Глава 38. Нам нужен план

Из папиного кабинета я выхожу, словно кирпичом по голове прибитая. У меня нет ни слёз, ни истерики. Только ступор.

Полнейший ступор.

Я стою в коридоре, привалившись спиной к двери отцовского кабинета. Мысли лихорадочно разбегаются в разные стороны, я не могу ухватиться за какую-то конкретную. По позвоночнику ядовитой змеей ползет абсолютно животный страх.

Страх за Германа.

Я даже не представляю, что будет, если папа реализует свою угрозу. А я по его глазам видела: он не шутит. Ещё сегодня утром я наблюдала разбитую и несчастную Эллу, которая со дня на день ждет судебного приговора для Севастьяна. Меня настигнет такая же участь, как Эллу?

Из кухни доносится звук упавшей посуды.

— Да что ж такое! — ругается мачеха.

Ее голос немного отрезвляет. Я отрываюсь от двери и шагаю по коридору. Обычно я хожу тихо, но сейчас мои шаги в мягких домашних тапочках звучат гулко.

Вхожу на кухню и застываю в дверях. Мачеха поднимает с керамогранитного пола осколки тарелки. Замечает меня и выпрямляется во весь рост. Несколько секунд молча меня рассматривает.

— Здравствуйте, Вероника, — произносит свысока. — Как отпуск?

Я пытаюсь понять по ее мерзкой физиономии, знает ли она про нас с Германом. Отец рассказывал ей? Мачеха глядит на меня надменно, как госпожа на прислугу. Именно так она смотрела на меня, когда вышла замуж за папу и переехала в наш дом. Мне было десять лет, и я была никто.

Когда я вернулась в Москву в октябре, отношение тети Люды ко мне резко изменилось. Она стала любезничать со мной, пытаться дружить. Несколько раз предлагала провести вместе выходные за шопингом в ЦУМе.

Я понимала: это потому что я теперь не слабый беззащитный ребёнок, а человек, который может противостоять ей на равных. Если не можешь победить врага, то сделай его своим другом. Такую тактику избрала мачеха, когда я вернулась домой осенью.

Но сейчас она глядит на меня так, будто едва сдерживается, чтобы не наброситься и не выцарапать мне глаза. Я делаю вывод, что ей известно про меня и Германа.

— Замечательно, — улыбаюсь во весь рот, несмотря на то, что тело сковано животным страхом. — Это был лучший отпуск в моей жизни.

Она аж трястись начинает. Клянусь, осколок тарелки дрожит в ее пальцах.

— Вы что-то разбили? Плохая примета, — цокаю.

— Наоборот — на счастье.

— На чье счастье, интересно?

— Я разбила, значит, на мое.

— Мммм, — тяну. — Что-то по вам не видно, что вы счастливы. Что-то случилось? Может, что-то с вашей дочкой?

— С Леной все хорошо, — ее голос звенит от напряжения.

Мне трудно находиться рядом с мачехой. У меня сердце разрывается за судьбу Германа, за нашу с ним судьбу. Упражняться в сарказме — это последнее, что я хочу сейчас делать.

Ничего больше не говоря мачехе, я разворачиваюсь и выхожу из кухни. В свою комнату буквально бегу. Закрыв за собой дверь на замок и не включив света, падаю на кровать. Вот теперь спазм сковывает горло. Закрыв ладонью рот, я беззвучно плачу.

Я отказываюсь представлять Германа за решеткой. Это за гранью моего понимания. Но то, что я увидела в папиной папке, тянет на приличный срок. За экономические преступления в нашей стране строго наказывают. Я не знаю, возможно ли при помощи хороших адвокатов доказать, что Герман действовал в интересах компании, и вообще — наказание должен нести генеральный директор, то есть мой папа. Но что-то мне подсказывает, что отец себя подстраховал…

На ум сразу приходят многочисленные истории, когда правоохранительные органы ловили и наказывали вице-президентов, вице-губернаторов, ещё каких-нибудь заместителей. Как правило, первое лицо в таких историях оставалось безнаказанным. Типа первое лицо не знало, что его заместитель у него под носом чем-то промышляет.

Да что далеко ходить. В моем питерском вузе уволили проректора по хозяйственной части за то, что воровал во время ремонта здания. А ректор остался на своем месте, потому что якобы ничего не знал.

Герман не воровал, но он давал взятки таможенникам при экспорте наших товаров, и в отцовской папке лежат доказательства этого. А дача взяток тоже карается законом.

Повернувшись на бок, достаю из кармана джинс телефон. Надо рассказать Герману. Мы вместе должны придумать, что делать дальше. Есть ли у нас какие-нибудь варианты, кроме расставания? Потому что я готова расстаться с Германом, но только бы он не сел в тюрьму.

От этой мысли сердце разрывается на мелкие части. Я скулю в подушку, скрючившись от боли. Она уже не душевная, она физическая. Под кожу словно тысячи иголок вонзились. Я кусаю подушку, рву зубами наволочку. Кричу. Теперь кричу громко, не боясь, что меня услышат.

Я кожей чувствую, как теряю Германа… По-настоящему теряю.

Телефон издает звук входящего сообщения. Мелодией, принадлежащей только Герману. Я отрываю лицо от подушки и беру смартфон в руку. Мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на экране.

«Ты уже дома? Всё нормально?».

Я должна была написать Герману сообщение, когда доеду до дома. И я собралась это сделать, но папа меня сильно отвлек. Это мягко говоря.

«Да, я дома».

«Всё хорошо?».

Он как чувствует. Я не знаю, как поступить и что делать. Но любое мое действие кажется неправильным без предварительного обсуждения с Германом. Мы вместе должны придумать какой-то план.

Мы ведь придумаем план?

«Нет, не хорошо. Нам надо поговорить. Я сейчас приеду к тебе».