Глава 1

Где-то в самом начале карьеры, в театре, мне доверили разовый выход с фразой вроде «Враги уже близко, спасайте королеву!». А главную роль играл маститый такой актёр… впрочем, тебе ничего не скажет его имя, я знаю: ты не любитель театрального жанра, так вот. Я перед ним, понятно, благоговею, а лет мне шестнадцать, то есть взять себя в руки — ну совершенно никак не получается. Стою за кулисами, жду своего выхода, трясусь, как чумной в лихорадке, и вот помреж даёт отмашку, я подобрался, вдохнул, выскакиваю на сцену, и по лицу главного героя вижу, что что-то не так. Слова, естественно, забыл, хорошо — хоть в зал не посмотрел, а то бы и штаны намочил от ужаса — открываю рот, ору что-то невообразимое, и убегаю со сцены в кулису…

— Эй, Мышь, ты что заснула? — резкий окрик вывел её из минутной задумчивости. Режиссер — дама успешная, инициативная, смелая, и в высшей степени стервозная, не вызывала решительно никакого желания напрашиваться на конфликт, — там доставка опаздывает — разберись, раз Ханса нет!

Ханс — старший менеджер, и её непосредственный начальник; а подумать можно было, что бесталанный младший брат. Ну вот кто, скажите, мог застрять в пробке на два часа, когда в разгаре напряженнейший съёмочный день, и всё тут без него летит к чертям?

— И обед сегодня в два, а не в четыре, потому что после мы уезжаем снимать панораму на арочном мосту, — отливающие тёплым золотом кудри качнулись, не нарушив безупречно уложенной причёски, и Мышь в который раз почувствовала ущербность своей шевелюры, и общую простоту, налётом покрывавшую её образ, неистребимую, похоже, вообще ничем.

— Да, я помню. Я всё учту, фрау Штольман, — вежливо отозвалась она, но режиссер уже не слушала, цокая феноменально тонкими каблуками по коридору прочь. И Мышь немедленно развернула бурную деятельность.

Позиция первого менеджера по работе с персоналом, обещавшая если не золотые горы, то интересную работу, и перспективы для развития, обернулась для девушки бесконечным бегом по зигзагообразной траектории, переполнением головы мало внятной, но крайне необходимой информацией, и кучей привередливых людей вокруг — все нужды которых она и должна была, сообразно своей должности, удовлетворять. Одна из бесчисленных белок в колесе, подключенном к динамо машине телецентра, горстка безымянных электронов, бегущая по проводам…

Элемент разнообразия вносили, разве что, непосредственно актёры. Но звёзды кино, при первой встрече с которыми голова опасно кружилась от восторга, через неделю стали таким же рабочим материалом, зачастую мешающим на проходе — как и все остальные обитатели бесконечных студий, гримёрок, коридоров и аппаратных.

— Эй, Мышь, ассистенту оператора сказали, чтоб волок оборудование на мост?

Менеджер вздохнула: самое обидное, что прозвище прилипло намертво. Как ещё назовут суетливую девчонку, вечно в сером спортивном балахоне, на которой из косметики — тушь, да и только, а из украшений — хорошо если серебряные серёжки в ушах?

— Эрик, — завопила она, не стесняясь, на весь пролёт, — Ты меня слышал или нет? Давай, собирай, нафиг, фильтры, штатив, и езжай на мост для пейзажной съёмки!

— Так вроде ж завтра собирались, — донёсся в ответ ленивый, размеренный басок невидимого Эрика.

Она постаралась успокоиться: вдох-выдох, три, два, один, полёт нормальный.

— Эрик, сейчас. Нет, не сейчас уже даже, а полчаса назад, — на сей раз девушка не стала надрывать с вязки, но каким-то непостижимым образом её услышали, даже обратили внимание на сказанное. Круглолицый чуть полноватый ассистент оператора выглянул из-за какой-то шаткой загородки, озабоченно надул щёки — и исчез снова. Очень хотелось верить, что пошёл собирать фильтры.

Почувствовав себя чуть свободнее, менеджер тихой тенью пронеслась по пустой лестнице, выскочив на крыльцо служебного входа, выходившее в узкий проулок, прикурила ментоловую сигарету, достала мобильный, и под удивленным взглядом охранника, объяснила консультанту из службы доставки, куда он может засунуть свои извинения, и что с ним лично станет, если минералку не привезут через девять минут. Уже восемь, и время пошло.

Они всё-таки успели, подогнав фургончик к тому самому служебному входу, где нервно переминаясь с ноги на ногу, курила девушка. Расписавшись в открытом табеле, хрупкая Мышка рявкнула на водителей, и, не дожидаясь пока раскачаются грузчики, сама ухватила в охапку восемь полулитровых бутылочек (она точно помнила, что сегодня их нужно именно восемь) и припустила назад по лестнице.

Разумеется, таскать минералку на кухню — совсем не входило в её обязанности; но изрядно заведённая режиссером девушка торопилась, чтобы не получить следующего замечания. Она ловко обогнула какого-то парня, неторопливо спускавшегося ей навстречу, и…

…Был бы здесь фотограф — локти бы кусал от обиды (за неимением времени подготовиться и поймать прекрасный, экзотический кадр). Мышь наступила мимо ступеньки. Движение вышло фантастически лаконичным, воздух вышибло из лёгких от удара поперёк груди. Стоило только порадоваться, что ступенька последняя — дальше площадка, и следующим ребром ей не досталось в нос или не повыбивало зубы. Мгновенная боль, мраморными разводами разбежавшаяся по телу и застилающая глаза, помешала сделать вдох, подавив крик до невнятного стона. И аккомпанементом, торжественным раскатистым аккордом, ударились в гранит стеклянные бутылки, рассыпаясь зелеными осколками. Вырвавшаяся из тесных, изрядно взболтанных во время бешеного галопа сосудов, тёплая солоноватая минералка, шипя и пощёлкивая мириадами пузырьков, триумфально выплеснулась на застывшего в изумлении парня.

— Аккуратней надо быть, — с неожиданным раздражением выдал он, избавившись от секундного замешательства, — совсем ума лишилась?!

Мышь повернулась, болезненно прижимая локти к груди — и тут же поняла, почему пострадавший позволяет себе такой мерзкий тон. На неё сверху вниз смотрели пронзительно синие глаза исполнителя главной роли — признанного красавчика, рейтингового секс-символа, и широко известного сноба — по имени Йорк Энберг. Обогащенный натуральными минералами тёплый душ обильно оросил не только тщательно уложенные в живописном художественном беспорядке волосы, но и лицо, плечи и грудь всенародного кумира. Теперь с кумира капало; струйки воды прочертили дорожки по безукоризненно мужественному лицу.

— Простите, герр Энберг, — выдавила Мышь сквозь подступающие к горлу слёзы (отчасти от сдерживаемой боли, отчасти от испуга и несправедливости). Фиг бы с ней с причёской, но одна его рубашка наверняка стоит как две ассистентские зарплаты.

— Ой, мать… да у тебя кровь, — неожиданно кротко сказала звезда, кажется, даже побледнев на пару тонов грима, — я сейчас позову кого-нибудь, ок? Ты… это… лучше не вставай. Инга…! — завопил на весь этаж Энберг, и чуть ли не бегом помчался по коридору.

От удивления ей даже плакать расхотелось. Неужели всё настолько плохо, чтоб наглому красавчику вдруг стало её жалко? Может, это болевой шок? Приподнявшись и упершись лопатками в стену, она аккуратно, кончиками пальцев, ощупала лицо. Нос на месте, огромной шишки на лбу тоже пока не наблюдалось, немного саднило левую щёку, но и только.

Отняв ладони от лица, Мышь с удивлением увидела обещанную кровь. Но судя по общему самочувствию, ничего смертельного не произошло. Скорее её отправит в повторный полёт по лестнице фрау Штольман, за которой, непонятно зачем, понёсся Энберг. А за кем ещё ему бежать, если она всегда вьётся вокруг как ошалелая мамочка?! Разноса за наведение паники, срыв графика и порчу настроения и костюма главному герою — не хотелось.

Рассудив, что хуже уже не будет, менеджер рукавом утёрла с лица минералку с кровью и заторопилась в сторону ближайшей уборной. Вряд ли юное дарование вспомнит, как её зовут. А до завтра — так вообще из головы выкинет инцидент с нерасторопной растяпой. Да и Инга Штольман не тот руководитель, что, заметив пластырь на лице у сотрудника, вывернет его наизнанку, выпытывая, всё ли у него в порядке, и поставлена ли в известность страховая компания.

***

Утро началось с поразительного сюрприза. Штольман как будто специально подкарауливала у дверей! Вчера Ханс спас её, всё-таки победив несговорчивые пробки; он оказался в коридоре, по которому Мышь брела из туалета в сторону гримерок, размышляя, не впадут ли в стресс все исполнители от вида крови на сером рукаве. Она всего-то оцарапала щёку — не то осколком бутылки, не то ещё как-то при падении. По крайней мере, стекло в ране не торчало, а герр Энберг видимо просто не знал, что порезы на лице всегда сильно кровоточат. Но вот что всё-таки ей скажет Штольман? Однако Ханс спас ситуацию. Окинув беглым взглядом её обще-помятый вид, дорогой начальник выставил её из здания, ещё и порывался сам поймать такси. Так что Мышь получила весьма желанную, и оттого ещё более невероятную отсрочку: разговор с режиссером перенесся на неопределенное время — как оказалось — на самое начало сегодняшнего рабочего дня.

— Мне необходимо с Вами побеседовать, — улыбка была слащавой, а голос таким холодным, что сочетание живо напоминало Мышке банановое мороженное, которым ей в детстве случилось отравиться. И это формальное «Вы» — как лимонная долька сверху — подчёркивало, что ничего хорошего ждать от разговора не следует.

— Спорим на сотку, что я угадаю сценарий? — в четверть голоса пробормотала она, послушно следуя за цокающими каблучками густо-лилового цвета, — так ведь и поспорить-то не с кем!

Разумеется, Мышь не ошиблась. Как только закрылась с вежливым шорохом тяжелая дверь режиссерского кабинета — так полилось:

«Ваша безалаберность возмутительна!», «Ваша методика неряшлива!», «Ваша расторопность оставляет желать…», «даже Ваш внешний вид не отвечает… Не говоря уже о том, что весьма сомнительны Ваши квалификации!»

Всё это в цветастых выражениях со множеством примеров, самым вопиющим из которых было, естественно, вчерашнее падение с лестницы. Оказывается, именно вследствие этого отменились съёмки двух эпизодов, потому что главный герой был не в состоянии вжиться в образ после пережитого стресса. Также были планомерно и феерически провалены съёмки на мосту.

Последнее вызвало у Мышки истерический смешок, потому что степень её ответственности стремилась к нулю. Видите ли, облитая звезда не посмотрел, где снимает мокрый пиджак, и в сердцах швырнул его на что-то важное и дорогостоящее из операторской техники, а та не пережила длительного контакта с мокрой тканью. Мышь честно попыталась скрыть хихиканье за кашлем.

— Что?! — немедленно встала в охотничью стойку фрау Штольман.

— Дайте листок бумаги, — стараясь вспомнить, как в таком положении выглядит кто-нибудь из друзей, умеющих справляться с подобными вопросами, потребовала она. Актёрская карьера ей, конечно, не светила, но губы сжались в плотную линию, и глаза полыхнули очень нехорошим огнём (который погас, испуганно сжавшись уже через секунду).

— Зачем ещё? — тоном ниже вопросила режиссер. Её глаза тоже метали далеко неласковые и вполне опасные искры.

Уверенности, только что бившей в негодующей Мышке через край — как не бывало, но запал остался, отступать было, в общем-то, некуда.

— Напишу заявление. Я увольняюсь. И иду прямиком в суд, где расскажу как меня подтолкнули к увольнению вместо того, чтоб выписать больничный! Может быть, вы ещё и деньги попробуете взыскать — за попорченное оборудование?!

Через полчаса столь же продуктивных переговоров, Мышь вылетела из кабинета, отделавшись устным взысканием за уход с работы без предупреждения. Но настроение было испорчено безвозвратно. Через полчаса выяснилось, что одна из официанток неожиданно свалилась с вирусной инфекцией, и едва начавшая приходить в себя после выволочки менеджер почувствовала, что скоро кого-нибудь покусает.

По плану, ровно в четыре, в столовой был подан обед. Мышь, с утра ограничившаяся стаканом молока, немедленно ощутила грызущий голод. Как назло, дела всё никак не заканчивались, всем требовались ответы на организационные вопросы, и указания к дальнейшим действиям, а Ханс уехал на какую-то встречу — слава богу, вместе с режиссером.

«Может, он Штольман нравится, — ехидно подумала менеджер, пробегая по столовой, и стараясь не думать о пропущенном обеде, — а было бы неплохо! Может он будет с ней спать, и она подобреет?»

— Эй, осторожней, а то опять что-нибудь разобьёшь, — издевательский голос заставил её споткнуться. Она обернулась и увидела Энберга, сидящего за одним из матово-белых типовых столиков. В глазах сияло безоблачно хорошее настроение, а тонкие губы изогнулись в саркастической, но очень обаятельной улыбке.

— Извините, герр Энберг, — а что она ещё могла сказать? Не посылать же дорогую знаменитость к чёрту за дурацкие шуточки — тем более, она действительно отвлеклась и замечталась, а ведь ей надо срочно…

— Так не пойдёт, — покачал головой актёр, и цинизм сменился благожелательной покровительственностью; цепкий взгляд пробежался по её причёске (ну да, опять лохматая), лицу (не красилась, и даже не собиралась), мазнул по бесцветной, совершенно незаметной полоске пластыря на щеке, — ты же с ног сбилась уже. Ну-ка присядь, — он кивком указал ей на стул напротив, — пообедаешь, заодно и поболтаем.

Мышь прикинула так и эдак: с одной стороны, дел по горло. С другой, если она не отдохнёт хоть пять минут, она рискует сорваться и кому-нибудь нахамить. Что это за график работы, когда несчастному менеджеру некогда даже покурить?! Штольман конечно, с неё шкуру спустит. Если узнает. Но её ведь нет — и о передышке в бесконечной деятельности серой служащей ей никто докладывать не станет…

Актёр расценил её молчание иначе:

— Ты же не ждёшь, что я встану, и отодвину тебе стул? — он страдальчески-капризно заломил брови, как будто собирался сейчас пожаловаться на восьмичасовую рабочую смену у станка на заводе. Мышь умилилась продемонстрированному спектру настроений — и всё-таки села. При этом ей случилось обратить внимание на тарелку профессионального сменщика выражений лица — и ужаснуться: непосредственно на тарелке стояла фаянсовая плошка вполне в японском стиле, а в ней… ну, в общем, наверное, это можно было расценить как морепродукты. Торчащие в разные стороны мелкие щупальца перемежались унылого вида желтыми моллюсками вроде устриц, но вдвое крупнее, какими-то белыми кольцами и бледно-розовыми горестными тушками креветок. На краю сиротливо чах буро-зелёный лист морской капусты. Девушка украдкой, очень незаметно потянула носом. Вся эта красота источала ни с чем не сравнимый запах соли, выброшенных на берег ракушек и йода, намекая на то, что возлежащие в миске твари — на манер азиатской кухни — сырые.

Мышь немедленно забыла, что собиралась умереть с голоду прямо на бегу. Подумаешь, не пообедала — можно и до ужина потерпеть! Даже неплохо будет — заглянуть к ребятам, заказать пиццу…

— Ну что ты косишься, как будто я в тебя их силком запихиваю? — актёр непринужденно подцепил палочками (разумеется, употреблять дивное ассорти предлагалось именно так) морскую капусту, и отправил в рот, — сейчас официантка подойдёт — закажешь что-нибудь на свой вкус…

— Спасибо, я не голодна, — с содроганием ответила менеджер, — но спасибо, что предложили, герр Энберг.

— Йорк, — заговорщицки подмигнул парень, — думаешь, я от этого в восторге? — красноречивый обличительный жест тонкой кистью в сторону замечательного кушанья.

— Вам не нравится кухня, герр Энберг? Может, стоит заменить повара? — в голосе скользнула усталость.

— Йорк, — поправил настырный актёр, которому невдомёк было, что нынешнего повара искали две недели, ещё и перекупать его пришлось у заинтересовавшегося ресторана, — в конце концов, мне не тридцать лет.

— А сколько? — не удержалась от вопроса девушка. Как раз в этот момент к ним подошла официантка, подав традиционную бутылочку минеральной воды, и осведомилась, что закажет фрау.

— Хот-дог, и картошку-фри, — хмуро изрекла Мышь, приготовившись выслушать извинения за то что такого в меню, к сожалению, нет.

— Подождите минутку, — кивнула девушка, спрятав в белоснежные складки фартука блокнотик, и убежала.

Энберг расхохотался, глядя на собеседницу, с трудом пытавшуюся скрыть изумление:

— А что тебя так удивляет? Если не ошибаюсь, именно ты еженедельно устраиваешь младшему персоналу накрутки на тему «любое желание клиента закон, даже если он попросит найти кошачий корм в три часа ночи».

— Вы знаете, кем я работаю? — искренне изумилась Мышь.

— Мы же остановились на том, что перешли на «ты». Кстати, минералку наливай аккуратней… аккуратней, я сказал!12727c

— Нет! Мы остановились на том, сколько Вам лет, — Мышь положила салфетку под стакан, проигнорировав тему злосчастного напитка. В конце концов, в этот раз пострадала только скатерть.

— Двадцать два, — обезоруживающе улыбнулся Энберг.

— Тогда действительно «ты», — согласилась Мышь, которой через три недели должно было исполниться двадцать пять, — а про кошачий корм — это Ханс всегда рассказывает.

— Твой помощник? — уточнил Йорк.

— Мой начальник.

— Да?! — на этот раз он продемонстрировал возмущение, — а по-моему, должно быть наоборот. Ты всё время бегаешь что-то делаешь, а его я вообще с трудом помню.

— У руководителя стратегически другие задачи, — ухмыльнулась Мышь; потом отвлеклась на то, чтобы поблагодарить официантку, поставившую перед ней тарелку с хот-догом, и порцией золотистой картошки: всё тёплое, вкусно пахнущее, и безумно калорийное, — например, сопровождать фрау Штольман.

— А это так сложно? — Йорк завистливо потянул носом.

— Прибавь мне жалованье вдвое — всё равно не соглашусь, — хмыкнула Мышь, уплетая картошку.

— Так не пойдёт, — внезапно палочки, которыми до этого сценический деятель элегантно жестикулировал, полетели на стол, — я не хочу этих мерзких кальмаров! Я тоже хочу хот-дог!!!

Перепуганная официантка подлетела к столику, привлеченная внезапным шумом.

— Тише, не кипятись, — Мышь кивком отправила девушку восвояси, — во-первых, ты на диете. А во-вторых, если они побегут за хот-догом ещё и для тебя — мы не впишемся в отведенное на перерыв время, потому что — поверь мне — на кухне этого хот-дога не было, и я подозреваю, что девочке пришлось за ним мчаться до палатки на углу.

Йорк погрустнел, кажется, совершенно искренне, и стал живо напоминать щенка колли, которому не дали любимый мячик.

— Поэтому я с тобой поделюсь, — сжалилась менеджер, про себя удивляясь покладистости Энберга. Сказали ему «нельзя» — он и расстроился, сразу решив, что не дадут того, чего в данный момент больше всего хочется. Она бесцеремонно ухватила булку двумя руками, разломила посередине, на глаз прикинула равноценность получившихся кусков, и благородно протянула Йорку тот, что побольше. За фото исторического момента любой журнал светской хроники продал бы душу, и добавил чью-нибудь правую почку для трансплантации — юный секс-символ современного кинематографа делит пополам сосиску с какой-то невнятной блондинистой девицей, ещё и припирается, какая половина больше, но лицо его при этом освещено таким детским восторгом, будто совершается что-то запретное и невыразимо прекрасное.

«Надо же, какие оказывается, у знаменитостей проблемы, — подумала Мышь, ставя подпись на очередной накладной на доставку, — вот хочется человеку сосиску, а ему — нет, нельзя! Небось, прямо изо рта вынут, если застукают. Режиссер прибежит, размахивая руками, диетолога приведёт, будет его же карьерой спекулировать. А у диетолога ответ простой — ешь рыбу, не ешь сосиску, пива не пей, бегай по утрам…»

Странно, что у взрослого и самостоятельного человека такой порядок вещей не вызывает внутреннего отторжения. Возмущения, какого-то конфликта.

В детстве, когда Мышь была ещё школьницей, её никогда не удерживали дома. Она избавлена была от родительской тирании, от коей страдали и в голос выли в большинстве своём её товарки. Мышь отпускали и на танцы, и на концерты, и просто гулять.

В то же время ей было строжайше запрещено курить. Даже пробовать, даже нюхать. Не рекомендовалось даже водиться с курящими, а уж тем более стоять рядом, если кто-то дымит. Чуткий мамин нос, уловивший хоть толику ненавистного запаха, брезгливо морщился, и неизбежно вёл за собой допрос с пристрастием и нудную лекцию о вреде никотиновых смол (всегда с красочными примерами из жизни малознакомых родственников и совершенно неизвестных Мышке знаменитостей).

Лекции были противные, после них Мышь себя чувствовала так, будто правда в чём-то провинилась, хотя в тот момент она и руки не тянула к сигаретам. В то время как всё те же подружки, страдающие от домашней тирании, будучи застигнутыми в подворотне с ещё не затушенным окурком, или если в кармане у кого-то востроглазые родичи замечали характерную пачку, отделывались в худшем случае очередным скандалом с обещанием надрать уши. Скандал заканчивался минут через десять, всем вовлеченным сторонам было жалко времени, а педагогический эффект от громких разборок, известное дело, стремится к нулю.

Мышь пыталась аргументировать, пробовала объяснить, что её не надо воспитывать. Её в любом случае отпускают из дома, так что если и захотят проконтролировать — за руку не поймают, так зачем же запрещать? Нет, ей не хочется курить, она вполне осознаёт всю никчёмность этого мероприятия, да и дым пахнет противно. Но перестаньте её накручивать по этому поводу, хватит… Всё было тщетно.

Итог педагогического метода был с Мышкиной нынешней, осознанной точки зрения легко предсказуем.

Когда едва оперившееся дитя вырвалось из-под родительского крыла в маленькую комнатку общежития при колледже, ей удалось счастливо проскочить почти обязательный для всех подростков этап с буйными гулянками, танцами до утра, бесконечными случайными знакомствами и опьянением впервые дозволенной свободой. Слишком многим её сверстницам этот период принёс несладкие плоды. Кто-то отделался лёгким испугом, удирая от наркомана в незнакомой части города, кто-то порадовал родителей внуками.

А Мышь в это время спокойно учила себе уроки в маленькой комнатке общежития. И регулярно выходила на общую лестницу — курить.

Так почему же не бунтует господин Энберг? Он же не школьник, в конце концов, и режиссёр ему не родная мать…

Почему-то после контрабандного обеда с Йорком, все дела утрясались быстро, и словно сами собой. Мышь только подталкивала их в необходимом направлении. В конце концов, она пришла к выводу, что двадцатиминутный обеденный перерыв полезен даже менеджеру…

…ну вот. А потом, после спектакля, подходит ко мне этот мэтр, с которым я в одной сцене якобы «сыграл», и покровительственно так, с ухмылкой, говорит «Да, друг мой. Когда ты в окно вбежал вместо двери — это ещё ничего было, публика бы купилась… но зачем ты вышел-то через камин?!»