Глава 10

Года два назад мне приятель рассказывал, как замечательно они съездили в турне по миру. Нет, я тогда уже в кино снимался — ну, ты наверно, знаешь. Вообще-то, это всегда здорово — гастроли, смена места, много народу, национальные пьянки в каждой стране, а страны ты меняешь по два раза в неделю… восторг! А в репертуаре у них «Отелло». Я бы ни за что не согласился — ты же знаешь, я не ревнив, ну а приятель играл, и играл честно. В общем, отправились они по миру демонстрировать высокоморальную классику в строгой постановке, и забрались довольно далеко — аж в Сингапур. А жара неописуемая — лето, море, климат для нашего брата совершенно не подходящий. На репетициях актёры задыхаются, и с ужасом думают о показе, до которого один день. Но было всё хуже. На солнышке перегрелась Дездемона. А может чего-то местного съела — и потом перегрелась; ты знаешь, какая у них кухня?! И хорошо, что не знаешь! И она видимо не знала, за что и поплатилась. Лежит, страдает, ни о каком выступлении и речи быть не может. И тут является спаситель. Режиссер местного театра прибегает, и говорит, что у него есть местная актриса, молодая, но опытная, всю жизнь вложившая в театр, которая знает эту партию, а трактовку режиссера всегда ловит на лету. А наш, который труппу туда возил — махнул рукой, а что делать?! Какая бы ни была — всё лучше, чем никакой…

Здесь было жарко. Плотный, насыщенный воздух пах йодом и водорослями, мокрым, просоленным деревом, сладким печеньем и хинным тоником; почти неощутимый бриз доносил с холмов аромат свежего лавра.

Широкоплечие скуластые местные жители кивали ей как старой знакомой: перекидывались выразительными, хотя и не слишком навязчивыми взглядами мужчины, открыто улыбались, на правах гостеприимных хозяек, женщины. Пестрели длинные юбки и распахнутые жилеты; бусы, серьги, кольца и даже золотые зубы у публики за семьдесят поблескивали жизнерадостно, перекликаясь с бликами медного закатного солнца на воде. Море было бирюзовым — как на открытке, даже ещё ярче, окаймленное розовато-белым песком с частыми россыпями отполированных прибоем ракушек.

Мышь умиротворено вздохнула и отпила из тяжелого стеклянного стакана ледяного мохито. Её седовласый спутник, засевший у барной стойки, отхлебнул крепчайший чёрный кофе из крохотной чашечки, с хрустом перевернул лист газеты и продолжил что-то тихо обсуждать с хозяином.

Девушка улыбнулась: для удобства всех вовлеченных сторон, она согласилась с фантастичной легендой о некоем «старом сослуживце» Германа, который «перебрался на историческую родину», и, якобы, «держал здесь несколько летних бунгало».

Идея сама по себе была здравая, но Марио (так звали её провожатого) не утруждался поддержанием образа, отпрашиваясь по несуществующим делам или чтобы разобраться с несуществующими проблемами фантомных клиентов. Он просто жил в соседнем домике, усердно, но не слишком пристально, составляя компанию, и являл собой некую квинтэссенцию доброго дедушки (слишком молодого, чтобы сидеть дома перед телевизором или играть в шахматы в парке) и пожилого ловеласа (слишком пожилого, чтобы приставать к молоденьким барышням с конкретными предложениями, но ещё достаточно бодрого чтобы любоваться ими не отрывая взгляда). Очень пристального, кстати, взгляда. Мышь бы даже сказала: профессионального. Где они взяли такого колоритного деда с навыками закаленного телохранителя или шпиона, оставалось для неё загадкой. С другой стороны, Марио в общении проявил себя компанейским и добродушным донельзя. А если ребятам спокойнее, чтоб рядом с ней неотрывно находился кто-то здравомыслящий — что ж, это их право (Мышь улыбнулась) в конце концов, они правы: «тридцать три несчастья» — маломощный и невыразительный эпитет, применительно к ней.

Девушка поправила тоненькую, как ниточка, лямку топика. Загорелая до черноты, она завязывала выгоревшие до пшеничного оттенка волосы в высокий хвост и, не стесняясь, подставляла, жаркому греческому солнцу ещё недостаточно загоревшие части. Вот и сейчас на ней был комплект из белого топика из жатой ткани (весьма удобного, но открытого ровно настолько насколько это позволяла себе здешняя молодежь — а позволяла она изрядно, прикрывая жалкими треугольничками только то, что уж совсем необходимо, причём треугольнички иногда сползали), и летящей белой юбки (длинной, в пол, но с разрезом до "выше середины" правого бедра). Никогда раньше она не носила ничего похожего. С другой стороны, раньше она никогда не была в пляжном отпуске.

Пораженная местной экзотикой, первые два дня Мышь как сумасшедшая комета носилась по достопримечательностям Крита, делала фотографии, и горела желанием общаться с аборигенами. Это общение, да ещё чётко выверенные комментарии Марио (которые он делал, когда они случайно проходили мимо магазинчиков с местным трикотажем) к концу третьего дня заставили её признать, что золотистый цвет, который приобрела кожа на торчащих из-под футболки участках, прекрасно гармонирует с цветом её глаз. Футболку сменил открытый топ, потом джинсы уступили коротким шортам. Потом шорты уступили место — виданное ли дело? — просторной юбке.

А потом ей надоело бегать. Вместе со стилем одежды сменился привычный истерический уклад жизни, когда всё время надо куда-то спешить и что-то успеть. Мышь осела на пляже. Под одобрительным взглядом Марио, сдружившегося с местными, знающими жизнь старичками, вроде того же хозяина бара, Мышь чуть ли не впервые в жизни предалась восхитительной лени.

Купалась с утра, листала книжки в полуденную жару, обедала в ресторанчике, и загорала на пляже. Было так приятно принимать тепло, насквозь пронизывающее беззащитное тело; бродить по песку, собирая ракушки и обломки кораллов, иногда — шутки ради — заправлять за ухо какой-нибудь экзотический цветок, без зазрений совести позаимствованный с одной из многочисленных местных клумб. Один раз она попалась: хозяин клумбы как раз спешил, чтобы полить эту красоту в вечерних сумерках. Девушка внутренне сжалась и приготовилась извиняться, но категорически ошиблась: хозяин ни слова не понимал на знакомых Мышке языках, однако так выразительно окал, акал и повторял исковерканное английское "бьютифуль", что Мышь догадалась: красивой девушке — красивый цветок, и всё прекрасно! Кажется, он был польщён, что "воровка" польстилась именно на его клумбу. Уходя, Мышь послала хозяину воздушный поцелуй.

Раз в два дня она брала у Марио телефон (потому что свой где-то посеяла уже давно) и звонила домой — проведать друзей и отчитаться о собственных отпускных успехах. Судя по всему, Герман был ею крайне доволен. Предлагал задержаться ещё на неделю, а то и на две: отпуск спонсировал именно он, категорически объявив, что не будет слушать никакой ерунды про собственные накопления, которых на такой длительный курортный сезон у Мышки и правда не хватило бы, даже если вытрясти всё до последней монетки — что в условиях отсутствия постоянной работы было бы крайне неразумно. Мышь категорически заявляла, что двадцать дней — это её лимит, и если она не вернётся по истечении этого срока, то изменения в организме станут необратимы, и она превратится в сомнамбулу окончательно.

Расплатившись, она поднялась из-за столика и помахала рукой бармену и Марио. Вечерняя прогулка по ближайшему пляжу присмотра «доброго дядюшки» не требовала, предоставляя ей упоительную возможность насладиться тишиной и одиночеством вечера.

Он гнал машину по узкой, непрерывно петляющей дороге. Справа отвесной стеной серели скалы, кое-где проклёвываясь белёсой зеленью камнеломки и бурыми разводами руды. Слева, за тонким, совершенно ненадёжным ограждением, напоминавшим кавалетти для верховой езды, ещё на полметра тянулся чахлый газон, а потом уступ, по которому и проходила дорога, обрывался вниз. Вряд ли двадцать метров можно назвать головокружительной высотой. Но навернёшься — не соберут. А он не слишком часто, и не так чтобы хорошо водил машину и дома — не говоря уж о богом забытой асфальтированной тропинке между стеной и пропастью.

Магнитола, не сумев поймать ни одного сигнала от далёкого ретранслятора, заполняла тишину шипением и потрескиванием; Йорк протянул руку и нащупал на руле кнопку, предпочитая шелест колёс и негромкое рокотание двигателя пресловутому "белому шуму". Говорят, кого-то он успокаивает, даже убаюкивает. Йорка — ужасно раздражал, по крайней мере, в данный момент.

Его захлёстывало пьянящее чувство свободы и совершения: он принял решение — может быть, оно было не верным — но это было его решение, принятое не «для него» и не «за него».

Всё было просто. Прошёл один день, потом второй, третий, и непривычно хмурый Ханс, видимо, по рассеянности, всё-таки поздоровался с ним в коридоре. Бойкот закончился. Всё возвращалось на круги своя.

Впрочем, до менеджера ему не было никакого дела, он слушался Ингу, он играл.

Сняли сложную сцену гибели друга главного героя, но всё было тускло. Эмоции, культивированию которых подчинена была вся жизнь актёра, отселе проходили стороной, не задевая сознания даже шершавыми краями.

Ему не хватало Мышки. Промаявшись неделю, он вывел эти четыре слова на уровень сознательной формулировки. Это пришлось признать, с этом пришлось смириться. Почему? Чего он, в конце-то концов, лишился? Помощницы менеджера в обширном штате рабочей группы? Или любовницы, разделившей с ним ночь и постель? О чём жалеть: других, что ли мало? Сколько их вообще было, и как их звали?

Нет. Дело было совсем не в этом. Ему не хватало соратницы, друга, человека, её открытости и дурацких смешков, и глупых страхов, и неловкости, несуразности и решительности. Решительности даже в самых глупых, самых пустяковых вещах — эх, ему бы у неё этому учиться, пока было время… и он — решился.

Он спёр у Ханса телефон — просто и нагло: вынул трубку из кармана висящего на кресле пиджака. А потом долго перелистывал бесконечный список имён и номеров, пока не сообразил, наконец, что "Ада Ноэль Работа" — это и есть она.

"Свинтус, — мягко и вкрадчиво продекламировал Энберг, растягивая слово, как сливочную тянучку. — Сволота-а… Кобе-ель. Драный, подзаборный. Ты же даже не знал, тварина, как её зовут. Не интересно было, да?! Вот теперь крутись, как знаешь" — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Зеркало в ванной ответило ему перекошенной харей.

Для важного, возможно самого важного в жизни, разговора, он заперся в своей комнате, чтоб даже охранник у двери не мог ему случайно или намеренно помешать, и стал вслушиваться в длинные, монотонные гудки. Пять, шесть, потом щелчок установившегося соединения…

— Мышь! Мышка, это я! Не клади трубку, пожалуйста…

— Да? — удивленно отозвался приятный, достаточно высокий, но однозначно мужской голос.

Йорк выронил бесполезную трубку. Однако через минуту позабытый на полу мобильник разразился жизнерадостной трелью.

— Алло, — сказал он равнодушно.

— Герр Энберг, — почти уверенно спросил тот же, очень узнаваемый — с первого раза запомнился — голос, — что вы хотели ей сказать?

Йорк лихорадочно сглотнул. Это не Герман — её грозный приятель — его бы он с первого слова узнал. Тогда кто? Наверно тот, второй — она как-то рассказывала… чёрт! Почему он никогда её внимательно не слушал? Она как-то обмолвилась, что друзей у неё двое… Сам того не желая, Йорк выдал глубокую театральную паузу.

Потом были сбивчивые объяснения, попытки обосновать свой бред (некто герр Кристиан оказался неплохим психологом) и, быть может, впервые в жизни — раскаянье.

Оно наползало постепенно, волна за волной, каждая — глубже предыдущей — и достигло того апогея, когда единственным спасением станет заслуженное прощение.

И вот теперь он гнал машину, отстраненно думая, как бушует Штольман, потому что отосланный к беспощадному режиссеру личный охранник уже сообщил ей, что "главный герой" не выйдет завтра на съёмки, и послезавтра не выйдет тоже, а когда выйдет — станет известно, когда будет надо. Йорк улыбался — неизвестно чему.

Пляж был красивый. Широкая, вылизанная морем, полоса мягкого песка, бежевые валуны, сейчас наполовину скрытые водой, и на отшибе — остов старинного трёхмачтового корабля. Днём там резвились дети, по выходным устраивались карнавалы, где костюмированные пираты «свободного стиля» развлекали, доводя до счастливой истерики, женщин от четырёх до восьмидесяти четырёх. Вечером окрестности судна оприходовала местная молодёжь — с факелами, музыкальным центром и непременными в этой части земной тверди танцами. Поэтому Мышь, с рожденья избавленная от чувства ритма, игнорировала историческую достопримечательность, обходя корабль стороной, и любуясь красками праздника на расстоянии.

Неторопливо, загребая сандалиями мелкий тёплый песок, она брела вдоль линии воды, изредка наклоняясь, чтобы подобрать вынесенную прибоем ракушку. Почти все, повертев в руках, выбрасывала обратно, и только самые интересные ополаскивала в воде и складывала в карман. Дома их набралась уже целая ваза — вместе с обломками кораллов и розовой морской галькой. Даже добросовестно отмытые до перламутрового блеска, они всё равно источали ни с чем не сравнимый аромат засохших водорослей и дохлых моллюсков.

Солнце всё глубже тонуло в зеркальной воде за горизонтом, оставив только несколько лучей в плотных сумерках подсветивших бледным золотом редкие высокие облака. Мышь оглянулась: пора было возвращаться, темнеет здесь поздно — ближе к полуночи, зато потом, в темноте, хоть кричи "караул" — собственных рук не видно, и блуждай потом на ощупь до ближайшей пальмы…

В уже ставшую привычной закатную тишь вкрался некий чужеродный, необычный, нехарактерный звук: не плеск волн, мучающих забытую неряхой-туристом пластиковую бутылку из-под колы, не шорох крупной птицы, устраивающейся в ветвях на ночлег. Едва заметное движение, еле слышное дыхание. Она обернулась, скорее даже не на звук, а осененная невнятным предчувствием.

По песку — прямо по оставленным ею следам — топал золотистый ретривер. Вернее — щенок, обаятельный и толстолапый, месяцев пяти. Увидев, что его заметили, щен ускорился, от восторга раззявив розовую пасть. Мышь присела, подпуская его поближе, и протянула руку, чтобы потрепать лопоухую лобастую голову. Поэтому не сразу заметила владельца, вальяжно рассевшегося на одном из прогретых за день камней и с умилением наблюдавшего эту картину. Мышь выпустила пудового малыша, которого, незаметно для себя, уже успела взять на ручки. Тот с не меньшим энтузиазмом рванул обратно, спеша сообщить хозяину о новой подруге.

Мышь поднялась, отряхивая с юбки песок:

— Здравствуй, Йорк, — ничего умнее ей в голову не пришло, однако и промолчать вроде бы было не уместно. Умнее всего было бы холодно развернуться и уйти поскорее, но такой вариант ей почему-то даже в голову не пришёл.

— Привет, — он откровенно веселился, — ты прекрасно выглядишь!

Что-то с ним было не так. Обычная развязность теперь совершенно не раздражала — то ли от части стершись, то ли смягченная проникновенной и искренней радостью встречи.

— Что ты здесь делаешь? — улыбка получилась сама собой, и Мышь с удивлением подавила прилив восторга, уже готовый подняться в душе от встречи с этим разгильдяем.

— Приехал за тобой, — без обиняков заявил он, и Мышь схватилась за голову.

— О, нет!

Её как будто мгновенно окатило с головой волной, полной полудохлых и очень даже живых медуз. Ядовитых тут не водилось, но всё равно вмазаться, купаясь, в живой килограмм (литр?) соплей — удовольствие маленькое. Мышь представила себе коридоры телестудии, визг и ор режиссера, вечную суету операторов, собственные крики "живо!", "быстрее!", "прямо вчера!", пыльную темноту остывающих аппаратных, минеральную воду и бутылированный зелёный чай с жасмином, который должен вовремя поспеть к столу будущих и действующих кинозвёзд, когда самой уже полтора часа мечтается о чёрством бутере из автомата… Она потрясла головой, изгоняя тошнотворные воспоминания. Щенок, вдохновленный её жестом, подбежал снова и очень похоже потряс ушами, явно обретя в лице девушки родственную душу.

— Возвращайся, — Йорк поднялся с облюбованного камня и подошел, заглядывая в глаза, преданно, не хуже лабрадора, — мне без тебя очень плохо, Мышка.

Она отступила и села на один из услужливо замерших валунов. Белая юбка расплескалась по прибою. Он опустился на корточки рядом и заговорил, подняв лицо снизу вверх:

— Я знаю, что обидел тебя, маленькая. Знаю. И прошу прощения, хотя тебе, наверно, вовсе не легче от этого, да? И я не ведаю, что сказать. Что надо сказать, какая фраза подойдёт. Потому что пьесы с таким идиотом, как я, в главной роли — нет ни в классическом репертуаре, ни в модерне, а своими словами не очень-то получается. Но, подожди, я всё-таки попробую: дело вот в чём, — он взъерошил волосы, и очень виновато закусил губу, — прости меня. Я повёл себя как последняя скотина, да я и есть такой… был, пока не встретил тебя. Ты необыкновенный человек, и это всё, что я могу сказать, большего я о тебе не знаю. Но я хочу узнать! Ты… дай мне шанс. И возвращайся. Я изменился, Мышь, точнее — это ты меня изменила. И мне теперь без тебя очень плохо; знаешь, как будто всё не в радость, всё впустую. Возвращайся. Лучше тебя нет никого: для твоей работы, и для меня. Понимаешь?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет.

Йорк улыбнулся:

— Я тоже. Всё это совсем не так просто понять, поэтому и объяснить толком не получится. Зато почувствовать — можно. Что скажешь?

— А Штольман хоть знает, что ты здесь?

— Нет, — он беззаботно махнул рукой, разрушая хрупкий щит, который воздвигла последняя фраза, — да забудь. До неё нам нет дела — ни мне, ни тебе. Возвращайся, и к чёрту всех!

Мышь сморгнула. Кажется, в глаза ветром намело песка? И вообще, становится прохладно, солнце почти совсем село.

— Йорк. Ты с ума сошёл. У меня здесь, между прочим, отпуск. А когда он кончится — я пойду искать новую работу. Видишь ли, с прежней меня, благодаря тебе, уволили! Так что изволь — возвращайся сам! А меня — будь так добр, оставь в покое!

Она встала и побрела прочь, в ногах путались мокрая юбка и жизнерадостный щенок. Через пять шагов её догнал и Йорк. Схватил за плечо, развернул, но увидев плеснувшие из глаз обиду и горечь, убрал руку, помедлил, рассматривая её… и вдруг бесшабашно и беззаботно улыбнулся.

«Не вздумай, — мысленно взмолилась Мышь, — слышишь, не вздумай меня целовать. А то Герман меня прибьёт, да и вообще, нельзя, не надо…»

Он не удерживал её. Просто снова заглянул в глаза, и взгляд был особенный. Тот самый взгляд, с постеров в журналах и плакатов на полстены. Мышь знала: актёров это учат. Это отдельно отработанное мастерство, это навык, просто одна из тех фишек, которые он продаёт на камеру.

Йорк медленно склонился к замершей девушке. Щенок присел на толстый зад, одновременно усталый, и озадаченный вопросом: что люди делают?

Его губы легко коснулись её виска. На языке остался едва ощутимый привкус соли и йода — они примешивались здесь ко всему, но вот ей, именно ей, этот вкус исключительно шёл. Его губы быстро скользнули по загорелой щеке, и нашли её губы. Трепетно, ласково уговаривая. Мягкое тепло в сгущающихся сумерках длилось, разливаясь по телу приятной расслабленностью, обещая большее… Наконец, она уступила, и поцелуй стал глубже, откровеннее, интимнее. Он проводил языком по её губам, потом легко и мягко скользнул вглубь. В этом поцелуе не было ни игры, ни недомолвок, ни недосказанности, ни откровенного вранья. Он предлагал себя — всего. Она — отвечала.

Отвечала? Мышь с усилием подалась назад, подняла руку, чтобы оттолкнуть мужчину, но этого не потребовалось. Он сам замер, лишь слегка покусывая нижнюю губу. Помедлил с минуту, а потом его улыбка стала ещё шире:

— «Оставь в покое»? Да никогда, — словно делясь секретом, сообщил он, доверительно склоняясь к её уху, как будто собирался поведать страшную тайну о том, что он убил сволочь Штольман и закопал под вишней в парке при студии. — Если ты думаешь избавиться от моего общества — советую в спешном порядке устраиваться в Союзный Космический проект и обзавестись билетом на Луну. Туда я, пожалуй, в ближайшие годы не вырвусь, а в остальном… Кот д’Ивуар, Чад или Огненная Земля. Хоть Южный Полюс — тебе будет тесно со мной на одной планете! Потому что я тебя найду, и буду снова и снова просить прощения.

Щенку надоело сидеть, и он с умильным тявом потеребил девушку лапкой — мол, чего стоим, пойдём играть и кушать!

— Я не сержусь, — через силу выдавила Мышь. — Это правда. Но ты — уходи. Этого не будет. Я так — не могу.

И снова пошла по песку. На этот раз Йорк её не преследовал, да и пёс через двадцать шагов отстал. Она сглотнула стоящие комом в горле слёзы, а вслед ей понёсся радостный искренний крик:

— И всё равно… Мышка, слышишь, я всё равно тебя… найду!

Девушка ускорила шаги.

По щеке её скатилась, блеснув в последнем закатном луче, одна-единственная слеза. Или это брызги прибоя оставили солёно-горький след?

Она поступила правильно. Всё сделала верно. Может быть, впервые в жизни.

***

В разреженной темноте, подпиравший одну из раскидистых сосен Марио вдумчиво пощипывал седеющую бороду. Слово клиента, конечно, закон, но с другой стороны…

Молодость на то и молодость, чтобы делать ошибки. Сгоряча, сдуру, по глупости, в порыве. Нестись, высунув язык, захлёбываясь счастливой слюной; зубоскалить и драться, негодовать, брызжа слюной ядовитой… совершать. Это слово было вкусным, исключительно уместным сейчас, точным, острым. Совершать ошибки — а потом исправлять то, что успел наделать. Иногда это удаётся, иногда — нет, тут уж кому как повезёт. А бывает, что требуется потом целая жизнь, чтобы добиться… точнее, чтобы позволить себе прощение. Отпустить.

Он, Марио, успел пожить на свете. Успел и многое повидать, в том числе такого, что и хотел бы забыть, да не получится. И всё же, это не мешало ему дышать сейчас полной грудью, и всей кожей ощущать тёплый летний ветерок с моря.

Охранник улыбнулся. Беззвучно оторвался от полюбившегося прогретого солнцем ствола (кора успела намять плечо), и опустил руку, автоматически, рефлекторно успевшую нашарить в кармане маленький мобильный телефон.

Парень, уныло бредущий по песку, был похож на сопровождавшего его щенка: уставший настолько, что заплетаются ноги, такой же лопоухий, и такой же глупый. И не ему, Марио, впрягаться в оглобли, если тот, наконец, нащупал единственно верный для себя путь.

Он проклял свою нерешительность уже к следующему вечеру. Когда коленные суставы скромно намекнули ему в пятнадцатый раз, что можно было бы помягче с ними обращаться на шестьдесят первом году службы. Как воин старой закалки, Марио держался, но только благодаря тому, что непрестанно клялся себе, Мадонне, и всем местным святым, что бросит к такой-то матери эту работу. В конце концов, пасти адекватных, сдержанных «клиентов» — куда проще, чем молодую, чрезмерно активную девицу. А Мышь обуяла жажда деятельности.

Посмотреть, послушать, попробовать… всё кругом необходимо было подержать в руках, понюхать и пощупать, пусть даже это временами не очень согласовалось с местными нормами приличий. Каменные лабиринты на полях, плоскостные младшие братишки замка царя Миноса (хорошо хоть в путеводителе для каждого был обозначен красной линией на фото кратчайший маршрут к центру); где-то на третьем маршруте Марио понял, что отстал от спутницы, воровато оглянулся вокруг, и бодро «не по правилам» переступил через каменную линию в соседний проход.

Череда пляжей с разноцветным песком — от серебристо-белого до почти чёрного (а ещё розовый, лимонно-желтый, серый с ощутимой просинью, и ещё галечный), с каждого из которых девушке требовался короткий, но ударный заплыв, для охранника окончилась встречей с морским ежом. Напороться не напоролся, но высказался в сторону местной фауны весьма определенно и в дальнейшем в воду лазить отказался. В своё время он прекрасно плавал, но сейчас пришёл к мысли, что на данном жизненном этапе предпочитает бассейн.

Следующим испытанием не столько сил физических, сколько духовных стали местные кафешки с десятками, нет, сотнями… да помилует его святое небо — тысячами сортов разнообразнейшего мороженого в пузатых запотевших контейнерах. Ловкие продавцы подцепляли массу тяжелой ложкой, формируя шарик и вкладывая в хрусткие вафельные кульки. В полуденный зной шарик мгновенно начинал истекать блестящими тягучими каплями. Мороженое было клубничное, шоколадное и ванильное, фруктовое, с кусочками манго, персиков и абрикосов; зелёное фисташковое, красное — со вкусом жевательной резинки и ромом; огуречное (тут уже даже фантазия бывалого бойца спасовала и отказалась работать), и ещё чернильно-чёрное, как будто изготовленное из чернил каракатицы (он не стал даже спрашивать, с каким вкусом оно теоретически должно было быть). Мышь вознамерилась попробовать их все! На третьем шарике подряд Марио аккуратно кашлянул, напомнив про горло, переохлаждение и вездесущие сквозняки. На пятом — ехидно поинтересовался на тему здорового питания и умеренности. На восьмом сдался. Он пил кофе. Пока его не начало мутить от белоснежных чашечек с густым ароматным напитком. А потом впал в благословенную апатию.

Может быть, именно поэтому достаточно легко перенёс катание на верблюде, от которого подопечная пришла в неописуемый словами (судя по пискам и сдавленным визгам) восторг. Ему, как и верблюду, было всё равно.

Однако, апофеозом стала часовня четырнадцатого века, где эта прожженная атеистка заботливо попыталась поправить свисающий край плащаницы, после чего произошла незабываемая встреча с местным священнослужителем. Вышла из часовни девушка ещё более убежденной атеисткой. У Марио горели от стыда уши.

А также начался сезон покупок. Если раньше Мышка предпочитала бродить по пустынному краю пляжа и довольствовалась подобранными из прибоя ракушками, то теперь настал черёд охоты за сувенирами. Огромный, тяжеленный талмуд в кожаном переплёте с окантованными углами и фактурным тиснением — «Легенды и Мифы Древней Греции» для Германа. Только в последний момент девушка спохватилась, и уточнила, есть ли книга на немецком, или банальном английском, потому что толстые матовые страницы испещрены были аккуратной, затейливой, но совершенно непонятной вязью. Продавец пообещал достать перевод в таком же оформлении.

Какая-то местная бижутерия морской тематики — для обожающего такие вещи Криса.

Две бутылки особо понравившегося вина — для Ханса, и в придачу — обаятельная круглая миска, произведение гончара — Мышь посчитала, что эта вещь внесёт в его мир лишнюю каплю домашнего уюта.

И ещё немного одежды, узорчатые платки (не понятно для кого — сама она не носила, и друзьям такое не подаришь), три пары полюбившейся ей модели кожаных босоножек (ничуть не менее практичных, чем кроссовки — особенно по такой жаре), ваза с обкатанными волной ракушками, которые она по штучке таскала с пляжа (всё так же благоухающая морской тухлятиной), подставки под книги и под лаптоп из оливкового дерева, безвкусный кулон (якобы талисман на удачу) с мелкими, неправильной формы, обломками полудрагоценных камней… перевес багажа составил всего килограммов восемь. Хотя в отпуск она отправлялась с одним неплотно набитым рюкзаком.

Марио с удовольствием откинулся на спинку серого кресла в самолёте, уступив даме право восхищенно пялиться в окно, пока белокрылый небесный корабль нарочито-медлительно разворачивался, выходя на взлётную полосу. Скорость сначала не чувствовалась вовсе, а потом земля за окном внезапно скакнула вниз, и Мышь восторженно — неизвестно кому — помахала рукой, прощаясь и обещая когда-нибудь непременно вернуться.

Отпуск определенно удался!

Он только одного не учёл. В Сингапуре коренного населения, по-моему, как такового нет. Пиратский форт — что с него возьмёшь. Поэтому «местными» там с равным успехом могут считаться китайцы, филиппинцы и норвежцы… а Дездемона была наследницей чего-то жестоко африканского. При этом по документам — урожденная гражданка Сингапура — не придерёшься. Друг мой схватился за голову, а делать нечего. Ну, ладно. Режиссер даёт отмашку, страна многонациональная, грех дискриминацию устраивать — сыграли с чёрной Дездемоной… да её, как ни гримируй, видно было бы! Только вот в чём проблема: Дездемону (нашу) в больницу увезли. Очень уж ей плохо стало — капельницы нужны, и уход постоянный. А у них ещё три страны оставалось, при чём все — поближе к дому, Сингапур крайней точкой был. Страны какие? Да ничего особенного: Бельгия, Франция и Германия. Мы соседей напоследок приберегли, чтоб с триумфом и слоганом «им аплодировал весь мир..!» Я тебе честно скажу — такого наши соседи ещё не видели! Ни русский балет, ни китайский цирк нашу Дездемону затмить не могли. А приятель — ну что приятель. Вернулся домой, послал всех к чёрту и пошёл в детский театр, сказав, что в роли Негретёнка из сказки «Негретёнок и Обезьянка» он себя надёжно будет чувствовать.