Глава 11

Однажды молодой самоуверенный актёр встретил прекрасную девушку — вроде тебя. А он был такой зануда — ну просто наследный принц, а она — красавица, умница, добрая и замечательная. Я же сказал — как ты! Не спорь. И жили бы они долго и счастливо, если б ему не попадала всё время вожжа под хвост — то в одном месте выпендриваться начнёт, то в другом… Плохо он себя вёл — вот что я тебе скажу. И как это бывает, огрёб за свои пируэты по полной. Однажды ему на голову упал кирпич…

Возвращаясь с работы, Мышь беззаботно помахивала тонким дипломатом, атрибутом своей новой должности секретаря заместителя директора (в компании Германа, разумеется), и ни о чём не думала. Беззаботные белые джинсы и лёгкая льняная кофта, открывающая безупречно загорелые плечи, призваны были убедить всех, и её саму в первую очередь, в том, что жизнь прекрасна и удивительна, тем более летом. В самом деле, что такого уж плохого в этом светлом мире?

Ей нравится работа, начальник нахвалиться не может на шуструю исполнительную девицу, видимо, в сравнении с предыдущим опытом — длинноногой, голубоглазой девицей, обладающей обаятельной улыбкой и интеллектом грецкого ореха — вроде и похоже, ан всё же не мозги! А что она не фотомодель, так ему в любом случае даже за намёк на посягательства шеф закатит так, что мало не покажется, о чём тот честно предупрежден, и не ропщет.

А ещё у неё самые замечательные друзья. Кстати, надо бы в магазин зайти — может купить чего-нибудь вкусного, да к ребятам в гости напроситься? И ещё в аптеку заглянуть — а то шампунь, кажется, заканчивается. Но лучше в ту — на дальнем углу, а то в этой, которая по дороге, как всегда не будет с любимой отдушкой…

По мере приближения к дому, её настроение медленно и неотвратимо скорчивалось до состояния отвращения ко всему происходящему — как и всегда в последнее время. Любовь к шопингу — тоже приобретение последних двух недель — аналогичным образом призвана была оттянуть момент неизбежного явления домой. Будь Мышь прирожденной модницей — ей бы не составило усилий проводить по часу-полтора за изучением кофточек и брючек, или выбором из двадцати пяти сортов помады — самого розового. Но раз попробовав, она отступилась, предпочитая блуждать с вдумчивым видом по хозяйственному отделу супермаркета, и с тайной яростью прицениваться к топорам и прочим тяжелым и острым предметам.

Дело было в том, что дома её с вопиющей регулярностью ждали всевозможные сюрпризы.

Цветы, которые она со злостью вышвыривала с порога, а сердобольная соседка с четвертого этажа подбирала и расставляла на лестнице в обрезанных пятилитровых бутылках, и заботливо доливала воду, чтобы не вяли. Шоколад из самой роскошной кондитерской в городе, который она и не подумала выкинуть, а, напротив, с гаденькой улыбочкой распаковала коробку, и употребила конфеты под прикупленную ради такого случая бутылку белого вина. Это было ошибкой — от обилия конфет не слишком падкая на сладости девушка к утру пошла цветистыми пятнами и побежала в аптеку за таблетками, чтобы снять аллергию.

Зато плюшевых мышей в доме набралась целая коллекция. Всех сортов и размеров, от "карманных", до тех, что были ростом со среднестатистического медведя. Одни умели пищать, другие бегать, третьи держали сердечки и при нажатии говорили механическим голосом “I love you!”. К сожалению, магазин игрушек вычислить не удалось, и мыши сидели тесной кучкой в расчищенной под это дело полке — и окрест.

Курьер из ювелирного — к счастью — застал её дома. Мысленно придя в ужас от гипотетической стоимости тонких золотых часов с россыпью прозрачных серых камушков, она, не стесняясь в выражениях, объяснила юноше, что доставку он понесёт по обратному адресу. А узнав, что покупатель пожелал остаться неизвестным, но строго-настрого велел оставить это у её двери, даже если она не пожелает открывать, и даже если будет пинать несчастного, ни в чём неповинного курьера ногами, отправилась в магазин, подписывать отказную, а потом на почту — чтобы факсом отправить копию Хансу (с пометкой сунуть «этой сволочи» при встрече).

В воскресенье ей принесли коробку, заставившую ужаснуться. Судя по габаритам, там был полноразмерный компьютер — вместе с космического расширения монитором, и кучей бонусов в виде новомодной "анатомически" изогнутой клавиатуры, джойстика, выносных колонок, и чёрт знает, чего ещё). Не слушая возражений, (видимо были загодя упреждены), курьеры вскрыли ящик прямо немедленно, при ней.

Карими глазами, полными незаслуженной обиды, на Мышь уставился лобастый щенок ретривера — тот самый, что бегал за ней по пляжу в далёкой нынче Греции. Кажется, даже узнал, завилял умильно хвостом, и напустил от счастья лужу, замызгав пол и её тапочки. Вытирая слёзы, Мышь с трудом оторвала от себя это счастье, гладя, успокаивая, и стараясь запомнить — на прощанье. Щенок отправился в виде добровольного пожертвования в обучающий центр при доме помощи людям с ограниченными возможностями.

С тех пор ей неважно спалось. То мучили какие-то мутные липкие кошмары, то снова видилась телестудия, переплетения проводов и бесконечные пустые коридоры, где она ищет кого-то, и никак не может найти, а позвать не даёт севший, как это часто бывает во снах, голос. Но ещё чаще, ещё муторнее и мучительнее, ей снился щенок: как он бежит навстречу, хлопая развесистыми бархатными ушками, на одном из которых стоит племенное клеймо, а она протягивает руки, чтобы обнять прижать к себе, зацеловать в мохнатую глупую морду… Просыпаясь, Мышь автоматически проводила сонной ладонью по щекам, смахивая успевшие набежать дорожки горько-солёных, как морская вода, слёз.

Вне работы — если и не любимой, то вполне благодарной, разнообразной и активной — жизнь превратилась в ад. Мышь частенько ловила себе на мысли о паранойе. Щенка было жалко, но мерзавца-актёра было, как ни странно, жалко — тоже (старается же человек, а она молчит, как рыба, хоть бы поговорить что ли ещё раз по-человечески, объясниться и объяснить). Но себя — как подсказывал ей не угасший ещё окончательно здравый смысл — было жалко больше!

Однако, на этом беды не закончились. Фантазия «подкупателя» не остановилась на достигнутом, она, исправно поддерживаемая солидным актёрским гонораром, попросту не знала удержу. Прошло четыре относительно спокойных дня, но вечером пятницы Мышке преподнесен был ни с чем не сравнимый сюрприз.

В грязном внутреннем дворике-колодце, куда выходило окно кухни в её скромном жилище, на фоне помойного бака и чахлых деревьев, материализовалась группа из трёх человек: молодой певец, скрипач и кларнетист. С аккумулятором и колонками — чтоб ей слышно было с верхнего этажа. Без видимой спешки настроившись и проверив уровень звука, незабываемая троица в костюмах не то испанцев, не то мексиканцев (всего понемногу, зато ярко) с чувством завела живенькую итальянскую серенаду!

Скатившись вниз, как была — в рваных на заднице шортах, Мышь потребовала выдать ей зачинщика этого бардака — и немедленно. На что смуглый от толстенного слоя недорогого грима вокалист с хорошо отыгранным акцентом сообщил, что «Синьор низко просить прощения, синьор не приходить. Бояться тухлый помидор его лицо».

Мышь взвыла. Отчасти, потому что сердиться на обормота становилось всё труднее, отчасти — от отсутствия искомого помидора. Впервые краем сознание, едва задев его, как первая весенняя бабочка крылом, мелькнула мысль: а может быть, простить его, и всё, наконец-то станет проще?

Герман бесился, как чёрт, но поделать в данном случае ничего не мог — исполнять серенады для любимых женщин в их стране не запрещалось никогда, а значит — было разрешено.

— Я бы сломался на щенке, — сочувственно прокомментировал Крис, вызвав немое изумление издерганного, злого на весь свет Германа и очередной, особо острый приступ чувства вины за преданную (то есть, отданную в "добрые руки") собачью жизнь у подруги.

***

В это время съёмки фильма быстро и решительно вышли на финальный этап.

Дорабатывались последние не отснятые сцены, в спешном порядке перегонялся уже сделанный материал. Где-то прорабатывали массовку, где-то упирали на компьютерную графику. Потом чуть не случился конец света — в прямом смысле — когда по вине какой-то технической неполадки, в телестудии на целых две минуты выключили свет, и аварийный генератор не сработал. Ещё четверть часа все ждали, не проронив ни слова, и боясь даже дышать в сторону компьютерных гениев, воскрешающих системы… однако всё обошлось.

Штольман светилась, как ясно солнышко. Фильм обещал фурор и золотые горы. Йорка она простила, молча и капитально. Инцидент с его внезапным исчезновением со съемочной площадки в Греции был предан забвению и по негласному правилу не упоминался никем из личного состава вообще (какие кары были обещаны в случае нарушения запрета, актёр не знал, и даже задумываться об этом не хотел ни на минуту).

Его осеняли режиссёрская любовь, ласка и забота. Ощущения были такие, словно мамаша-львица вылизывает своего ненаглядного, извалявшегося где-то в мышином помёте кутёнка.

Инга ходила королевой. Она и была королевой на пороге роскошного бала с приглашенными цыганами, факирами, куртизанками и огненным шоу, и с ещё более роскошным пиршеством в финале!

С учётом всех обстоятельств, Йорку стало неимоверно трудно её избегать. Это стало настоящей проблемой. Он не хотел, он не желал видеть её лично, с глазу на глаз. Если она вызывала его в кабинет, Йорк пропадал на два-три часа.

Он изучил здание телецентра лучше, чем архитекторы, которые когда-то, лет тридцать назад, его строили. Своему отсутствию он выдумывал самые наивные и самые нелепые оправдания. "Захотелось перекусить", "заклинило дверь в раздевалке спортзала" (замок он сломал самолично, при помощи перочинного ножа и очень этим фактом гордился), "лифт застрял между этажами" (это было сложнее, лифтёр прибыл уже через пятнадцать минут, и Йорку стоило огромных усилий заставить остановленную кнопкой "стоп" кабину окончательно зависнуть между этажами). Впрочем, во всём были свои минусы — "отвиснуть" он потом не мог ровно три часа девятнадцать минут. И, вызволенный наконец, первым делом кинулся не в объятья фрау режиссёра, а в сортир!

В своих увиливаниях и оправданиях он был не просто наивен: он был глуп и смешон. Ему было всё равно.

Техники, работники (и особенно работницы)цехов и массовка тихо, по углам, покатывались со смеху, а Йорк стоически увиливал как от каких-либо контактов, так и от объяснений с фрау Штольман.

***

Готовясь к решительному шагу, Йорк думал отправить Мышке записку. Но опыт — результаты которого, конечно были предсказуемы, но от этого не менее ценны — с часами, вопреки его усилиям всё-таки вернувшимися в магазин, заставил поступить иначе.

Сообщение застало Кристиана на пороге — он уже собирался на репетицию, то есть на работу, когда желтый конверт, требующий его личной подписи при вручении, был подсунут ему под нос нетерпеливым почтальоном. Оставив на память хмурому дядьке подпись, Крис вскрыл письмо. На аккуратном бланке была всего пара строк размашистым и неопрятным почерком:

«В субботу будет интервью по проекту, в котором она работала. Попробуй (перечёркнуто) обязательно (подчёркнуто дважды), придумай что хочешь, но — посади её перед телевизором в 7 часов вечера. Первый канал» Подпись: "Йорк Энберг".

Крис усмехнулся и, конспиративно изорвав бумажку в клочья, бросил в урну на входе. Что такого важного он собирается сказать на этом интервью, что ему непременно надо быть уверенным — Ада услышит и увидит? Кажется, герр актёр, сноб и бабник, невыносимый эгоист и избалованный ребенок, начинает, наконец, перевоспитываться?

***

Съёмки пресс-конференции, назначенные на утро четверга, начались с опозданием часа на два. Сначала ждали главную героиню, которая, волнуясь перед ответственным моментом, дёргалась и усложняла задачу гримёру. Потом Эрик, оператор, работавший в проекте, помогая устанавливать камеры, перебил коллеге провод ножкой стойки — пришлось срочно искать новый провод (хоть Штольман ратовала за то, чтобы сразу найти нового оператора).

Режиссер, бесподобно элегантная в густо-сиреневом костюме, вообще усугубляла неразбериху как могла, гневными и нервными воплями о том, что пора начинать, что ей срывают план, что ждать опоздавших никто не будет, и что кругом одни идиоты.

Установили софиты и включили подсветку, под которой участникам немедленно стало жарко, а героиня даже вспотела, и грим потёк. Пришлось подновлять в срочном порядке, буквально-таки "на коленке". В результате полная коробочка рассыпчатых теней опрокинулась близкой к истерике героине на платье.

— Не реви! — цыкнула обычно приветливая гримёрша. — Не смей, я тебе сказала: пудра поплывёт. Сейчас я кисть побольше возьму, растушую, и всем скажем, что так и надо, платье на звезде первой величины и должно блестеть. Ясно? Соберись! Ну?!

Наконец, сопли подобралсь, тени растушевались, провода срослись, увольнения (по крайней мере временно) отменились, все настроились, всё настроили, включили камеры и микрофоны…

И полилось! «Режиссерский замысел», "Композиция, идеология, перспективы", и «Каковы ваши впечатления?», «Кто является вдохновителем для вас, для вас, а для вас?», «Каковы ваши чувства? Вы ассоциируете себя со своей героиней?», «Правда ли, что ваши отношения не только на сцене перешагнули личный рубеж?».

На последнее — отрешенно-скупое "да что вы, бульварных газет начитались? Мы здесь — профессионалы, как ни крути!" На всё остальное — предельно размывчатые, доброжелательные ответы с лёгким привкусом интриги, мол, картину посмотрите — сами узнаете.

В конце, как всегда, репортёры жаждали услышать личное мнение каждого. Опросят всех, в эфир же пустят только режиссера, да ещё героя с героиней. Об остальных — пара коротких эпизодических фраз, которые придутся к слову: «кстати, он сам признаёт; она, в свою очередь, заявила…»

Йорк подобрался, и украдкой перевёл дыхание. У него будет минуты две-три чистого эфирного времени. Штольман не сумет его заткнуть. А в эфир его пустят. Пустят непременно. Включат в выпуск, даже если ради его пары слов придётся сократить прогноз погоды — всё равно фальшивый. А он, Йорк Энберг, как-никак, звезда первой величины! Эта мысль заставила актёра гадливо поморщиться, а затем иронично, с затаённой горечью, усмехнуться. То что надо — самая, что ни на есть трагически-героическая мина. Поклонницы будут в восторге.

Завтра во всех газетах, журналах, и в новостях разразится сенсация…

Он сладко потёр плечо, изнывая от необходимости быть здесь, хотя хотелось бежать, куда глаза глядят — туда, на свободу, к ней… прочь от этого дурацкого слепящего света, прочь от нудных вопросов. Сейчас Йорку казалось, что он, наконец, понял, как ему следует жить…

Инга выступала соло. Сидя в высоком кресле, заложив ногу на ногу (в такой узкой, короткой и обтягивающей юбке, что иначе-то и прилично не сядешь, и вообще впору ставить рейтинг на интервью), она вещала о социальной значимости картины в целом и о глубоких чувствах своих героев в частности. Йорк желчно усмехнулся «да что ты знаешь о чувствах, прожженная стервозина?!».

Их с исполнительницей главной роли снимали вместе. Героиня заняла освобожденное режиссёром место. Подол платья элегантно распахнулся по разрезу, обнажая неподражаемые ножки. Платье поблескивало в лучах прожекторов, публика восхищенно притихла.

Йорк галантно, точно по сценарию, встал у спинки её кресла, камера отъехала назад. Девушку опросили первой. Она заметно нервничала, но вполне профессионально улыбалась, кивала, и выдавала чётко запланированные, желательные для проекта ответы. Которые, ясное дело, репортёру и камере были не так уж чтобы сильно интересны. Все замыслы и задумки, все тонкие нити и хитросплетения сюжета уже успела обнародовать и увековечить для широкой общественности фрау режиссёр. Ещё бы она отказалась отхватить такой лакомый кусок предстоящей славы. Ведь по итогам интервью: всё — её! Замысел, композиция, организация того-сего-и третьего…

Йорк отрешенно встряхнулся. Откинул со лба отросшие (надо же? и как это никто не напомнил?) волосы. Наступил его черёд.

— Что вы можете сказать об этом фильме? Через три дня премьера, зрители в нетерпении!

Повисла пауза. Глубокая, театральная. Даже желанная. Передышка, вздох перед бурей. Его выступления ждали. Его слова хотели слышать. Сейчас, через секунду. Он давно набрался смелости, осталось лишь решиться. Он будет говорить, и он скажет. Сейчас. Самое главное.

— Я хочу сказать, — проникновенно уставившись в объективы, сообщил актёр. Кто-то из журналистов вполголоса скомандовал своему оператору «крупный план», и на экране появилось лицо, вдохновенное и прекрасное. Решительное, и немного печальное. Синие глаза заглядывали зрителям в самую душу, — хочу сказать, что это лучший фильм из всех, где мне посчастливилось сниматься, — он выдержал приличествующую случаю паузу. — И тем успехом, в который, несомненно, выльется картина, я обязан одному человеку. Замечательной женщине…

Главная героиня удивленно захлопала глазами, явно приняв этот посыл на свой счёт.

Штольман приосанилась. Ответ не шёл по запланированному плану, но и отсебятина актёра пока ей очень даже нравилась, явно льстящая ей, именно ей… а кому же ещё, в конце-то концов?

А Йорк между тем продолжал:

— Которая поддерживала меня во всех трудностях. Служила вдохновительницей для самых сложных сцен. И объяснила мне те чувства, которые зрители увидят на экране…

На глаза "героини" навернулись настоящие, искренние, почти девические слёзы. Возможно, она собралась сразу после прессконференции признаться "этому недоступному Энбергу" в любви. Возможно именно сейчас ей, как никогда, захотелось бросить к такой-то матери всю эту муть с карьерой, адским графиком и постоянными командировками. Бросить, выйти замуж за симпатичного и положительного парня Йорка, родить ему детей, готовить завтрак, приносить кофе…

Штольман выглядела сытой кошкой, способной умертвить одним взмахом когтистой лапы любую мышь, но трогать подобное непотребство её не заставит даже крайняя нужда — хозяин ведь регулярно наполняет миску кормом "супер-премиум" класса.

Но Йорк ещё не закончил. Он перевёл дух, давая аудитории подготовиться к признанию, и, не глядя ни на кого конкретно, но обратив взгляд прямо в объективы, сквозь нестерпимо-яркий свет, прямо в глаза будущим зрителям, прямо им в души, произнёс:

— Это Ада Ноэль, наш замечательный менеджер, и моя любимая девушка!

— Прекратить! Да остановите же его! — внезапный визг разорвал вдохновенное растроганное молчание. Журналисты ахнули, Штольман, возмущенно орудуя локтями, пробиралась через их ряды обратно под камеры. — Ты что несёшь?! — Пробиться ей не дали, сначала пытаясь удержать деликатно, за локоток, потом куда менее деликатно, обхватив за талию. Журналисты затаили дыхание, уже готовые загалдеть всем скопом в поисках вожделенных подробностей.

Стреноженная фрау режиссёр наконец вырвалась, ломанулась вперёд, словно ледокол сквозь мелкое каменисто-ледяное крошево; как вездеход, пускающий под колесо слежавшиеся глыбы песчаника в жаркой, высушенной палящим солнцем освещения, пустыне — распихивая зазевавшихся операторов, ассистентов и техников направо и налево, и не переставая зычно гудеть:

— Прекратите съёмку! Я сказала — прекратить!!!

Она споткнулась.

Ханс, уже спешивший на место событий с другого конца зала, в тщетном порыве обуздать разворачивающееся торнадо скандала чисто физически, ничего не успел сделать — только удивленно наблюдал, как падает женщина в фиолетовом костюме, задевая стоящих рядом людей уже в первом ряду — репортёров! Сыплются на пол дорогущие микрофоны, опасно кренятся бесценные камеры, кто-то хватается за треноги штативов в бессмысленной попытке удержать равновесие, кто-то отпрянул назад, и тут же споткнулся… и охрана, рванувшаяся от двери, дорогущая, лицензированная, специально обученная, хорошо тренированная охрана, непоправимо, безнадёжно не успевает…

Йорк всё ещё улыбался, наслаждаясь произведенным эффектом. Он бросил ехидный, удовлетворённый взгляд на распростёртую на уже не таком чистом, замаранном бесчисленными ногами полу Ингу. И он не видел, как стойка ближайшего к нему софита, обманчиво-медленно клонится вперёд, чтобы обрушить весь свой нешуточный вес…

Ханс закричал что-то невнятное, Йорк услышал, перевел на него взгляд, но так и не сдвинулся с места. В последний момент, инстинктивно уловив движение, он поднял голову.

Яркий свет — слишком яркий даже сквозь матовый рассеиватель и плотно сомкнутые веки, наплывающий жар от падающего, так и не погашенного фонаря, гул голосов, внезапно скакнувший на две октавы выше.

А потом — темнота.

***

— А теперь последние новости, — чёткий поставленный голос дикторши тихо лился из крохотного телевизора, помещавшегося у господина заместителя в верхнем выдвижном ящичке необъятного начальственного стола.

Ящичек был привычно выдвинут, телевизор приведён в рабочее состояние. Однако свобода и некоторая даже расхлябанность ящика свидетельствовали о том, что телевизорчик готов по первому стуку в дверь упокоиться экраном вниз и заглохнуть, приветствуя визитёра благоговейной тишиной.

— Ну что вы, как маленький, — улыбнулась Мышь, кивая на экранчик, — думаете, господин директор вам голову оторвёт, если поставите нормальный, плазменный? Так же лучше будет, вон, на стене и места хватает. Кому когда мешал на рабочем месте хороший дорогой аксессуар? И партнёры и клиенты только обзавидуются, вот поверьте!

— Да я привык, — философски пожал плечами обаятельный старичок, — помогает работать, создаёт, так сказать, иллюзию присутствия.

— Несчастный случай произошел сегодня на пресс-конференции актёрского состава нового фильма, премьера которого назначена на послезавтра. Во время выступления юного господина Энберга, сыгравшего в картине главную роль, по неосторожности техников упало оборудование. Подробности уточняются, пострадавшие доставлены в больницу. Вы можете видеть уникальные кадры, запечатленные нашим репортёром…

— Вот, если хочешь, тебе в приёмной повесим… скучно тебе там наверное, э? — герр заместитель поднял на девушку добрые, обрамленные сеточкой мелких морщинок глаза. — Э-ээ!

Мышь стояла, не шелохнувшись, застыв в нелепой позе, не донеся до гладкой поверхности полированной столешницы какой-то пакет документов. Она не просто побледнела; выцвела, словно дешевая краска, которая чуть подсохнув сразу подёргивается мучнистой пеленой. Казалось, она вообще не дышит. Взгляд застыл, упершись в одну точку пространства — не на начальника, не на источник звука, не на документы — куда-то в пустую стену, или даже сквозь неё.

Оправившись от секундного потрясения и окинув уже осознанным взглядом посеревшее лицо девушки, шеф молча развернул экран телевизора так, чтобы ей было хорошо видно.

А картинка как раз сменилась, показав обаятельное и одухотворенное лицо молодого (заместитель с высоты своих лет, сказал бы даже "сопливого") паренька со смутно-знакомой смазливой миной и в плохо сидящем костюме. Или так сейчас носят? Кажется, это какой-то современный красавчик, модель для плакатов, на которые пускают слюни четырнадцатилетние нимфоманки.

— Я хочу сказать, что это лучший фильм из всех, где мне посчастливилось сниматься. И тем успехом, в который, несомненно, выльется картина, я обязан одному человеку. Замечательной женщине… которая поддерживала меня… служила вдохновительницей… — какой-то шум, не на заднем плане, а почти заглушающий речь красавчика. Ну что за качество съёмки? — Это Ада Ноэль…

Мышь всё ещё хлопала глазами. А на экране началось бог знает что — изображение перечертила быстрая тень, потом оператор сориентировался, выхватил одно лицо из толпы, другое…

— Что ты несёшь?! Прекратите съёмку! Я сказала — прекратить!!!

Картинка скакнула, словно камера находилась в руках у любителя, снимающего дружескую попойку. На экран вернулась сдержанная диктор:

— По словам очевидцев, герр Энберг тоже, вероятно, пострадал. Однако о его состоянии нам ничего не сообщили. Мы следим за развитием событий, ожидайте подробностей в следующем выпуске…

Мышь выронила из взмокших ладоней стопку бумаг.

В больницу её не пустили. Понятие «приёмных» и «не приёмных» часов были неистребимы. Пришлось раздобыть халат, и убедительно врать нянечке у служебного входа о забытом дома студенческом. Прочем, не зря они почти год проработала среди актёров и иже с ними мастеров фальши и выдумок на скорую руку.

Пробираясь по гулким, пахнущим хлоркой коридорам, Мышь размышляла, как ей найти в огромном здании одну конкретную палату. Где он лежит? В реанимации? В терапии? Скорей всего — в травматологии.

Мимо проскользнули две молоденькие, нарочито аккуратные девчушки, очевидно курсантки.

— Он такой классный! Может, удастся упросить фрау Гартен пустить нас к нему?

— Сомневаюсь… а было бы здорово — получить автограф…

— Простите! — Мышь рысцой догнала уходящих поклонниц современного искусства. — Вы же мне, конечно, сможете подсказать, — она намеренно построила предложение утвердительно: так собеседнику всегда интуитивно становится сложнее ответить отказом, — в какой палате лежит герр Энберг.

Голос был вполне бескомпромиссным, и первая уже собиралась сообщить искомый номер, когда вторая, приглядевшись, и не найдя ни бэйджика, ни нашивки медработника на рукаве или переднем кармане, подозрительно уточнила:

— А вы, собственно, кто?

А действительно — кто? Мышь обуяла мгновенная растерянность, по хребту продрал жаркий озноб, тело мгновенно вспыхнуло от зарождающегося чувства беспричинного глубокого стыда. Что сказать этим хорошим девочкам? Кто она, в самом деле, такая?! Бывший менеджер бывшего проекта? Растерянность планомерно переросла в тихую, отчаянную панику. Что соврать, чтобы они прониклись важностью случая?! Ей нужно видеть его, даже если он не хочет её видеть, даже если он без сознания, даже если — в коме. Слишком многое осталось не высказанным, не проясненным, слишком многое ещё связывало и не отпускало.

А потом решение всплыло само собой, подсказанное уверенным, до боли знакомым и таким… любимым голосом. Мышь собралась с силами, и выдохнула:

— Я — Ада Ноэль.

И тут же смутилась от звука собственного имени. Это имя никогда ничего не значило. Ничего особенного — тем более. Она уже готова была развернуться и сбежать, посрамлённая — всё это в одну секунду.

Девушки выдали слаженный, благоговейно-романтический вздох.

***

Она, не вдумываясь, читала имена на палатах. И только пройдя лишних пару шагов, осознала, что слова «фрау Инга Штольман» для неё что-то да значат. Тускло, на самой периферии сознания, порадовалась — не тому, что дражайшая стерва-режиссер покалечилась, нет. Она просто опасалась, что та будет сидеть у Йорка под дверью — недреманным сторожем, и наверняка переполошит всё крыло. Стоит ли говорить, кого бы в таком случае выставили с позором из больницы?..

— Он там, — зачем-то понизив голос до шепота сообщила одна из курсанток, указав на очередную безликую дверь слева по ходу движения. Мышь и так бы не промахнулась — у двери стоял охранник, каменную рожу которого она помнила с незапамятных времён. Кажется, один из недреманной команды, что неслись эвакуировать бесценного актёра от фонтана пару месяцев… нет, целую вечность назад. Значит, можно попробовать договориться.

— Никаких посещений, — донёсся холодный бесстрастный голос с другого конца коридора. К ним навстречу широким шагом шагал врач.

— Доктор, это Ада Ноэль, — трагическим шепотом сообщила та девушка, что изначально казалась пообщительнее.

— А мне всё равно. Хоть Мерилин Монро. Никаких посещений, а информация — завтра после полудня. И не мешайте мне работать!

Мышь устало опустилась в кресло. Даже охранник у двери сочувственно пожал плечами.

Выходные тянулись растаявшей жвачкой, прилипшей к джинсам на попе: куда ни приткнись, везде муторно и чувствуешь пусть лёгкий, но однозначный дискомфорт. Хуже всего было то, что выдать своё смятение Герману означало немедленно получить от него по шее. Впервые в жизни Мышь растерянно осознала, что не может поделиться с ним своей проблемой. В свою очередь Крис, конечно, всё видел, но отчего-то молчал, не спеша ни утешать страдалицу, ни доносить строгому другу.

В субботу состоялась премьера. Мышь объявила, что пойдёт в кино, дошла до развлекательного центра и поняла, что фильм смотреть не станет: только увидев улыбающегося с плаката Йорка, она сразу растеряла интерес к чудесам кинематографа, вместо этого два часа просидев в каком-то кабаке за пивом и чужими разговорами. Всё было лучше, чем бороться с подступающей, клокочущей в горле и грозившей пролиться горькими, неестественными, непонятными и непрошенными слезами, истерикой.

В воскресенье Крис звал на какой-то джазовый концерт, она отказалась, списав всё на вчерашнее пиво и сегодняшнюю головную боль. В понедельник она вышла на работу, как ни в чём не бывало. По крайней мере, ей очень хотелось так думать.

— Чёрт возьми, — бесцеремонно рявкнул зам, — это что — должность располагает к прогрессирующему скудоумию? Что ты мне принесла вместо отчёта?!

Мышь сцепила зубы и собралась. Отчёт переделала, но на какие-то более важные действия замахиваться и вправду не стала; имитировала бурную деятельность, курсируя по изогнутому коридору между кабинетами Германа и непосредственного начальника с какими-то пустяковыми сообщениями.

Под исключительно благовидным предлогом (она сама через три минуты забыла, под каким именно) улизнув с работы в четыре, Мышь снова отправилась обивать больничные пороги. Как ни странно, на этот раз её впустили — час был что ни на есть приёмный. В коридоре она столкнулась с Хансом.

— Ты что здесь делаешь?! — изумился он, как будто они и не расставались. Как будо они до сих пор работают вместе, в одном проекте, и он её начальник, а ей положено бы сейчас сидеть на студии и разбираться с оставленными им хвостами. Мысль эта больно царапнула, и провалилась в небытие.

— А ты?! — ей было легко. В конце концов, Ханс и вправду "свой парень".

— Навещал Ингу, — ответил тот, немного оправившись от неожиданности. — Всё в порядке, её завтра выпишут.

— А Йорк? То есть… я хотела сказать, господин Энберг? — Мышь сначала пожалела об излишней фамильярности, а потом решила, что это, в общем-то, уже не важно.

— Я заходил сегодня, высказал свои сожаления и пожелал поправляться скорей…

— К нему можно?!

— Конечно, с чего б это нет? — искренне подивился бывший начальник.

Его улыбка показалась Мышке натянутой, но она не обратила внимания, коротко кивнув, и понеслась к маячившей невдалеке фигуре охранника.

Дверь, не скрипнув, открылась, и она замерла на пороге, глядя на просторную палату, оснащенную по последнему слову техники. Что-то вроде «номера люкс» в местном стационаре. Стены расслабляющего солнечно-зелёного цвета, телевизор-плазма, белоснежные ширмы, мягкий коврик, приглушающий шаги, на полу. Даже прозрачная ваза с каким-то куцым, явно шаблонным букетиком, на небольшой тумбе.

Он полулежал-полусидел на широкой ортопедической койке так неподвижно, что Мышь испугалась, что помешала больному спать. Но раздавшийся тихий голос убедил её в обратном:

— Мышка, — слышно было, что он улыбается, — ты пришла…

На цыпочках она подошла к высокой больничной "кровати".

— Как ты узнал, что это я? — удивленно спросила девушка, в немом изумлении глядя на плотную белую повязку, скрывающую глаза.

— Догадался, — ухмылка вышла вполне жизнерадостная.

— А зачем повязка?

— Скоро снимут, — беззаботно махнул он рукой, — а всё же жаль. Я бы хотел сейчас тебя увидеть.

Мышь покачала головой и села на круглую табуретку рядом.

— Насмотришься ещё.

— Ну, хоть за руку можно тебя подержать? — спросил Йорк в своей нагловатой манере.

Мышь фыркнула:

— Это не меня надо спрашивать, а твоего лечащего врача!

И впервые задумалась: в самом деле, ну что за жизнь? Почему всегда, всё время, каждый раз надо спрашивать у кого-то разрешения на то, чего в данный момент больше всего хочется? На то, что попросту необходимо ей. И, кажется, ему тоже. Им обоим. Почему право голоса должно быть у какой-то визгливой сволочной режиссёрши? Даже у её лучших друзей — почему?..

— Значит, можно, — авторитетно заявил он, и безошибочно, словно видел через повязку, накрыл её ладонь своей, — потому что очень хочется.

Помолчали. Потом он, поуютнее перехватив её руку, спросил:

— Видела интервью?

— А как же! Раз пять в новостях, и ещё в криминальной хронике — ищут ответственного за тот бардак, что там был.

— Чего искать, — усмехнулся Йорк, — вон она, небось, в соседней палате…

— Не в соседней, но близко.

— Мышь, — он внезапно посерьёзнел, — прости меня. Я дурак, каких поискать. Но прости. Ну, пожалуйста.

Для тяжело больного человека, упакованного в бинты, он двигался исключительно легко. Рука его, только что бережно ласкавшая ладонь Мышки, вдруг окрепла, обхватив запястье, а сам он подтянулся, и безошибочно, бескомпромиссно нашёл её губы.

Лёгкий, медленный, почти воздушный поцелуй. Сухие трепетные прикосновения — скорее ласка, чем страсть. Бережно, мучительно длительно, незабываемо интимно. В прикосновении чуть шершавых, лишенных привычного грима, смягчающего геля, защитной бесцветной помады и лживых чужих слов губ было больше, чем смогут когда-либо сказать тяжелые, неповоротливые слова. Йорк в последний раз невесомо задел сомкнутыми губами её губы и отстранился, откинувшись обратно на матрац.

— И ты прости, — дрогнувшим голосом сказала Мышь и, сама не зная, почему, добавила, — я отдала твоего щенка. Я не хотела, правда…

В этот миг она увидела щенка как вживую: вот он бежит по пляжу, и пухлые лапы путаются, вязнут в песке, а уши взлетают и падают, как крылья детского самолётика; вот он виляет ей хвостом, насидевшись в коробке, и пускает лужу, счастливый от того, что его, наконец, выпустили, и готовый любить её и весь мир… Мышь сама не заметила, как две огромные круглые слезы без спросу выкатились из глаз и прочертили по щекам мокрые дорожки. За ними требовательно устремились капли поменьше…

Йорк потянул её руку к себе. Прижался губами к ладони.

— Да ладно, не о чем убиваться, — сказал он, — не плачь. Великой беды нет. Всё устроится, вот увидишь. Давай я тебе расскажу чего-нибудь весёлое…

— …а был это не кирпич вовсе, а знак свыше. И парень одумался, стал замаливать свои грехи. Правда, в процессе замаливания случайно разбил себе лоб; я уже говорил, что он дурак был? Ну не смейся, ему же больно!!! Но в целом, дважды разбитая голова и соображать в его случае стала — не перебивай меня! — вдвое лучше в его случае она стала соображать! Он исправился, перестал валять дурака, и с тех пор работал диктором на радио. Почему на радио? Да после травмы головы, понимаешь, тяжело на съёмках — на технику всё время натыкался, бедолага…

— Что ты несёшь?! — отсмеявшись, фыркнула девушка, — при чём тут радио?!

Была суббота. А потому Мышь уже с утра заняла дежурную позицию возле хворого актёра, которую (в свободное от работы время) не покидала последние две недели.40393c

Иногда она выслушивала нудные, расплывчато-оптимистичные прогнозы лечащего врача, худющего и седовласого обладателя роскошных очков и непререкаемого авторитета. Но чаще — они с Йорком целовались, наплевав на то, что кто-то может случайно войти, не постучавшись. Стучались в больничные двери тихо, редко и чисто формально. Но Мышке было, как это ни странно, всё равно.

Она даже приспособилась дремать в обнимку с Йорком, оставив ноги (большую часть) на жестком стуле для посетителей, и пристроив остальную (основную?) часть тела на краешек больничного матраца, ощущая плечом и рукой тепло его бока, успокаиваясь, забываясь на короткие минуты.

Откликнувшись на жизнерадостный смех, в палату заглянула медсестра.

— Герр Энберг? Добрый день. У меня для вас сюрприз.

— Что — градусник?! — в притворном ужасе вопросил актёр. Мышка вскочила, подбирая затекшие конечности, чтоб создать хотя бы видимость приличия, и целиком умостилась на стуле.

Дверь распахнулась во всю ширину, явив взору девушки лечащего врача.

— Мне уйти? — немедленно подхватилась она.

— Не обязательно, — сухо улыбнулся доктор, — вас это обрадует, герр Энберг, повязку можно снять.

— Ну, наконец-то! — возликовал Йорк, легко поднявшись на локтях, и подгребая под себя подушку, — уже сил нет ходить с этим мешком на голове!

Вставать ему разрешили уже давно, но вот брести по коридору с замотанной головой, словно слепец опираясь рукой на стену, молодому парню, надо полагать, порядком осточертело.

Размотанный бинт змеиной шкурой упал на покрывало. Йорк часто заморгал, потом пальцами коснулся век, опустил руки…

— Что-нибудь мешает? Болит?

— Абсолютно ничего, — заверил его актёр.

— Можете отправиться на прогулку, — великодушно разрешил доктор.

— Наконец-то! Мышь, мы идём гулять!!!

— В сопровождении медсестры, разумеется, — поумерил его пыл врач, — и в зеркала любоваться не пытайтесь по старой памяти.

— Зеркала?! — охнула Мышь, не понимая, при чём тут какие-то зеркала.

— А тебе не сказали? — голос его был удивленным, и кажется, слегка виноватым, — я думал, ты знаешь… то есть. Всё было известно сразу, ещё до того как ты пришла в первый раз, и я думал…

— О чём ты говоришь?! — не вытерпев, повысила голос Мышь. Что-то было не так, что-то странное творится вокруг, а ей не сказали…

— Понимаешь, — он обернулся к ней, — так уж вышло. Не знаю, как ты к этому отнесешься, но…

Широко распахнутые глаза были бледными, серыми, как весенние облака. Ласково, дружелюбно улыбаясь, на неё смотрел совершенно незнакомый человек.

Парень с плакатов перестал существовать. Остался в вымышленном, выдуманном, отснятом и отправленном в кинопрокат мире.