас он чувствовал то же самое.

Из комнаты Штольца доносился тот шум, который бывает, когда собирают вещи. Хлопали дверцы шкафов, посвистывали, выдвигаясь, полки, и верный джиннус Моро осторожно укладывал в чемоданы одежду и ноты. Август был уверен, что поступок Присциллы — его рук дело. Моро дал ей столько денег, что обеспечил до конца жизни. Джиннусу, который владеет сказочными богатствами, это совсем нетрудно. Пиши книги про свои шлюшьи похождения, майся любой другой дурью и не волнуйся ни о чем — надо просто подойти к доктору Вернону в таком-то месте и поцеловать его. Всего-то дел.

Моро хотел, чтоб Эрика остыла и уехала отсюда. И он добился своего. Конечно, она покинет Эверфорт, в котором ее любимый человек целуется с другой на следующий день после того, как они провели несколько счастливых часов на юге.

— Куда положить эти письма?

— В камин, пожалуй.

— Хорошо, миледи, — Август услышал шаги и веселый треск поленьев в камине; затем Моро нарочито шумно принюхался и сказал: — Чем это воняет? А, наша свинья пожаловала!

— Перестань уже.

— Молчу, миледи, молчу.

Август вошел в комнату и увидел, что Эрика сидит за столом и разбирает ноты: клочки и обрывки в одну стопку, переписанное набело — в другую. Перед ней стояла чашка, и Август вдруг подумал, что это последняя чашка кофе Эрики в Эверфорте. Она не вернется — от этой мысли делалось настолько мучительно и странно, что земля уплывала из-под ног.

Он не ошибся — Моро действительно собирал вещи. Два больших чемодана уже были набиты и закрыты, в третьем Август увидел аккуратно сложенные концертные костюмы Штольца.

Из распахнутого шкафа выглядывало платье цвета артериальной крови. У Августа сжалось сердце.

— Ты все-таки уезжаешь, — негромко произнес он. Эрика кивнула и ответила, стараясь говорить максимально невозмутимо — но Август чувствовал, что за этой невозмутимостью скрывается такая боль, что Эрика с трудом сдерживает крик.

— Да. Такова судьба музыканта. Гастроли, путешествия и концерты.

Моро одарил Августа презрительным взглядом и спросил, взвешивая на ладони тонкую стопку «Современной музыки и музыкантов»:

— Куда эти журналы, миледи?

— В камин, Жан-Клод, — ответила Эрика и отложила еще один листок в стопку черновиков. — Хочешь кофе, Август?

Моро посмотрел так, словно хотел напоить Августа не кофе, а грязной водой из лужи.

— Я хочу, чтоб ты осталась, — сказал Август, прекрасно понимая, насколько жалко сейчас выглядит. Он был похож на просителя перед важным чиновником — проситель мнет шляпу в руках и понимает, что ничего у него не получится.

Эрика вздохнула. Откинулась на спинку стула, смотрела не в глаза Августу, а куда-то за его плечом.

— Мы же с тобой говорили об этом, — промолвила она тем мягким и терпеливым тоном, которым учительница в десятый раз объясняет правила тупому ученику. — Ты ведь знал, что однажды я уеду. Но после гастролей я вернусь… у меня есть один замысел, хочу открыть в Эверфорте музыкальную школу для талантливых девушек. Мальчики пробьются сами, а девочкам я помогу.

Август видел, что сейчас она готова говорить о чем угодно, только бы сдержаться и не расплакаться. «Мне больно, больно, больно!» — он почти слышал этот беспомощный крик раненого животного и знал, что уже не поможет и не спасет. Все рухнуло.

— Я не хотел этого, — выдохнул он. — Я не собирался целовать Присциллу, она это сделалал сама. Эрика, поверь…

Моро хмыкнул и бросил стопку журналов в камин. Август в очередной раз почувствовал себя настолько жалким ничтожеством, что ноги сделались ватными от стыда. Эрика улыбнулась.

— Я тебе верю. Да и знаешь, это здесь вообще не при чем. Просто композитор моего уровня не упускает такие гастроли.

Правая половина лица нервно дернулась, поползла вниз в уродливой гримасе. «Меня сейчас удар хватит, — равнодушно подумал Август. — Ну и поделом».

— Мы оба знаем, что это не так, — произнес он. — Эрика, останься. Прошу, не уезжай.

Билеты на поезд лежали на крышке рояля: Август заметил их только сейчас. Желтые прямоугольники с оттиснутым временем отправления и прибытия и номером места. По комнате прошел невидимый ветер, и билеты дрогнули опавшими листьями.

— Ты все это подстроил, правда? — спросил Август, обернувшись к Моро. — Ты заплатил Присцилле, чтоб она меня поцеловала у всех на виду. И наложил морок на меня, чтоб я ее обнял.

Моро смерил его тем усталым взглядом, которым соседи смотрят на бывалого пьяницу, который начинает куражиться с перепою. Август действительно чувствовал себя сейчас пьяным — и земля плыла, и ноги готовы были пуститься в безумную пляску…

— Я никогда бы не предал ту, кого люблю! — рассмеялся Август и, запрокинув голову к потолку, запустил обе руки в волосы. — Но тебе надо было, чтоб она жила без любви и лишних чувств, только с музыкой. Вся твоя! Вот ты и зашел в гости к Прис, когда мы вчера были на море! И она все сделала так, как ты и хотел!

Черный дым ярости вышел из него, опустошил, и Август устало подумал, что это ничего не изменит. Эрика никогда не расстанется с Моро — потому что он дает ей возможность вести жизнь Штольца, быть великим композитором и делать то, что гораздо важнее какой-то любви к ссыльному дикарю и пьянице. Между ними пропасть — и рано или поздно Эрика поймет, что они слишком разные для того, чтобы быть вместе.

Поймет и заскучает. Уедет.

Но неужели лучше так, тупым ножом по живому, чтоб захлебываться от боли и кусать губы, стараясь не закричать…

— Август, ну хватит уже, — вздохнула Эрика. — У тебя всегда во всем виноват Жан-Клод… Иди лучше сюда, у меня есть для тебя кое-что.

Август прошел к столу, не чувствуя пола под ногами — ему казалось, что он не властен над своим телом, и оно движется само. Голову наполнил низкий гул. Эрика осторожно собрала ноты, сцепила серебряной скрепкой и взяла карандаш.

— Это для тебя, — сказала она, быстро написав что-то на свободном месте. — И о тебе.

— Мне никто не посвящал музыку, — произнес Август и тотчас же добавил: — Останься.

Эрика улыбнулась, бегло дотронулась до его запястья и убрала руку.

— Я скоро вернусь, — ответила она, и они оба в этот момент понимали, что уже никогда не увидятся. — Прощай.

Август не помнил, как спустился по лестнице и вышел на улицу, прижимая к груди ноты. Карандашная надпись казалась живой, она плясала перед глазами, и Август никак не мог прочесть ее. Ветер бросил в лицо пригоршню снежинок, и из дома послышался плач.

Он едва не выронил ноты — рванулся назад, прогрохотал по лестнице, крикнул:

— Эрика! Я…

Моро вывалился из комнаты, оттеснил Августа ниже по ступеням и, взяв за отвороты пальто, с отчетливым удовольствием произнес, глядя ему в лицо:

— Проваливай отсюда. Еще раз появишься — убью. Напишешь ей — убью. Все, бывай здоров, доктор, не поминай лихом.

Август перехватил его руку за запястье, умудрившись не рассыпать ноты, и прошипел, глядя джиннусу в глаза:

— Доволен, гадина? Ты вот этого хотел? Чтобы ей было больно, да?

Моро ухмыльнулся и оттолкнул Августа так, что тот едва не загремел по лестнице. Потом прошел в комнату и с грохотом захлопнул дверь.

Вот так все и кончилось.

* * *

— Ну ладно вам ныть-то, а? Как газету увидели, так все, развели сырость по всему дому, куда деваться, — Говард сокрушенно провел ладонью по лбу и совершенно по-медвежьи покачал головой. Было видно, что бранится он как-то очень привычно, словно не ожидает ничего нового. Дочки плачут, он бранится, так не нами заведено, и не нами отменится, — Наказал меня Господь, послал трех дочек. Вернется он, курицы вы этакие! Гастроли кончатся, и вернется, говорю я вам!

Родительское утешение нисколько не успокоило юных медведиц бургомистра: девушки плакали, прижимая к лицу платочки, и выглядели так, словно собирались рыдать еще неделю. Ну оно и неудивительно: великий Эрик Штольц покидал город, девицы плакали, и чуть ли не все обитательницы Эверфорта пришли к поезду проводить свою звезду.

Август стоял вдали от всех, не погружаясь в водоворот цветов, духов и слез. Ноты, свернутые в трубку, лежали в кармане пальто, и он изредка дотрагивался до них, пытаясь убедиться, что все это было наяву, что это не приснилось.

Его жизнь рухнула, и это была не метафора — Августу казалось, что он стоит на развалинах, и ветер подхватывает пыль и пригоршнями бросает ему в лицо. И что остается? Только снег и тоска. Эрика уедет — вон идет к вагону в сопровождении Моро, вон работники вокзала, кланяясь и улыбаясь, тащат ее чемоданы — и город снова погрузится в привычную скуку. Будет лишь снег, вечный снег, люди, похожие на медведей, все вернется в прежнее русло, и самым страшным было то, что Август понимал: со временем он обо всем забудет. Со временем Эрика будет для него лишь удивительным сном, который пришел и закончился.

Она тоже его забудет. По-настоящему ей нужна только музыка, а не любовь. Тем более, к кому эта любовь? К ссыльному анатому, пьянице и хаму, который почти на двадцать лет ее старше, у которого ни гроша за душой, и есть только наглость и гонор… Моро все сделал правильно — просто они с Эрикой поймут правильность этого решения намного позже.

Кто-то в толпе зааплодировал. Аплодисменты подхватили, они мягкими волнами поплыли над перроном, и Штольц обернулся к горожанам и смущенно поклонился. Отсюда Август видел, насколько он бледен, и какие темные тени залегли под его глазами. Сейчас Штольц казался привидением.

— Друзья, я очень благодарен вам, — услышал Август: Штольц говорил негромко, но его голос пронесся по всему перрону. — Именно ваша любовь и тепло сделали Эверфорт моим домом. Я пока не знаю, как долго продлятся эти гастроли, но я обязательно вернусь. Спасибо вам и до встречи!

«Ты не вернешься, Эрика», — подумал Август, глядя, как Штольц поднимается по лесенке и скрывается в вагоне. Сохранит ли она его кольцо? Или уже выбросила в ближайшую урну? Сохранит ли она хотя бы память обо всем, что было с ними в Эверфорте — или верный Моро услужливо вычистит те воспоминания, которые причиняют боль?

Послышался долгий свисток, и поезд вздрогнул, выпустив пушистые клубы дыма. Девушки замахали руками, и Август увидел, как дочки бургомистра с ревом уткнулись друг в друга. Мелькнула модная шубка баронетты Вилмы: девушка стояла в толпе, но все равно держалась так, словно была отдельно от всех, и ее обиженно-гордой осанке позавидовали бы столичные балерины. Баронетта уедет завтра или послезавтра — впрочем, если верить Моро, они уже привыкли от нее отбиваться.

Августу сделалось одновременно очень смешно и очень больно. Поезд медленно двинулся вперед, и провожающие сделали несколько шагов по перрону. Говард обнял дочек, и Август услышал, как он приговаривает ласковым утешающим тоном:

— Ну будет вам, будет! Пойдемте домой, мать поросеночка с начинкой готовит, пирог с грушами, поедите — оно и попустит. Хотите — в Даранберг поедем, купим вам платьев каких, или чего там еще… А? Ну вот, давайте подотрите сопли, большие уже, а ревете, как клуши.

Август вздохнул и побрел прочь.

Ноги сами вынесли его к «Зеленому огоньку». Снимая пальто, Август подумал, что работницы бардака наверняка расстроены тем, что Штольц покинул город — а что может быть скучнее плачущей шлюхи? Но все было, как раньше: издалека доносилась развеселая игра на рояле, кто-то заливисто хохотал, и госпожа Аверн, которая выпорхнула в гостиную ярким экзотическим мотыльком, выглядела профессионально радостной и счастливой.

Шлюха должна встречать гостя с улыбкой. Это единственно правильное поведение.

— Дорогой мой доктор Вернон! — воскликнула госпожа Аверн. — Присаживайтесь, сейчас приведу девушек, буквально одна минута…

— Присцилла свободна? — спросил Август. Свернутые ноты в его руках казались настолько легкими, что Август вдруг испугался, как бы они не выпорхнули прочь — испугался и сам рассмеялся над своим страхом.

Бояться было нечего. Все самое страшное с ним уже случилось.

— Да, свободна, — кивнула госпожа Аверн. — Проходите, доктор Вернон, и знаете, она будто бы вас и ждет. Во всяком случае, у меня такое впечатление, а я слишком опытна, чтобы меня подводило чутье.

Значит, ждет. Присцилла, конечно, не знала всех деталей, она и не обратила внимания на то, что Штольц увидел их поцелуй — но да, у нее было достаточно опыта, чтобы понимать: дело здесь нечисто, и Август придет, чтобы с ней разобраться.

Что ж, вот он и пришел.

— Если можно, госпожа Аверн, отправьте ее в тот номер с роялем, — произнес Август и добавил: — Хочу, чтобы она мне сыграла.

— Разумеется, доктор Вернон, разумеется! Проходите, там сейчас никого нет.

Когда Август поднялся на второй этаж, то в элитном номере с роялем уже горел свет, и в приоткрытую дверь он увидел, как Присцилла неторопливо разбирает кровать. Войдя, Август какое-то время молча смотрел, как плавно и мягко движутся ее руки, а затем спросил:

— Моро заплатил, чтобы ты меня поцеловала. Верно?

Присцилла вздрогнула, выпрямилась — Август вошел так тихо, что она не заметила его. Ее лицо на мгновение наполнилось страхом, но затем он исчез, оставив лишь привычную готовность к услугам. Пятьсот карун час, две тысячи ночь, и никакого отказа желанному гостю. Чаевые приветствуются.

«Она ни в чем не виновата, — ожил внутренний голос. — Она не знала, что разрушает твою жизнь».

— Да, — кивнула Присцилла и села на край кровати. Мягкие складки светлого пеньюара соблазнительно окутали ее тело. Сколько раз Август снимал этот пеньюар, сколько раз оплачивал ее ночи… — Да, он заплатил мне. Достаточно, чтобы я никогда больше не знала нужды и не продавала себя.

Август закрыл дверь. Повернул пуговку замка. Все, теперь им никто не помешает. Должно быть, в его лице появилось что-то, от чего Присцилла попятилась и неожиданно севшим голосом пообещала:

— Буду кричать. У госпожи Аверн есть охрана.

Август усмехнулся. Если бы он действительно хотел расправиться с Присциллой, то ему хватило бы нескольких секунд. Она не успела бы закричать и не поняла, что умирает. Соблазн вытащить из кармана скальпель на мгновение сделался настолько густым и тяжелым, что Август прикрыл глаза.

Нет. Все это морок и безумие. Он врач, а не убийца.

— Тебя ведь учили музыке? — спросил Август, стараясь говорить мягко и спокойно, и кивнул в сторону рояля. — Меня учили, но я уже все забыл.

Присцилла кивнула, не сводя с Августа испуганного взгляда.

— Да, учили. Госпожа Сансан Эвели, говорят, она до сих пор преподает.

Август улыбнулся и протянул ей свернутые в трубку ноты. Присцилла поднялась с кровати и медленно и осторожно, словно думала, что в нотах скрыта бомба, взяла их — Август ободряюще дотронулся до ее руки и попросил:

— Сыграй мне, пожалуйста.

Присцилла кивнула — Августу показалось, что она вздохнула с облегчением. Села за рояль, старательно разгладила ноты и прочла — выразительно, как школьница, водя пальцем по желтому нотному листу:

— Lavie essa jora que joran recata una mort… Как это переводится, Август?

Он устало прикрыл глаза и увидел поезд, который увозил Эрику на юг. Они оба проиграли, они остались в живых, и все было очень жестоко и очень правильно.

— Любовь это игра, в которой победителю достается лишь смерть, — перевел Август со старохаомийского. — Сыграй мне, Прис. Просто сыграй, больше мне ничего от тебя не нужно.

Присцилла кивнула и опустила пальцы на клавиши.