Глава 41. Ева

C утра сначала обход врача. Голова тяжелая, сплю от таблеток крепко, кошмары не снятся, зато утром раскачаться и мыслить адекватно сложно. Я стараюсь говорить бодро, но догадываюсь, что выглядит неестественно. Но стараюсь же, не псих.

Жду Александра. Причесалась, поправила неподходящую по размеру больничную сорочку. Выгляжу кошмарно, в душ бы сходить, но скорее всего не пустят.

Мысли такие же. Рваные. Несвязанные. Неуместные.

Чем больше думаю о приходе отца, тем больше волнуюсь. Он хочет сблизиться, больше обо мне узнать. У меня как блок какой-то, раскрываться до конца не хочется. Все подсознательно жду подвоха и предательства очередного. Может, просто надо больше времени? Или маму послушать и жить.

— Ева, привет, — Александр появляется ближе к обеду, вырывает из миллионной мысли. — Я ездил к тебе, начал ремонт. Вот привез фотоальбомы, посмотрим?

На самом деле, мне всё равно, какой там будет ремонт. Лишь бы квартира была в приличном состоянии.

— Давай. — Поэтому лучше фотографии.

— Я чай принес, будешь?

— Ага.

Александр наливает нам в пластиковые стаканы простой чёрный, сладкий чай, достает первый альбом и садится рядом. Я начинаю комментировать с первой страницы, где я ещё маленькая и себя не помню. Пересказываю ему то, что мне красочно любила описывать мама. Потом детский сад, школа, кружок, везде я и мама.

Отец с умилением смотрит на меня, с наслаждением на маму. Украдкой наблюдаю, как рассматривает ее. Вспоминает их моменты, сожалеет о том, что все так получилось.

— Хочу, чтоб ты знала, я буду очень рад, если ты будешь называть меня папой, но я не тороплю. — Заглядывает в глаза, когда я закрываю последний альбом.

Его слова вызывают улыбку. Он такой взрослый, солидный мужчина, бывший военный, а ему так мало надо для полного счастья. В конце концов, кто из нас не ошибается и кто из нас не заслуживает прощения. У него ближе меня уже никого нет. Я тоже думала, что одна, без родителей уже. А тут нашелся отец. Родной. Живой. Настоящий.

— Хорошо, папа, я буду называть тебя папой.

Даже капитаны в отставке плачут. Они не стальные и не железные.

— Иди ко мне, моя девочка, — тянет к себе и крепко обнимает. Никто так не обнимал, как он. Бережно, нежно, но крепко. Я снова шмыгаю носом, реветь начинаю. Все такое чувствительное внутри. Чуть что вспомню и я уже реагирую.

— Пап, я хочу Валеру увидеть, можешь договориться с врачом? Он меня не слушает.

Отец отстраняется и вздыхает.

— Врач против, категорически, я уже спрашивал.

— Почему?

— Боятся, что нервный срыв повторится.

— Я соскучилась по нему, у меня нервный срыв без него будет. Так и скажи врачу.

— Я что-нибудь придумаю, малышка. — Усмехается. Я мне хочется быть маленькой девочкой рядом с ним. — Так, у тебя уже обед, меня всё равно сейчас выгонят. Мне надо идти, спасибо, что фотографии показала. Они побудут пока у меня? Я хочу ещё посмотреть.

— Конечно, папа, — выделяю специально слово.

Он улыбается, мне приятно, что ему приятно.

— Я поговорю с врачом. Попытаюсь его уговорить.

— Спасибо.

Я ем в обед, все съедаю. Не очень хочу, но показываю, что мне лучше, аппетит вернулся. Я вполне могу быть в социуме. Пью таблетку какую-то, не спорю, не плачу, улыбаюсь. Жду Валеру, засыпаю, потом опять просыпаюсь, темнеет. Папа больше не заходил, Валера тоже не появился, никого.

Утром поднялась на очередную ступеньку, приблизилась к спокойствию, а к вечеру уже скатываюсь вниз и остановить это не могу.

Они же не бросили меня тут? А если Доронин передумал? Взвесил все и понял, что ему не нужна жена-убийца ещё и с психическими отклонениями. Мысли колючей проволокой наматываются и снова больно делают.

Тот день снова перед глазами. Не забыть ничего, ни стереть. Воспоминания тянут в бездну отчаяния и вины.

По шуму в коридоре уже знаю, что ужин везут. Значит, больше никого не пустят ко мне. Хлопаю ладонями по щекам. Бодрюсь. Не надо, чтобы видели, что я снова в уныние окунаюсь. Нельзя.

Ужинаю. Котлета невкусная, пресная, хлеб старый, макароны слипшиеся. Все не так. Съедаю половину, больше не хочу. Выпиваю таблетки опять. Хочу скорее заснуть, а то мысли доведут до нервного срыва.

Как назло заснуть не могу. Не понимаю, почему не пришел. Ни один, ни второй. Доронин же может. Он врач. Он все может. Как его могут не пустить? Если только не хочет, тогда и не может.

Тушу свет и сдержать слезы больше не могу.

Снова одна. Они ведь не бросят меня.… Не отберут детей снова… Я не переживу… Я не знаю, как справлюсь… Как силы найти на все это… Почему ко мне никто не пришел… Даже телефона нет написать и позвонить…

В палате снова шуршит кто-то. Открываю глаза. Утро уже. Когда заснула и не поняла. От таблеток отключаюсь бесконтрольно. Оказывается, санитарка молча полы моет. Правда, мой сон беречь не старается.

Глаза режет от света, перед сном слишком много плакала. Веки припухли. Ополаскиваю лицо прохладной водой, но толку мало. Врач придет, поймет все.

Легкий стук в дверь. Я оборачиваюсь и вижу в дверях медсестру.

— Ева, к вам посетитель, если не хотите никого видеть, то скажите.

— Кто?

Медсестра отступает и пропускает Валеру. Он на ходу только пакет оставляет на полу и продолжает идти ко мне. Легкая полуулыбка, от которой я таю, и ступаю несколько шагов навстречу. Обнимаю и чувствую, как меня отрывают от земли.

— Привет, — одно слово и поцелуй. Теперь я впиваюсь в его губы. Нежно никак не получается. Я как голодная сейчас. Он тоже соскучился.

— Я…. у вас пятнадцать минут, — лепечет медсестра, но нам всё равно. Боюсь отпустить его, чтобы не исчез никуда и не ушел. — Ну, я в коридоре подожду…. — продолжает медсестра. Мы с Дорониным одновременно мычим ей, усмехаемся. Быстрей бы уже пошла. Продолжаем целоваться.

— Девочка моя, — шепчет, когда медсестра наконец оставляет нас. Кажется, я спустя два года так не скучала по нему, как сейчас. Когда разлучили на несколько дней или неделю. Любимый мой, которого больше терять не хочу.

Ступни касаются пола, я открываю глаза и тут же закрываю ладонями глаза ему.

— Что такое?

Улыбается и облизывает губы.

— Я в душе не была несколько дней и на мне ужасная сорочка. Не смотри.

Доронин убирает ладошки от глаз, заправляет прядь волос за ухо.

— Ты красавица. И наряд у тебя такой интересный, — скользит взглядом сверху вниз, я как подумаю, что под ним ничего нет… — Прикусывает губу. У меня тело гореть начинает. Снова кладет одну руку на поясницу и притягивает обратно к себе. Вторую опускает ниже пояса. — Ты когда домой собираешься?

— Если с тобой, то хоть сейчас.

— Конечно, со мной.

Тепло его губ чувствую на своих. Поцелуй более глубокий, осознанный, что ли. Я соскучилась даже сильнее, чем думала. И лучше в объятиях, чем обиду лелеять.

— Хм, — откашливается кто-то в дверях. Тут же отстраняюсь от Валеры и вместе поворачиваемся. Врача не заметили даже. Валера отпускает меня, поправляет сорочку. — Пятнадцать минут закончились.

— Уже? — искренне удивляется.

— Валерий Андреевич, — врач многозначительно смотрит на него, кивает на дверь. Ждет, чтобы вышел.

— Хм, мы не успели поговорить, — Доронин говорит серьёзно, но я чувствую усмешку.

— У меня обход.

— Можно он останется, я хочу, чтобы он все знал обо мне? — Встреваю и выглядываю из-за спины.

— Не положено. — Врачи все одинаковые. Пациент сам просит, а им не положено.

— Согласен, сам так же делаю. Я могу ещё с Евой побыть потом?

— Отвечу после разговора с ней.

Доронин оставляет нас. Врач снова задает общие вопросы, потом какие-то тесты проводит. Я толком не знаю, что они значат, мне бы поскорее закончить это все и чтобы Валеру ещё пустили. Что такое пятнадцать минут, когда не виделись неделю?!

— Вам не нужны, Ева Александровна, слишком эмоциональные встречи. Поэтому ещё буквально десять минут. Проследите, — обращается к медсестре.

— Хорошо, — соглашаюсь, но не благодарю.

— Если после этого будете плакать, то встречи запрещу вообще.

— Я поняла. Ещё вопрос, могу я потом сходить в душ?

— Душ у нас под присмотром медсестры.

— Хорошо.

— Валерий Андреевич, — врач открывает дверь, — вы можете пройти к ней, у вас десять минут.

Доронин благодарит, хотя недоволен, видно по лицу.

— Ева, — берет пакет, который принес, и идет к кровати. — Садись. А то не успею отдать все, что принес.

Я забираюсь с ногами на кровать и прижимаюсь к Валере. Даже эти десять минут хочу быть рядом. Достаточно просто чувствовать, кожа к коже.

— Что у тебя там? — Заглядываю в пакет, но не могу рассмотреть.

— Как конфеты?

— Очень вкусные.

— Тогда держи ещё. — Достает коробку и протягивает.

— А если бы я сказала “нет”?

— Отдал бы медсестре, глядишь, ещё бонусных десять минут получил бы. Это тоже тебе. — Протягивает коробочку. В таких обычно кольца лежат.

— Не самое романтичное место.

— Место не важно, важна ты. — Улыбаюсь, рассматривая тонкое золотое кольцо с небольшим камешком. Другое смотрелось бы громоздко на моих пальцах. — Выйдешь за меня? Думаю, это формальность, но все же. Я спрашивал уже, но ответа не получил. — Я смотрю на кольцо, но не касаюсь. — Ничего не изменилось после того, что произошло. Что скажешь?

— А если я окажусь в тюрьме? Исключать такого нельзя.

— Не окажешься.

— Валер, он знает все, я рассказала тогда. Он сделает, что два года назад не сделал.

— Ты про Юру? — киваю. — Он знает, да. Но сказал, что не будет против тебя выступать. Он уезжает в другой город.

— Как уезжает? Из-за меня.

— Нет, не из-за тебя. Я не знаю толком, он ничего не рассказал. Мне сказал, что уезжает, Егору, что его переводят. Предупредил и исчез, мы даже дозвониться до него не можем. Юра ничего не слышал и не видел. Никто не видел. Только вы вдвоем с отцом.

— Ты не боишься меня? Я опасный человек, как оказалось. — Я должна знать его опасения и страхи. Чтобы быть уверенной.

— Ты это говоришь хирургу, у которого свое кладбище есть. Вот эти руки, — поднимает и акцентирует внимание, — не всегда спасают. Поэтому я тебя понимаю и не осуждаю. Когда у меня на операции первый раз умер человек, я просто его не спас, не получилось, хотел бросить все. Не важно, что он умер бы и так, он умер на операции, которую я проводил. Я боялся, что со следующими будет также. Но нет. После этого я делал много успешных операций. И многие люди до сих пор мне благодарны. Хотя были и неудачи. Поэтому я никогда не скажу тебе в упрек ничего такого. Сам не безгрешен, хотя никому не желал зла и смерти.

Меня отпускает. То, что якорем тянуло в болото вины, отпускает, и я всплываю. Он не осуждает, даже понимает. Это для меня самое главное. Осталось поговорить с Вовой.

— Так что? — Валера кивает на кольцо, которое так и лежит в своем домике.

Я протягиваю ладонь, хочу, чтобы сам одел.

— Это значит да?

— Да, — произношу и стесняюсь. Это так непривычно, не верится даже. Подаюсь вперед и быстро целую его в губы.

Доронин берет кольцо и надевает на безымянный палец. Я теперь невеста, скоро жена.

Глупо улыбаюсь и обнимаю его.

— Ты самый лучший.

— Подожди, ты ещё главного не видела, может, изменишь отношение о лучшем.

— Что? — Выпрямляюсь и жду. Он как дед Мороз в долгожданный праздник одаривает меня.

— Это тебе мама передала, — достает пластиковый контейнер. — Ещё теплое.

Вскрываю крышку и вдыхаю запах домашнего борща.

— Будешь?

— Да, эта еда больничная мне в горло не лезет.

— Ешь, пока теплый.

— Он божественный, — делаю заключение после нескольких съеденных ложек.

— Ева, простишь, что тогда не ответил на телефонный звонок? Не смог рядом быть? Операция затянулась, профессия у меня такая, что я не могу оставить человека на операционном столе. Чтобы ни творилось вокруг.

— Ты не виноват. Ты бы ничего не сделал.

— Я бы тебя остановил.

— Удивительно, но Юрий мне помог. — Рассказываю и ем суп. — Хотя я думала, что с места не сдвинется. Тогда я его ненавидела, не понимала, как можно быть таким сухим, безэмоциональным. Сейчас осознаю, что без него сдалась бы наверное. Разревелась и не смогла бы собраться. Он четко говорил, что делать. Считай, в чувства привел по телефону. А потом сказал, что обрыдаться я могу и позже, а в тот момент должна собраться и понять, куда отчим мог поехать.

— Он такой. У него просто в жизни была история похожая, он примерил ее на меня, сделал вывод и хотел предотвратить концовку. Но не учел, что пусть поступки и похожи, но мотивы разные. Мне Юрка рассказал про твоего отца. Что скажешь?

— Неожиданно всё, непривычно, не верится, что такое вообще может быть. Правильно или нет, не знаю, но я простила его. Он мне историю своей жизни рассказал. Там хорошего не много на самом деле. А у меня пусть и в двадцать будет папа. У детей дед. Он, мне кажется, даже бодрее стал, улыбается больше. И у меня не так много родных и близких, чтобы я ими разбрасывалась. А ты что думаешь?

— Ева, кто из нас не ошибался? И каждому давали второй шанс. Главное, чтобы было желание и искренность в отношениях.

— Мы много с ним говорили о том, что произошло. Он рассказал о своей работе, как он к этому относился, как я должна. Я стараюсь думать так, как он. А ещё мне мама до этого приснилась. Сказала простить его и себя. Я постараюсь с этим справиться, если все вокруг не будут мне напоминать об этом.

— У меня есть врач знакомый, он занимается гипнозом. Этот маленький эпизод можно стереть из твоей памяти, если ты чувствуешь, что хочешь это забыть.

Я поднимаю глаза на Валеру. Он не настаивает, не давит принять решение. Предлагает легкий путь.

Я машу головой.

— Лучше я буду знать, что сделала это, чем когда-то резко вспомню и снова будет нервный срыв. Просто научусь относиться к этому по-другому.

— Я просто хотел предложить. Это твое решение, никак его не осуждаю. Так, время уходит. Что ещё твоя мама сказала?

— Она сказала, что доверяет тебе Вовку.

Валера откашливается и на меня смотрит.

— Неожиданно, но мне приятно. Теперь нельзя ее подвести.

— Ты не подведешь. Валер, как он? Что говорил? Что знает?

— Он знает, что его отец погиб при задержании. Это всё.

— Про меня что знает?

— Ты переволновалась, теперь в больнице.

— А видел, как в него стреляли?

— Нет. Твой отец же закрыл собой окно, Вова только выстрел слышал.

— Я так боюсь, что он все поймет. Вопросы начнет задавать.

— Говори, что не помнишь. Ева, все видели только ты, твой отец и отчим. Отчима нет. Отец тебя не выдаст. Ева, никто, кроме нас четверых не знает правду. И никто ее не расскажет.

— Время!

Медсестра без стука, но с удовольствием перебивает нас.

— Я всё, — Валера поднимается. — Там одежда в пакете, сменная.

— Хорошо.

Как только медсестра уходит, обнимаемся. Мы вроде бы вели себя хорошо, надеюсь, его ещё пустят меня навестить. Пусть на десять минут.

Я беру чистую одежду, шампунь, наконец-то помоюсь.

— Пойдем, я тебя провожу, потом в душ схожу.

Взгляд загорается. У меня тело следом вспыхивает.

Кажется, мы думаем об одном и том же. Я мельком смотрю на входную дверь, там ни крючка, ни замка, и медсестра придет в любой момент. Это слишком.

Выходим из палаты, предупреждаю санитарку, что муж уходит, и прошу открыть душевую. Она морщится, но соглашается. Идет с нами в конец коридора.

Там душ, чуть дальше выход из отделения.

— Пока, — привстаю на цыпочки и целую его сдержанно. — Я люблю тебя.

За спиной звон ключей и скрип открывающейся двери.

— А может, нарушим правила?

— Я за, — шепчу в ответ. Мой безупречный врач оказывается не такой уж и правильный.

— Делай, что говорю, — шепчет мне и отпускает. — Пока, Ева, иди, — меняет тон и кивает на небольшую комнатку. Я слушаюсь. — Почему у вас там так мокро? — Жестко обращается к санитарке. — Хотите, чтобы пациенты поскользнулись?

— Сейчас вытру, — недовольно бубнит и выходит из душевой, оставляя меня. Валера пользуется ее заминкой и идет к двери. Достает ключ и переставляет в замок изнутри.

— Девушка слабая совсем, а у вас такое отношения к пациентам. Я сам ей помогу.

Закрывает дверь изнутри и следом на замок.

— Откройте, — стучит в дверь. — Нам нельзя оставлять пациентов одних.

— Она не одна, она со мной. Если не хотите жалобу в суд, то просто подождите.

Доронин идет к душу и включает воду. Создает шум дополнительный. Потом ко мне.

— У нас немного времени.

Факт.

Нельзя терять ни секунды. Его губы накрывают мои. Глаза от удовольствия сами закрываются. Нащупываю пуговицы на рубашке, каждая как испытание.

Его руки скользят по бедрам, задирая сорочку.

— Ева, — сладко тянет, — меня точно больше не пустят к тебе. Я обещал, что все будет без инцидентов.

— Это для выздоровления, — пуговицы до пупка уже расстегнуты. Чуть-чуть осталось. Целую шею, вдыхаю его аромат. Из миллиона бы его узнала. Выгибаюсь волнами, то касаюсь, то отстраняюсь. Дразню нас обоих.

— Я так и буду оправдываться, — шепчет в ухо, что для выздоровления. Метод Доронина. — Усмехается в ухо и тянет сорочку вверх, оставляя меня в одних трусиках.

— У вас там всё нормально? — слышу за дверью вопрос санитарки.

— Да, она моется. — Так уверенно отвечает, что я бы не усомнилась даже.

Плевать на место и обстановку, только он нужен сейчас. Как лекарство и лучший антидепрессант.

Конечно, лечащему врачу доложили то, что мы закрылись, нарушили правила больницы. Он посмеялся и запретил Доронину меня навещать. Сначала было смешно, потом поняла, что он своего решения не отменит.

Хорошо хоть снизил количество таблеток и разрешил папе ко мне приходить. С отцом мы вели себя образцово.

С одной стороны хотелось домой уже, с другой было страшно за Вовку.

С ним я не виделась с того самого момента, как сказала брать Диану и сбегать в окно. Вспоминать страшно, окунаться в это ещё раз вообще ужасно. Кажется, я не справилась бы, если бы оказалась там же во второй раз. Это было опасно для всех. Чем я думала?! Он мог уронить ее, мог оставить там одну, Диана могла заплакать, и все только усугубилось бы. Кто-то из них мог пострадать. Он справился, молодец, но все могло закончиться не так.

Психолог, что приходила поговорить со мной, удивительный человек. Она не лезет в душу, не вытягивает то, что я не хотела рассказывать, но всё равно понимала и подсказывала, объясняла мне саму себя.

Вот Валеру не пустили, зато пустили следователя. Врач меня предупредил, поэтому утренние таблетки, выпила перед его приходом. Была прибитая, врала, что ничего не помню. Вроде он выстрелил, но я зажмурилась. Разговор получился такой себе. Я получила клеймо “психа” и свободу.

Так и держусь на встречах с папой, в воспоминаниях о нарушении порядка, ожидании встречи с дочкой. Как она там? Всего один раз разрешили встретиться. Врач боится срыва, хотя мне кажется, что я молодец. Если отпущу волю и начну об этом думать, то скачусь в болото, держит то, что знаю, для кого или ради чего хочу отсюда выбраться.

Долгожданную пятницу жду уже со среды. Врач наконец пообещал меня выписать. Я останусь на учете и скорее всего до конца жизни, но мне на это уже всё равно. Я хочу домой, к своим родным.

В ночь на пятницу не сплю вообще. Таблетки не пью, страшно проспать. И хочется все понимать, а не тормозить. Чтобы занять себя и ускорить время, проверяю, есть ли ещё молоко. Пару капель выдавливаю, но кажется, окончательно пропало. Хотя, вероятно, с теми препаратами, что пью и буду допивать курс, это несовместимо.

На обходе приходится улыбаться, сжимая зубы, и заглушая зевки. Врач по микродвижениям может все интерпретировать, как ему нравится. Его выпишу-не выпишу, как маятник.