Глава 21

Он привозит меня в поле. Подмигивает и выходит первым, чтобы подготовить в багажнике макет проекта для торжественной демонстрации, над которым, как выяснилось, работал, и на который потратил большую часть времени. Он нужен, чтобы привлечь инвесторов, как он объяснил. Ну и чтобы поразить меня.

Этим и занимается. Подходит к дверце с моей стороны, открывает и помахивает повязкой для глаз.

— Пока все больше похоже на ролевые игры, — весело фыркаю, а Богдан с ухмылкой играет бровями.

Завязывает мне глаза, помогает выйти и дойти до багажника.

— Готова?

— Если к сексу, то хотя бы потрогай меня где-нибудь.

— Это — лучше, — заявляет высокомерно.

Когда он снимает повязку, конечно, ахаю. Все эти крошечные домики, машинки и деревья — это в самом деле круто. Но, подозреваю, гордится он не своей кропотливой работой над макетом, а все же им самим, так что добавляю еще и восторженных комментариев вслух:

— Богдан, это потрясающе! Прямо тут?! На этом самом месте?! Но тут же одни овраги! И деревья тут и там! И ничего не будет изменено? Совсем?!

— Овраги превратятся в декоративные пруды. Деревья будут расти прямо внутри домов. И только проселочная дорога станет удобной асфальтовой, — поясняет с удовольствием. — Правда нравится?

— Шутишь! Это невероятно! И дома! Они такие стильные, современные, просторные! — перечисляю взбудоражено. — В самом деле небольшие или так только кажется?

— В самом деле. Они рассчитаны на семью. Хорошая планировка, но без излишеств. Чем больше метраж — тем выше цена, понимаешь? А отец хотел возвести новый поселок не для богатых, а для простых граждан. Но чтобы все было достойно.

— Мне очень нравится, — целую его в губы. — А почему он решил именно так? Наверняка прибыль будет меньше, разве нет?

— Не особенно. Тут нет и таких больших участков, как видишь. Ни одного забора. Это как деревня, только современная, ухоженная, удобная, со всеми благами. Говорил, его вдохновили его помощники. Они всегда сравнивали жизнь в деревне с жизнью в его доме. Это — еще одна причина, по которой я не мог забросить проект.

— Не понимаю, — растерянно улыбаюсь.

— Он пообещал им дома. В награду за их труд, за их преданность. Старомодно, но… благородно, что ли. Они помогали меня растить. Воспитывать. Эти люди много значат для нашей семьи, я был обязан довести все до конца.

— Это — потрясающе, — говорю искренне, но как же мне погано в тот момент.

— Что-то не так? — хмурится Богдан. — Считаешь — это глупо?

— Нет-нет, — заверяю мягко. — Достойный поступок, я горжусь тобой и, что странно, твоим папой. — Богдан хмыкает, а я вздыхаю: — Но как же я тебя сейчас расстрою. Не хочу, правда, но мне придется.

— О чем ты, Вик?

— Мотив — корысть.

В его взгляде мелькает непонимание, но он довольно быстро соображает.

— Не могу в это поверить. Нет, Вик, на этот раз ты ошибаешься, — настырно отрицает.

— Я докажу. Если позволишь. Но если не хочешь… ты закончил проект, а значит, мне нечего опасаться.

— Я согласен только потому, чтобы ты убедилась, что ошиблась. И мы успели найти того, кто желает тебе смерти, пока не произошло непоправимого.

— Хорошо, — выдавливаю улыбку, а Решетов раздраженно захлопывает багажник.

— Невероятно, как можно испоганить такой отличный день, — рычит сквозь зубы и возвращается в машину, а я стою на улице еще минут десять, оформляя доставку из интернет-магазина.

Спустя два дня, сказавшихся не лучшим образом на наших отношениях, вновь возвращаемся в особняк. Я устанавливаю беспроводные камеры в нужных местах и с ноутбуком Богдана устраиваюсь в комнате, которую занимала раньше. Решетов закрывается в кабинете отца на целый день и спускается только к ужину. Уставший, помятый, с красными глазами и пахнущей сигаретным дымом одеждой. Проходит в комнату и садится на мою кровать.

— Ну, что?

— Все подтвердилось, — отвечаю тихо. — Мне жаль.

— Поверить не могу, — произносит отрешенно. — Покажи. — Включаю запись, которую он пересматривает трижды. Потом хмыкает: — Поверить не могу.

— Сдадим на анализ, узнаем точнее.

— Ни к чему. Сама расскажет. Оба. — Решетов решительно поднимается и бросает через плечо: — Оденься в красивое. Поводов для праздника хоть отбавляй.

Ужинать садимся на открытой веранде на первом этаже. Когда кухарка накрывает на стол, Богдан тепло ей улыбается:

— И еще две тарелки, Алевтина Сергеевна.

— Еще гости? — ахает женщина. — Да что ж Вы не сказали, я так мало всего приготовила! Сейчас, сейчас еще что-нибудь сделаю, хоть простенькое, я мигом…

— Не суетитесь, Алевтина Сергеевна. Все свои же. Позовите Леонида Петровича и присаживайтесь к нам. У меня для вас есть новость.

— Новость? — переспрашивает взволнованно. — Хорошо, хорошо, Богдан Дмитриевич, мы сейчас. Одну минутку, ага.

Она так быстро выбегает на газон и несется через сад звать садовника, что я не могу не поморщиться.

— Какой же цирк, — с отвращением цедит Богдан, но берет себя в руки. Когда двоица устраивается за столом, преданно заглядывая хозяину в рот, тот берет в руку свой бокал. — Без лишней интриги и с большой радостью сообщаю вам, что я наконец-то завершил проект, над которым долгое время трудился отец. — Кухарка резко хватает садовника за предплечье чуть выше гипса, а тот даже не морщится. Я кошусь на Богдана, вижу улыбку на его лице и тьму во взгляде, обращенном к людям, которым он доверял. И которые его предали. — Поднимите свои бокалы. Хочу, чтобы мы все вместе это отметили.

— Богдан Дмитриевич! — всхлипывает женщина и слезы счастья на ее глазах не наиграны. — Какая радость! Я так горжусь Вами! — она шумно всхлипывает и хватает салфетку, чтобы вытереть глаза.

— Сын своего отца! — поддерживает ее садовник.

— Спасибо, — по-прежнему улыбается Богдан. Все звонко чокаются, но мы с Решетовым ставим свои бокалы на стол, даже не пригубив. — Я действительно горжусь проделанной работой, это было непросто, но увлекательно. К тому же, у меня был отменный стимул не опускать руки даже тогда, когда спустя пару недель после смерти отца у меня начала развиваться депрессия. Казалось бы, я почти смирился. Я принял, я справился, пережил, но вдруг… страшная апатия. Не по утрам даже, когда просыпаюсь мир видится в его истинном свете. Ближе к вечеру. Раздражение, даже агрессия. Звучи кажутся резкими, стены давят, во рту горечь.

— Бедный ребенок, — шепчет кухарка, не поняв захода. — Кабы мы знали, Богдан Дмитриевич… Вы всегда такой собранный.

— А еще, странное дело, сильно возросло либидо, — продолжает Богдан и их лица вытягиваются. Они переглядываются, чувствуют неловкость и совсем немного — подвох. — К счастью, сейчас мое состояние пришло в норму. Спасибо Виктории, ради которой я уехал из родового гнезда, где Вы, моя горячо любимая Алевтина Сергеевна, подсыпали мне в еду какую-то дрянь.

— Я?! — возмущенно распахивает глаза женщина. — Да как ты смеешь! Ты! Сопляк! Мне! — она подскакивает и смахивает всю еду и посуду на пол. — Никогда не прощу тебе этих слов! И у прислуги есть гордость!

— Села или отсюда отправишься прямиком в СИЗО, — холодно отбивает Решетов, не глядя на нее. Слегка поворачивает голову и говорит уже садовнику: — А ты сними уже этот нелепый корсет с руки. Жарко, не мучь себя.

Леонид Петрович нервно сглатывает и сидит белее мела, не решаясь даже пикнуть. Еще бы. Алевтина только подмешивала лекарства в еду Решетова, он — несколько раз покушался на мою жизнь.

— На месте Виктории я бы написал заявление в полицию, — рассуждает Богдан, откинувшись на спинку стула. — Но она слишком добрая и делать этого не станет. При условии, что вы оба покаетесь в своей мелочной жадности.

— Мелочной? — резко меняется в лице кухарка и с царским выражением лица садится за стол. Грациозно расправляет подол платья. — Это для вас, богачей, мелочь. Эти коробчонки, что твой отец придумал — вот где жадность. Я жизнь ему отдала! Молодость! Ни семьи, ни детей, все за чужое пеклась. Ублажала, за беспризорником ходила, да еще и по ночам подрабатывала, коль охота твоему батеньке была, — добавляет едко. — И что получила? Одну сплошную неблагодарность, вот что!

— Ты, овца, наемный работник, — не выдерживает Решетов. — Ты не член семьи, ты деньги за свою работу получаешь. Оплату, превышающую и твои навыки, и объем задач. Ходила за мной? Кому ты лечишь? У меня всегда была только одна нянька, и, раз уж на то пошло, ее отец и трахал всю свою жизнь, а не тебя. У нее сердце отказало, когда его не стало, а в тебе проснулась та мразь, которой ты всю жизнь и являлась, прячась за улыбкой. Что ты мне подсыпала? Говори сейчас же или новое место жительства тебе обеспечено!

— Да уж явно не яд, сидишь тут живехонький! — вновь издевательски кривится женщина. — Для мозга таблетки! Для производительности! Ясно нам стало, что вышвырнешь, как котов шелудивых, на улицу, стоит только твоей фифе размалеванной на еду пожаловаться! Конечно, домашнее это вам не ресторан! Салатные листья пусть на огороде грызет, коза беспородная!

— Ноотропный препарат, — сокращаю ее желчную тираду до главного. — Из-за неправильной и превышенной дозировки ты словил чуть ли не все побочки. Поэтому не мог сосредоточиться, становился все более раздражительным, нервным, заедал стресс едой, чем только усиливал эффект. Кстати, зря Вы все по полу разметали, только посуду побили. Образцы для лаборатории без разницы откуда брать. Плюс, у меня есть запись с камер, где прекрасно видно, как Вы толчете таблетку и приправляете еду. Дорого, наверное, Вам Ваша жадность обошлась. Попробуй найди еще не горькие, чтобы никто ничего не заподозрил.

У кухарки дергается верхняя губа от ярости, но она сдерживается и не брызжет ядом в ответ. Еще бы, у меня на руках все козыри.

— Лиска ела то же самое, — морщится Решетов. — Меньшими порциями, но она и сама в два раза меньше.

— Она хотя бы выезжала в город и иногда питалась там, — успокаиваю его как могу. — Но, похоже, на фоне таблеток и стала еще более активной, чем раньше. Ну и либидо… Плюс, она рассказывала, как садовник обращает ее внимание на Руслана. Подначивает, направляет мысли в опасное русло. А охранникам он говорил обратное. Посмотрите, как хозяйка несчастна, бедная девочка. Психологическое воздействие по всем фронтам. Как итог — ты остаешься без жены и полностью погружаешься в работу. Точнее, в этом заключался замысел, не так ли? — Смотрю на каждого по очереди, и только садовник от стыда роняет голову, кухарка же сидит, гордо вздернув подбородок. — Кто-то из них увидел, как я влезла в твой кабинет и проверили, что же я там такое нашла, что осела у бассейна в прострации. И это… — вздыхаю, — документы на развод и чудесный рисунок. Когда я все это увидела, подумала… очевидное, в общем-то, — улыбаюсь повернувшемуся ко мне Богдану и его взгляд становится лукавым. — Но, думаю, толкнул меня все же Леонид Петрович. Так ведь?

— Да, — хрипло отвечает мужчина, не поднимая головы.

— Ну и все остальное тоже Вы, это понятно. Как минимум потому, что выходило, все на Алевтине Сергеевне. Думаю, она Вас попросту заставила. Наглости и дерзости ей не занимать, а Вы, простите уж, самый настоящий тюфяк. Потому и смогла отбиться от Вас в лесу. Как хозяйские перчатки? Не жали? В полиции, к слову, до сих пор хранится образец ДНК. А несчастный Кит в вольере не успокаивается ни на минуту, чует Вас. Ничего не упустила?

Мужчина отрицательно мотает головой, мы с Богданом поднимаемся, а из-за угла дома выходит Федор со сменщиком.

— Проследи, чтобы эти двое покинули дом сегодня же, — сухо дает инструкции Решетов.

— Да, шеф, — сдержанно отвечает Федор, стоя с каменным лицом. Но когда я прохожу мимо него, шепчет восторженно: — Вау.

Я подмигиваю ему и догоняю Богдана. Мы вместе освобождаем взволнованного пса из вольера и идем к машине.

— Я был так слеп и глуп, — говорит с досадой. — Кит пытался дать понять, кидался на вольер, но я не услышал его. А потом Леонид уехал в больницу, он успокоился, я вместе с ним. Я позволил этим двоим превратить мою жизнь в ад. Разрушить мою семью до основания.

Последнее вырывается из него неосознанно, но режет слух. И хоть мы едем в город, больше не возвращаясь разговорами к этой теме, я не могу выкинуть это из головы. Момент, когда он понял все. Момент, когда пожалел о многом. Откровение от самого раненого сердца.

Мы ужинаем без аппетита. Ложимся спать без настроения. А среди ночи, так и не сумев уснуть, я поднимаюсь и иду на кухню со своим телефоном. Снимаю защитный чехол, достаю две свои старые сим-карты и с грохочущим сердцем вставляю каждую по очереди.

На ту, которой я пользовалась постоянно, приходят уведомления о десятках вызовов, большая часть из которых от Невзгодова. Он начал звонить спустя три часа после того, как мы расстались у моего подъезда, я едва покинула город. Он должен был ласкать жену, которая по приезду собиралась сообщить ему о том, что у них будет ребенок, но он названивал мне… почему? Зачем? Он же прекрасно понимал, что именно так я и поступлю, что уеду, не попрощавшись.

Ища ответов, я вставляю вторую сим-карту, но вопросов лишь прибавляется. Все те же звонки, десятками, но есть и два сообщения, от которых меня бросает в жар так, что перед глазами появляется алая пелена. Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди и этот набат во всем теле не смолкает ни на мгновенье.

«Возьми трубку! Возьми чертову трубку!».

«Вика, это важно! Твою мать! Перезвони мне!», — прислал он в тот же день.

А двумя неделями после пришло еще одно сообщение.

«Я тебя не отпускаю».

И после этого прекратились даже звонки.

— Боже, — судорожно всхлипываю и закрываю себе рот рукой, чтобы не закричать. Не завыть от отчаяния!

На фотографиях, что он распечатал и развесил на стену в своем офисе та же дата. Та же! Он не прощался со мной, он вышел на мой след и нагло мне об этом заявил. И я не могу придумать ни единой причины, по которой после такого перформанса он бы не объявился. Ему понадобилось две недели чтобы пройти по следам, которые я старательно заметала шестнадцать часов подряд, меняя транспорт и плутая зайцем, но при этом он не нашел меня в рамках одного небольшого города? Чушь! С ним что-то случилось, я чувствую. Тут или в его родном городе, пока не имеет значения.

В панике я сразу же набираю ему, но телефон оказывается выключен. Я звоню вновь и вновь, потом заново перечитываю сообщения и кусаю губы, думая, что делать. И решаюсь.

Разворачиваюсь и натыкаюсь на Богдана. Он стоит нерушимой скалой на моем пути, смотрит в мои полные отчаяния глаза, а затем забирает из моих рук телефон и читает сообщения. Поднимает взгляд. И через секунду швыряет телефон в стену, разбивая его вдребезги.

Он молчит, но я вижу, что он в ярости. Челюсти стиснуты, мускулы напряжены, на шее явно выступает вена, подрагивая в такт участившемуся сердцебиению, а грудь так высоко вздымается, что будь на нем рубашка, непременно оторвались бы пуговицы. Но самое пугающее — его взгляд. В нем столько гнева, столько обиды, горечи и ненависти, что мне становится страшно. Я боюсь этого мужчины, боюсь того, что он может со мной сделать, если не сумеет совладать с собой. И у меня нет слов, чтобы воздействовать на его разум. Я не нахожу ни единого. Он все понял и без того, отрицание только еще сильнее разозлит его.

— Пошла. Вон, — выдавливает сквозь зубы, через силу.

Я стараюсь даже не дышать, обходя его. Медленно беру со стола свою сумочку, не поворачиваясь к нему спиной пячусь к коридору, потом — к входной двери. Дважды натыкаюсь на непонимающего Кита, думающего, что мы идем гулять. Обуваюсь в кроссовки, выхожу на площадку в одних пижамных шортах и майке. Крайне осторожно закрываю дверь и в следующую секунду срываюсь с места.

На улице бегу, не разбирая дороги. Когда скрываюсь за соседним домом, слышу крик Богдана:

— Вика! Вика!!!

— Боже, — шепчу и затыкаю себе рот ладонью, чтобы не издать больше ни звука.

— Вика, прости! Прости, давай поговорим!

Мычу себе в руку и ищу выхода, осматриваясь.

Только детская площадка и закрытые подъезды. И ни души.

— След! — слышу громкий приказ.

Понимаю, что он говорит это для меня, что Киту дал команду тише и спокойнее, что ждет, что я сама выйду, но, черт… мне страшно. Мой бешеный пульс говорит мне только одно. Импровизируй!

Задираю голову и осматриваю дом. На балконе пятого этажа соседнего подъезда замечаю огонек сигареты, подбегаю под него. Встаю под фонарь и как умалишенная размахиваю руками, привлекая внимание курящего. Но он не видит.

— Эй, в чем дело? — слышу мужской голос совсем рядом. Ищу источник, крутя головой, но в темноте не могу разглядеть говорящего. Бросаю затравленный взгляд в сторону дома Решетова и слышу, как распахивается окно. — Я тут, — говорит мужчина, выглядывая с первого этажа.

— Помоги мне, — говорю одними кривящимися от подступающих слез губами.

— Давай сюда, — он перегибается через подоконник и протягивает мне руки, и я без раздумий кидаюсь к нему.

Хватаюсь покрепче, повесив сумку на плечо, и он затаскивает меня в квартиру. Закрывает окно, я разворачиваюсь, смотрю на улицу и спустя несколько секунд вижу Кита и Решетова, неотступно следующего за ним. Пес мечется на двух квадратных метрах, потеряв след, а мужчина заверяет:

— Они нас не видят. Не видят, не трясись. Самому стремно.

— Телефон, — блею через силу.

— Сейчас, — суетится мужчина.

Я дрожащими пальцами и с трудом набираю номер, а после ответа говорю шепотом:

— Это Вика. Выручай.

— Наконец-то! Движуха, — радуется Федор, а я немного выдыхаю.

Называю примерный адрес, мужчина поправляет с номером дома и подсказывает с номером квартиры, и на двадцать минут я забиваюсь в угол. Буквально.

— Спасибо, — благодарю незнакомого мужчину, когда Федя приезжает.

— Да я что, — бормочет тот. — Пожалуйста.

— Во дворе никого? — уточняю у Федора.

— Неа. Поругались?

— Думала, прибьет, — вздыхаю и на пару мгновений прикрываю глаза. Размышляю. Спрашиваю: — Хочешь ввязаться в наверняка опасную авантюру, за которую не заплатят?

На лице Федора появляется ухмылка, а в глазах щелкают кнутами озорные черти.

— Думал, ты никогда не предложишь.

Конец