Глава 39. Не надо войны

Я не знаю, замечает ли кто-нибудь в доме, что я стремительно уезжаю. Даже если и да, меня не останавливают. Мой чемодан остался стоять в холле, я не подняла его на второй этаж. Некогда.

Дорога к Герману кажется мучительно долгой. Я подгоняю таксиста. Пока едем, прокручиваю в голове разные варианты. Их не так много. Расстаться, но сохранить жизнь и свободу Герману. Или быть вместе, но на расстоянии, потому что мне придется ждать Германа из тюрьмы.

Когда подхожу к его входной двери, она распахивается быстрее, чем я успеваю нажать на звонок.

— Ника, что случилось?!

Я падаю в объятия Германа и сотрясаюсь рыданиями. Он подхватывает меня на руки и несет в гостиную. Я не сняла ни шубу, ни сапоги. Герман опускается на диван вместе со мной.

— Малыш, что случилось? — шепчет на ухо.

— Папа узнал про нас.

Через слой одежды я чувствую, как тело Германа напрягается.

— Так я и думал. Ну и что он от тебя хотел?

Нам надо нормально поговорить и придумать план. Для этого я должна успокоиться. Сейчас не время для истерики.

Я отрываюсь от плеча Германа, вытираю слёзы рукавом норковой шубы и поднимаюсь на ноги.

— Я сейчас. Мне нужно успокоиться.

Ухожу в прихожую. Там раздеваюсь и скрываюсь в гостевой ванной. Снимаю косметику своим средством для демакияжа, умываюсь прохладной водой и наношу увлажняющий крем. Чищу зубы.

Когда я возвращаюсь в кухню-гостиную, то чувствую себя гораздо лучше. Герман заварил мой любимый чай и налил в мою кружку. Сажусь на свое привычное место за столом. Герман опускается на стул напротив.

— Папа узнал про нас, и я не понимаю, как это могло произойти, — начинаю, сложив на столе руки в замок. К чаю не притрагиваюсь. Мне сейчас не до него.

— Не важно, как он узнал. Следил или кто-то донес — не имеет значения. Давай сразу к главному: что он от тебя хотел? Он тебе угрожал?

Герман предельно серьёзен. У него круги под глазами из-за долгого перелета и смены часовых поясов. Мы только вернулись из отпуска, и сразу нас настигли проблемы. Сегодняшний день кажется бесконечным.

— Он угрожал не мне. Он угрожал тебе.

С произнесением последней фразы мое сердце подпрыгивает к горлу, а затем летит в пятки. Но Герман даже бровью не ведет. Ни один мускул на его лице не дергается.

Как будто мои слова его не удивили.

— У папы есть компромат на тебя, — продолжаю, сглотнув ком. — Увесистая папка со всеми случаями того, как ты нарушал закон. Отец сказал, что если я не перестану с тобой путаться, он тебя посадит.

Снова мои слова не удивляют Германа. Его лицо непроницаемо.

— Ты знал, что у папы компромат на тебя?

— Не знал, но догадывался, что до этого может дойти.

Слёзы снова подступают. Я прикрываю веки и пытаюсь выровнять дыхание.

— Самое смешное, — говорю, чуть успокоившись. — Папа думает, будто делает это во благо мне. Мол, ты ненадежный, предатель, можешь воткнуть нож в спину и все такое. Это потому что ты развелся с Леной, — хмыкаю.

— Все намного сложнее. Безусловно, твой отец был сильно недоволен тем, что я ушел от Лены. Несколько раз вызывал меня на серьёзный мужской разговор. Но все намного глубже.

— Не понимаю, ты о чем?

— Твой отец продал мне четверть пакета акций компании. Это был своего рода подарок, потому что он никогда не собирался никому продавать акции компании. Он продал мне акции, потому что я стал членом его семьи. Вот такой щедрый широкий жест. А потом я ушел из семьи. Но акции у меня остались.

— Папа ничего про акции не говорил, — растерянно бормочу.

— Это тебе не говорил, а мне говорил. После развода с Леной он потребовал, чтобы я вернул ему акции. Я отказался, потому что вложил в эту компанию немало своих сил и здоровья. И в конце концов, я эти акции купил, а не получил просто так. Пускай даже купил дешевле, чем они реально стоили.

— Так значит дело только в акциях?

Герман вздыхает и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову. Задумчиво глядит куда-то в сторону верхних кухонных шкафов.

— Твой отец искренне считает меня предателем. Я женился на его дочке, пускай и не родной. Он отнесся ко мне как к сыну. Дал мне высокую должность в компании и подарил пакет акций. На самом деле не подарил, а продал, но он считает это подарком, потому что никогда не собирался никому продавать даже один процент своей компании. А мне продал аж двадцать пять процентов. Я был его зятем, и он любил меня чуть ли не как сына. А потом внезапно я бросил Лену. Твой отец воспринял мое желание развестись с его дочкой как нож в спину не только ей, но и себе. Ну потому что он ко мне со всей душой, а я такой мразью оказался. Сначала он требовал от меня, чтобы я вернулся к Лене. Я отказался. Тогда он стал требовать, чтобы я вернул ему акции. Я снова отказался. После такого я не просто стал мразью в его глазах, а последней гнидой. И тут вдруг вдобавок ко всему я ещё начал трахать вторую его дочку, родную. Ну тут уже твой отец записал меня просто во враги народа и собрался расстрелять.

Мне становится дурно. Все происходящее кажется ненастоящим, нереальным. Потому что ещё несколько часов назад нам с Германом ничего не угрожало, а сейчас мы стоим на краю пропасти.

Меня бросает в озноб. Я беру в руки кружку с чаем и делаю маленький глоток. Обжигающе горячий напиток не согревает. Меня начинает потряхивать.

— Что мы будем делать, Герман? — я изо всех сил стараюсь сохранить голос спокойным и не сорваться на новую истерику.

Я боюсь потерять Германа. Я столько лет о нем мечтала, и вот, когда мои чувства оказались взаимны, у меня хотят его забрать. Но ещё больше я боюсь за Германа. Боюсь, что папа пустит в ход свой компромат, и Германа посадят в тюрьму.

Я каждый день наблюдала отчаяние Эллы, которая ждет приговора для своего мужа. От мысли о том, что меня постигнет та же участь, хочется выть белугой и рвать на себе волосы.

— Что мы будем делать, Герман? — шепотом повторяю свой вопрос.

По лицу потекли слёзы. Я не вытираю их, поэтому одинокие слезинки, скатившись по щекам, падают в кружку с чаем.

Герман молча встает из-за стола и куда-то уходит. Возвращается через пару минут с увесистыми папками в руках. Их три, и они черного цвета. Похожи на ту, которая у папы с компроматом на Германа.

Он бросает папки передо мной на стол.

— Что это? — спрашиваю, не открывая их.

Мне становится ещё хуже, потому что вряд ли в этих папках доказательства невиновности Германа в экономических преступлениях.

— Это компромат на твоего отца. Если он хочет померяться пиписьками, то я готов.

Господи… Вытерев с лица слёзы, делаю быстрый глоток чая, чтобы немного успокоиться. Папки небрежно валяются передо мной, Герман ждет, когда я их открою. Я не тороплюсь. Собираюсь с силами. Я не испытываю радости от того, что у Германа есть ответный компромат на папу. Потому что понимаю: это будет война.

— Не хочешь посмотреть? — спрашивает, когда проходит несколько минут, а я так и не притрагиваюсь к папкам. — Там много интересного. Лет на десять тянет. Твой отец должен понимать, что я не собираюсь тонуть один. Он пойдет на дно вместе со мной.

— Думаешь, если сказать папе, что у тебя тоже есть на него компромат, он оставит нас в покое?

— Нет, твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Теперь это для него дело принципа. Я предатель. Меня не должно быть в вашей семье. Ну, если только я не приползу на коленях обратно к Лене.

— Почему ты не хочешь вернуть ему акции?! — спрашиваю излишне эмоционально.

— Потому что дело не только в акциях. Дело в том, что я мразь и предатель, который по-свински поступил с семьей. Твой отец не хочет больше видеть меня в вашей семье. Исключение — если я покаюсь перед Леной. К тебе я и на пушечный выстрел не должен подходить, потому что не дай Бог я испорчу жизнь ещё и тебе. Ну а если возвращаться к акциям, я их не верну. Я их купил, и они мои.

Падаю лицом в ладони.

— Господи, я ничего не понимаю…

— Твой отец меня ненавидит. Он не хочет видеть меня ни в своей компании, ни у себя дома. Но ему приходится меня терпеть в компании, потому что я тоже владелец. А терпеть меня ещё и в своем доме, в своей семье — это для него уже чересчур.

— Мне казалось, вы с папой нормально общаетесь!

— Это потому что и он, и моя бывшая теща надеялись, что я покаюсь перед Леной. Пойму свою ошибку и приползу на коленях. А когда у меня завязался роман с тобой, твой отец понял, что я не собираюсь возвращаться к Лене. А то, что я переключился на ее сестру, и вовсе делает меня аморальным типом. И Лену бросил, и акции присвоил, и на Ленину сестру залез… Мне нет прощения в глазах твоего отца.

— Я уволюсь из папиной компании и уйду из его дома. Никогда больше не буду с ним общаться. Возьму мамину девичью фамилию.

— Это разозлит его ещё больше. Я в прямом смысле украду у него родную дочку. Из-за такого он и киллера нанять может, — говорит как бы в шутку и смеётся.

А я как от удара током дергаюсь.

— Он ненавидит меня, Ника, — теперь произносит серьёзно, глядя мне ровно в глаза. — Ты понимаешь, что значит — слепо кого-то ненавидеть?

Ещё утром я бы ответила, что понимаю. Потому что я ненавижу мачеху и ее дочку. Но сейчас я уже сомневаюсь в своей ненависти. По сравнению с папиной ненавистью к Герману, мое чувство к мачехе и Лене — это так, легкое раздражение. Мне бы никогда и в голову не пришло угрожать им тюрьмой.

— Что нам делать? — спрашиваю с отчаянием.

Герман пожимает плечами.

— Если твой отец хочет войну, он ее получит.

Но войну не хочу я.

Я не хочу никаких войн, тюрем и тем более киллеров. Я не хочу, чтобы это было из-за меня.

Герман в тюрьме? Или Герман в гробу?

Да у меня волосы от ужаса на затылке шевелятся!

— Я не хочу войну.

— Она неизбежна. Твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Мне не место в вашей семье, и он пойдет на все.

— Если мы прекратим наши отношения, то войны не будет, — выпаливаю быстро.

Герман слегка прищуривает глаза. Мол, что? Ты о чем?

У меня душа разрывается от того, что я собираюсь сказать дальше. Ощущение — будто сердце себе с мясом вырываю.

— Наши отношения были ошибкой.

Мне неимоверно трудно произносить каждое слово. Но я должна.

— Ника, хватит. Мы не должны прогибаться под твоего отца. Если он хочет войну, он ее получит.

Но войну не хочу. Я не хочу Германа ни в тюрьме, ни тем более в гробу.

— В том ресторане, где мы с тобой встретились, я оказалась не случайно, — продолжаю, игнорируя слова Германа. — Я знала, что ты там будешь, поэтому пришла.

— Ты о чём? — резко меняется в лице.

— Я про нашу встречу в ресторане осенью. Когда я представилась тебе Асей.

Герман недоуменно молчит.

— Я пришла в тот ресторан, потому что знала, что ты там будешь. Слышала, как папа говорил с тобой по телефону об этом. В том ресторане я знала, кто ты, Герман. Я подстроила нашу случайную встречу.

Он в шоке.

— Зачем ты это сделала?

— Не важно. — Под шокированный взгляд Германа я поднимаюсь на ноги. — Завтра я уволюсь из компании и уеду в Питер. Наши отношения прекращены. Прощай, Герман. — Я киваю на папки на столе. — И пожалуйста, не надо войны.