Глава 30 · Признание

— Вы оба ошибаетесь, — его голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной, взрывной силой, что по моей коже побежали знакомые ледяные мурашки. — Это не зависть деревенских дураков и не боязнь столичных торгашей.

Он медленно обернулся. Его глаза, темные и бездонные, горели теперь не просто гневом, а холодным, почти белым огнем ярости, направленной, как я с ужасом поняла, на меня.

— Это ты, Маттэя. Вся эта беда — из-за тебя.

От неожиданности и силы этого обвинения у меня перехватило дыхание, словно меня ударили в солнечное сплетение. Гораций ахнул, вскакивая с табурета:

— Что⁈ Лис, опомнитесь! Обвинять миледи? Да как вы можете такое говорить…

— Это ты своей удалью бабьей, своим возвращением, своей игрой в хозяйку нарушила хрупкий покой, что был здесь! — Лис не слушал его, его слова обрушились на меня, как удар хлыста. — Жили они тихо, по-своему, сводя концы с концами. А ты приехала со своими столичными замашками, зажгла огонь надежды, который легко превращается в пожар! Ты ослепила их, а теперь они горят в этом пламени! Ты навлекла на них эту беду!

Я вскочила, чувствуя, как слепая, горячая волна гнева закипает у меня внутри, смывая первоначальный шок и боль.

— Ах, вот как! — закричала, забыв о всяком приличии. — Значит, лучше бы сидела сложа руки и смотрела, как они медленно угасают от нищеты и безнадежности? Лучше бы оставила их в этом «хрупком покое», который пахнет плесенью и отчаянием? Да вы просто искали повод меня обвинить! Вам с самого начала не понравилось, что я здесь, что я что-то делаю! Вам удобнее было видеть меня беспомощной дурочкой!

Мы стояли друг напротив друга, как два разъяренных, готовых сцепиться насмерть зверя. Гораций беспомощно смотрел то на него, то на меня. За дверью послышалось шуршание — наверное, Аленка и Кир, привлеченные громкими голосами, устроили засадный пункт.

— Да! — внезапно рыкнул Лис, делая резкий шаг ко мне, так что я почувствовала исходящее от него тепло. Его лицо было так близко, что я видела каждую черточку, каждую морщинку гнева вокруг его глаз. — Мне не нравилось! С самого начала не нравилось! Потому что я знал! Я знал, чем это все кончится! Я знал, что тебя, такую яркую, такую безрассудную, ждут одни лишь трудности, опасности, что на тебя ополчатся все, кому не лень! И я… — он вдруг замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах, полных ярости, мелькнуло что-то неуловимое, какое-то отчаянное, выстраданное признание, прорвавшее плотину гнева. — И я не хотел этого видеть!

В лаборатории повисла гробовая, оглушительная тишина. Его слова, вырвавшиеся с такой болью и силой, повисли в воздухе, переворачивая все с ног на голову, меняя весь смысл нашей ссоры.

— Вы… — прошептала я, чувствуя, как дрожит подкашивающийся подо мной пол. — Вы не хотели этого видеть?

Он отвернулся, снова уставившись в закопченное стекло, но его плечи уже не были так неестественно напряжены; теперь они просто выглядели уставшими, согнутыми под тяжестью сказанного.

— Потому что с того дня, как ты впервые вышла в поле в своем дурацком платье, сцепилась со мной из-за плуга, полезла в горящий сарай и посмотрела на меня такими глазами, будто я был единственным якорем в этом бушующем море, я… — он с силой, с надрывом выдохнул, будто из самого сердца вытаскивая огромную, мучительную занозу, сидевшую в нем все эти недели. — Я понял, что не смогу. Не смогу просто стоять в стороне и безучастно смотреть, как с тобой что-то случится.

Это было не признание в любви. Нет, до таких высоких слов нам было еще далеко. Это было нечто более простое, искреннее и оттого, возможно, более ценное. Это было признание в том, что я стала для него важен. Что его ярость, его отчужденность и колючая неприязнь были всего лишь маской, скрывающей самый обычный, животный страх — страх потерять то, к чему он только что начал невольно привязываться, против чего боролся, но что уже успело прорасти корнями в его затворнической душе.

Мой гнев, такой яростный и обидный секунду назад, улетучился, словно его и не было, оставив после себя лишь странную, сладкую и колотящую по жилам дрожь. Я сделала шаг, потом еще один, приблизившись к нему почти вплотную.

— Так вы, выходит, не мою «игру в хозяйку» все это время ругали, — тихо сказала я, глядя на его резкой, напряженный профиль, — а беспокоились. По-своему, ужасно косолапо, скандально и невыносимо, но… беспокоились. Обо мне.

Он медленно обернулся, и его темные, как спелая ежевика, глаза смотрели на меня без тени былой насмешки или холодного презрения. В них была лишь глубокая, мужская растерянность, усталость после долгой борьбы с самим собой и что-то еще, новое и трепетное, от чего у меня снова перехватило дыхание.

— Не придумывай глупостей, графинюшка, — пробормотал он, отводя взгляд, но в его хриплом голосе не осталось и следа прежней, отполированной до блеска суровости.

В этот самый момент, словно по сигналу какого-то невидимого режиссера, дверь в лабораторию со скрипом приоткрылась, и в щель одна за другой просунулись две взъерошенные головы: сначала рыжая, как маков цвет, голова Кира, а следом, с практической деловитостью, и темноволосая Аленки.

— Вы уже помирились? — спросил Кир с присущей ему детской прямотой. — А то мы тут «эликсир примирения» из розовых лепестков и росы готовим. На всякий случай. Правда, Бестия его чуть не выпила.