Глава 12

*Александр*

Вид, открывающийся сверху, охрененно хорош — до адреналинового тумана в голове, до скрежета сжатой в напряжении челюстей, до онемевших пальцев, лежащих на ее затылке.

Моя полуобнаженная коленопреклоненная Белка, с упоением ласкающая язычком мой стоящий колом член, — зрелище, сносящее, нахрен, все барьеры сдержанности и культурности. Ее расфокусированный взгляд полон желания, а умильное выражение сытой кошки на лице наполняет мое тело возбуждением до боли в паху.

Эти нежные ладошки, робко сжимающие мою плоть, и скользящий жар пленительного рта распаляют меня до одури, до черных точек перед глазами, до упоения и предвосхищения всех моих ожиданий. Я тону ладонями в шелке ее волос на затылке, чуть фиксируя голову и контролируя глубину погружения. Еле сдерживаюсь, чтобы не взорваться фейерверком экстаза, чувствуя, как плотно обхватывают налитую головку стенки гортани при каждом глубоком заглатывании, а по щекам, разрумянившимся от похотливого смущения, катятся слезинки удовольствия. Как нежный язычок проходится по пульсирующему стволу, задевая уздечку и вырывая сдавленный стон наслаждения из моей груди.

Она такая скромно-порочная в своем любопытстве, что я из последних сил сдерживаю готовую прорваться в любой момент плотину удовольствия и заполнить ее сладкий ротик потоком моего экстаза.

Еще пара влажных сосущих движений, и я постыдно быстро кончу, словно пацан, которому впервые отсасывают, да и не абы кто, а первая красотка школы. Но я слишком долго этого ждал, чтобы вот так вот молниеносно все закончить. Нет! Финишировать мы должны вместе, в унисон сжигая наши души в пламени обоюдного оргазма.

А это чувственное наслаждение я хочу растягивать, смакуя, словно карамельку. Мою личную «дюшеску».

И поэтом я, собравшись с силами, подхватываю малышку под мышками и поднимаю на ноги. Ловлю тихий. изумленно-расстроенный вздох моей взбудораженной радости и впиваюсь в приоткрытый рот жадным поцелуем, смешивая наши эмоции в один жгучий коктейль страстной эйфории. С безудержным томлением пью его, словно целебный эликсир, растекающийся по венам магическим жаром неистового желания.

Аккуратно слизываю с ее губ капельки смелости, с которой она всего несколько минут назад скидывала с себя ворох невесомого покрова, перешагивая через него, словно делая решительный шаг и оставляя позади терзания и глупые предрассудки. Мысленно хвалю ее за смелость, потому что сам не представляю, насколько бы хватило моего терпения в ожидании Белки.

Я не считаю все те препятствия, которые вдруг выставила нам затейница судьба, настолько критичными, чтобы не смести их к чертовой матери на пути к желанной цели. Но малышка, видимо, так не считает… или, точнее, не считала до момента появления на пороге моей квартиры. Девочки, они такие, а, значит, есть только один способ закрепить в милой Белкиной голове правильность принятого решения: оттрахать её до беспамятства, причем обоюдного.

— Пошли в кроватку, — хриплю я.

Подхватываю Белку под ягодицы и вновь не верю тому, насколько идеально мы подходим друг другу. Она, словно недостающий кусочек пазла, вклинивается в меня, цепляясь руками и ногами, а у меня не возникает ни малейшего желания выковыривать ее из моего личного пространства.

Расстояние до спальни преодолеваю, не переставая упиваться моим грушевым зельем, словно обезвоженный путник у горного ручейка.

Легко опрокидываю малышку спиной поперек кровати и подтягиваю за щиколотки, фиксируя их и мешая сдвинуть коленки. Кружево ее миниатюрных трусиков влажное. Чуть натягиваю его, задевая чувственный узелок возбужденных нервов. Вырвавшийся у неё стон нетерпения ласкает слух и до предела врубает яркость эмоций. Так, как с ней, остро и жадно, не было еще ни с кем. И чтобы не сорваться в безумную пропасть, я медленно, чертовски медленно вырисовываю языком волшебные узоры на ее вздрагивающем теле, скольжу поцелуями от миниатюрной впадинки пупка на плоском животике вверх, к манящим полушариям упругой груди.

— Ты — мое грушевое наслаждение, — шепчу я, прихватывая губами вершинку, ставшую плотной, словно шарик монпансье, и такую же сочно-сладкую.

Белка выгибает спину, стонет в упоении, путаясь пальцами в моих волосах на затылке, а я наслаждаюсь ее нетерпеливыми вздохами и продолжаю эту обоюдную томительную пытку, захватывая во влажный плен своего рта второй сосок, первый же перекатываю между большим и указательным пальцами и чуть оттягиваю вверх. Дрожь удовольствия прокатывается по изгибающемуся телу Белки, а я, как археолог, дорвавшийся до заветного артефакта, продолжаю свои изыскания. Открываю ее заново, словно и не было вчерашней страстной ночи, во время которой я зацеловывал ее нежное тело даже тогда, когда мы оба, обессиленные, проваливались в сон.

— Хочу, — слетает с ее губ стон желания.

— Чего, моя сладкая? — Я с размаху тону в грозовых океанах ее глаз, подернутых дымкой страсти.

— Тебя глубоко в себе, — выдыхает она пошло, а на щеках полыхает румянец волнения.

Разве я могу отказать своей девочке, раскрытой передо мной, податливой и неповторимо прекрасной в своем первозданном желании?

Нет!

Быстро раскатываю тонкий латекс по члену и вхожу в нее одним мучительно медленным толчком. Замираю на миг от сносящих наповал ощущений плотного обхвата моей плоти влажным атласом жарких стенок ее лона. В голове туман, и сердце бьется на запредельных скоростях, гоняя по телу потоки убойной дозы адреналина.

Я стискиваю зубы, удерживая себя на краю, не давая сорваться в пропасть раньше, чем это сделает она. Но моя непредсказуемая Белка рушит все, к чертям собачьим, впиваясь острыми ноготками в мои плечи, обвивая ногами мой торс и подгоняя меня хриплыми стонами-мольбами.

— Не останавливайся. — Жар ее дыхания опаляет изгиб моей шеи, а острые зубки впиваются в кожу, и мне до безумия хочется, чтобы там остались следы, словно клеймо ее принадлежности мне (пусть и на моем теле). — Хочу грубо, жестко и до сладкой боли…

И я спускаю с поводка всю сдержанность. Тараню ее изгибающееся тело. Дурею от того, как безотказно она открывается мне. От того, как в унисон бьются наши сердца и смешивается прерывистое дыхание.

Хрустальные капельки пота покрывают наши ненасытные тела, а мы продолжаем жаркий танец единения, взрываясь в последних аккордах, будто новогодние петарды, распадаясь на микрочастицы и сливаясь в единое целое.

— Нам надо поговорить, — слышу сквозь гул в ушах ее взволнованный голос, с удивлением наблюдая, как, смущаясь, она тянет на себя край покрывала, стремясь прикрыть свою наготу.

Мне не нравится, мне категорически не нравится ее резко изменившееся настроение, и еще эта попытка закутаться, спрятаться, словно она сожалеет о том, что только что случилось. Смотрит на меня, кусая губы. и даже пытается отодвинуться на самый край в надежде, что расстояние хоть как-то сгладит то чувство сожаления, которое вдруг мелькает в ее взгляде.

Что за херня?! Что это за всплеск неадеквата?!

Ну, нет, дорогая, так дело не пойдет!

Перехватываю угол ставшего вдруг ненавистным мне куска тряпки и, откинув его в сторону, одним движением подминаю малышку под себя. Нависаю над ней, не давая улизнуть, а она от неожиданности взирает на меня широко распахнутыми глазами, полными удивленного ожидания, безмолвно открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыбешка.

— Если ты еще не поняла, милая, переступив порог моего дома сегодня, ты оставила за дверью все страхи и сомнения по поводу нас, — жестко говорю я, без намека на возможные лазейки в моем категоричном заявлении.

— Но…

— Никаких «но», — качаю я головой, не разрывая зрительного контакта и затягивая ее в бездну чувственного наслаждения. — Я тебе давал возможность выбора? — Она кивает в ответ. — Ты приняла решение и пришла сама? — Вновь несмелый кивок. — Что тогда изменилось? Зачем все это?

Она молчит. Смотрит на меня в нерешительности, громко вздыхает и молчит. А на ее лице отражается вся гамма терзаний в неуверенности своего решения.

И нахера мне это надо?! Вот эта вот ее игра в «Буду — не буду. Дам, а потом пожалею», она мне нужна?! Мне нужны заморочки с ее сомнениями и сожалениями?

Я втягиваю носом ее аромат. Опираясь на одну руку, костяшками пальцев второй провожу по нежной коже ее лица. Дурею от того, как откликается её тело на мои касания, и безапелляционно понимаю: ДА! Да, черт побери, мне все это нужно! Мне нужна она, со всеми своими заморочками. Вся без остатка!

Немного подавшись вперед, накрываю припухшие губы лёгким поцелуем, аккуратно касаясь их и побуждая малышку к ответу. Смешиваю наши дыхания и чувствую, как ее сердечко ускоряет ритм, колотясь о мои ребра и эхом отзываясь в голове.

— Прости, — вдруг шепчет она. — Я дура, да? — Скептически взираю на нее, оторвавшись от упоительной сладости ее податливого рта. — просто я никогда еще не шла наперекор семье. — На её щеках проступает румянец, и она вздыхает так прерывисто, что на шее заметна пульсирующая венка, и ресницы дрожат, словно прогоняя подкатывающиеся слезы. — Я …

— Так, стоп! — прерываю ее, коснувшись указательным пальцем ее губ.

Белке надо выговориться, надо все свои мысли, решения, размышления проговорить и принять, а это явно надо делать не в постели, хотя я отсюда не вылезал бы минимум до утра. Но раз уж я вступил в новые для себя отношения, надо и действовать по-другому. Просто секс здесь не прокатит.

Малышка хочет поговорить? Будет ей разговор по душам!

Встаю с кровати и подаю ей руку, помогая подняться.

Постель не то место, в котором стоит заводить подобные разговоры, значит, надо срочно менять дислокацию, антураж и форму одежды.

Быстро подхожу к небольшому комоду, стоящему вдоль противоположной от кровати стены, и достаю из верхнего ящика свою самую скромную футболку. Для Киры она точно будет коротким, но безумно соблазнительным платьицем. Поворачиваюсь к ней, чтобы отдать домашний наряд, а она так и стоит около кровати, блуждая глазами по комнате в поисках своей одежды.

— Платье в прихожей, — улыбаясь, напоминаю ей, протягивая футболку, — а трусики где-то в ворохе постельного белья, — киваю на смятую постель.

Охренеть, как все-таки крышесносно она смущается, и даже кончики ушей заливаются румянцем! Так и хочется зацеловать ее всю, от взъерошенной макушки до маленьких розовых пяток. Завалить обратно в кровать, и похер разговоры! В ее присутствии думать о чем-то серьезном получается чертовски плохо.

Молча чертыхаюсь, натягивая на себя домашние брюки. Терпи, Абрамов, ты вляпался по самые «не балуй» в отношения с ванильной девочкой, паинькой-отличницей и послушной дочерью любящих родителей.

— Пойдем, — киваю в сторону двери, — думаю, поговорить нам стоит на нейтральной территории.

Беру ее за руку. Ее ладошка теряется в моей, но тонкие пальчики крепко сжимают мою руку. В кухне усаживаю мою ночную гостью на высокий стул, стоящий рядом с барной стойкой.

— Тебе чай или кофе? — интересуюсь я, ставя на плиту пузатый металлический чайник со свистком.

— Чай, — делает свой выбор Белка, — и если можно, зеленый. — И поспешно добавляет: — И с лимоном.

— Мед тоже положить? — хмыкаю я, подтрунивая над ней, и получаю в ответ чуть обиженное сопение.

Малышка! Что с нее взять? Только обнять, целовать и баловать!

И я хочу это делать. И я буду это делать. Вот только разберусь с ее таракашками в красивой головушке и сразу начну.

Пока закипает вода в чайнике, достаю две кружки. Кидаю в одну пакетик зеленого чая с мятой, а во вторую — пару чайных ложек молотого кофе (я бы выпил что-нибудь покрепче, но что-то мне подсказывает: трезвая голова мне еще понадобится).

Ставлю на стол перед Белкой коробку какого-то печенья (спасибо маме за пополнение продовольственных запасов в моей холостяцкой берлоге, вот только надо бы забрать у нее ключ) и, не дав чайнику издать противный свист, выключаю его и наливаю кипяток в наши кружки.

— Ну, а теперь поговорим.

Я усаживаюсь напротив Белки, беру двумя руками свою чашку и делаю глоток обжигающего напитка. Внимательно наблюдаю за тем, как малышка надкусывает сдобу, глотает, поперхнувшись, непрожеванный кусок и утирает проступившие в уголках глаз слезинки.

— Ты сама пришла, — констатирую я свершившийся факт. — Ты сама приняла решение, или это был мимолетный протест и способ кому-то что-то доказать?

— Сама, — кивает она, отставив кружку. — Просто, понимаешь…?

— Нет, объясни.

— Я решила, что хочу быть с тобой. — И я киваю в знак согласия. — Но мама… — В глазах мольба о помощи и понимании, но я молчу, давая ей время и право на самостоятельность. — Мама почему-то настроена против тебя. — Она пожимает плечами. — А я не хочу ее расстраивать.

— Почему? Что такого плохого в наших отношениях?

Я, правда, не понимаю

— Я не знаю, — хнычет она. — Я не понимаю, почему она так категорично настроена против тебя. Ведь она даже не знала, что мы уже были знакомы. Я не хочу быть причиной ее стресса, а ей сейчас никак нельзя волноваться, она в положении и…

Белка всхлипывает, умоляюще смотрит на меня и почти уже готова сорваться с места и бежать прочь

— И долго?

— Что?

— Долго мы будем, как малолетки, прятаться по углам?

Она лишь пожимает плечами, оставляя за мной право принять решение за нас двоих.

Я мальчик большой и давно самостоятельный, мне похер на общественное мнение и, на удивление, похер на мнение моей новой родственницы, которая, не зная меня, уже поставила мне на лоб клеймо недостойного ухажера для ее маленькой принцессы. Но хрен они угадали!

Что ж, поиграем «в прятки».

— Понятно, — хмыкаю я, думая о безрадостной перспективе. — И это все? Никаких других причин нет держать наши встречи втайне ото всех?

— Нет, — непонимающе хмурится она.

— Ну, мало ли… — пожимаю плечами. — Может, ты замуж собралась, и это твой загул перед семейной жизнью, — выдаю варианты ее возможной конспирации.

Опять лишь безмолвный кивок. Она тянется за кружкой и делает глоток, жмурится от удовольствия, и я замечаю, как из ее взгляда исчезает тревожное Выражение. Белка расслабляется и, улыбаясь, берет надкусанное печенье.

Ладно, малыш, пусть пока будет по-твоему.

— Тебя отвезти домой или вызвать такси? — врубаю сволочизм.

Так мне легче не сорваться и не высказать все, что я думаю об этом. Нет, не Белке. Ее маме и своему брату. Сдержусь… пока.