Глава 29 · Игра всерьез

Его закопченное лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из угля. Он указал ботинком на несколько разбросанных у уцелевшей стены бутылок из-под дешевого кваса с остатками какой-то маслянистой жидкости, от которой даже сквозь запах гари явственно тянуло вонючим духом горючего.

— Это не искра из трубы. Это поджог. Чей-то умысел.

Тишина, наступившая после его слов, повисла над нами тяжелым, влажным и гнетущим покрывалом. Кто-то сознательно, злонамеренно хотел нам навредить. Кто-то, кто знал о нашем успехе, о наших планах и либо испугался их, либо возненавидел.

Я медленно обвела взглядом происходящее: обугленные, еще теплые бревна, вывороченные, почерневшие балки, и на этом фоне — испачканные сажей, усталые, но живые и не сломленные лица моих людей. На Горация, который, невзирая на возраст и одышку, до последнего таскал тяжеленные ведра. На Аленку и Кира, которые, проснувшись от гама, не расплакались, а, схватив маленькие кувшины, помогали носить воду, их испуганные, но решительные глазенки блестели в отблесках пожара. И на Лиса, который стоял рядом, его плечо снова было в сантиметре от моего, но на этот раз не от мимолетной, трепетной близости, а от суровой, воинственной необходимости быть вместе, плечом к плечу, перед лицом общей, осязаемой беды.

— Ничего, — сказала я, и голос мой, охрипший от дыма, прозвучал тверже и увереннее, чем я сама ожидала. — Сарай мы отстроим. Новый, еще лучше. Травы соберем новые, они не перевелись. А вот желание бороться, желание жить и побеждать, которое зажглось в наших сердцах, — уж это у нас никто не отнимет. Никогда.

И впервые за этот долгий, страшный, изматывающий и в чем-то все же победоносный вечер Лис улыбнулся. Не своей обычной, кривой усмешкой, а широкой, открытой, по-настоящему светлой улыбкой, которая озарила его закопченное, усталое лицо, прочертив белые полосы на щеках и высветив ту самую, скрытую обычно, беззащитность в уголках глаз.

— Ну что, графинюшка, — сказал он мне, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки вызова, но теперь беззлобного, почти товарищеского, — похоже, наша тихая мыльная сказка перерастает в нечто более серьезное.

— А я, мой дорогой дикарь, — парировала в ответ, — всегда играю всерьез.

И в ту же самую секунду, словно по мановению волшебной палочки, из-за угла вынырнула Бестия. Ее некогда белоснежная шубка была вся в саже и пепле, один роскошный ус с левой стороны был подпален и торчал забавно в сторону, а взгляд ее зеленых глаз выражал крайнюю степень кошачьего негодования.

Она громко, требовательно и с упреком мяукнула, явно давая понять, что пора бы уже прекратить это ночное, дымное и абсолютно бессмысленное с ее точки зрения безумие и заняться, наконец, более важными и насущными вещами — например, немедленной организацией ее питания, желательно с двойной порцией сметаны.

Мы посмотрели на это пушистое, грязное, величественно возмущенное чудо и рассмеялись. Смех был сдавленным, нервным, пахнущим дымом и усталостью, но он был настолько искренним и очищающим, что казалось, он немного разгонял клубящийся над нами пепел. Пока мы вместе, пока мы можем вот так, стоя над пепелищем, находить в себе силы смеяться над кошкой, — все будет хорошо.

Я в это верила.

Я должна была верить.

Утро после пожара встретило нас не поющим петухом и не ласковым солнцем, а низким, хмурым, задымленным небом, которое, казалось, придавило всю округу свинцовой плитой. Тяжелое, недоброе молчание витало в воздухе, густое, как кисель.

Веселая, бурлящая суета, царившая в замке всего каких-то сутки назад, бесследно испарилась, оставив после себя горький привкус пепла и страха. Люди, выползая из домов, перешептывались, бросая друг на друга быстрые, косые, полные подозрения взгляды. Воздух был густым и тяжелым, и пах он теперь не надеждой и мятой, а едкой гарью, страхом и взаимным недоверием.

Мы сидели в нашей лаборатории-мыловарне, уцелевшей, но пропахшей пожаром: я, Лис и Гораций. Запоры на дверях были проверены, ставни закрыты. Перед нами на грубо сколоченном столе лежали немые, но красноречивые доказательства чужого злого умысла — те самые, воняющие дешевым керосином, осколки бутылок. Бледное утреннее солнце, с трудом пробиваясь через закопченное стекло, играло на их гранях, превращая в зловещие, ядовитые драгоценности.

— Кто? — это единственное слово, короткое, как выстрел, и такое же ранящее, повисло в спертом воздухе комнаты, холодное и колючее.

— Недовольные из деревни, — мрачно, глядя в стол, проронил Гораций, нервно поправляя осколки. — Зависть, миледи, страшный грех. Кто-то, кому не по нраву пришлись наши успехи. Чужое счастье, как заноза в глазу.

— Или конкуренты, — добавила я, сжимая в кулаке обгоревший кусочек нашего мыла. — Парфюмер Отто говорил, что у нашего «Горного ветра» нет аналогов. Кому-то это могло не понравиться. Мы могли перекрыть кому-то кислород. Кому-то из городских торговцев, чьи барыши могли пострадать.

Лис, до этого сидевший неподвижно, молча впитывая наши слова, резко встал и отошел к закопченному окну, повернувшись к нам спиной. Его плечи, обычно такие уверенные, были неестественно напряжены, будто мужчина нес на них невидимую тяжесть.

— Вы оба ошибаетесь, — сказал он.