Глава 3

Как-то мы работали с приглашенным режиссером. Был он из Америки, языка не знает, гонор непомерный, и ставили какой-то идиотический сюр. Что-то вроде «Отелло» в стиле модерн. Нет, вообще-то и в модерне можно хорошую постановку сделать, надо только знать как. Но мы играли полную чушь: танцы не под музыку, свет во все стороны, мизансцены по 15 человек и костюмы из серии джинсы и свитер, так что все герои на одно лицо, зато грим потом смывать полчаса приходилось. Но так рвали страсти, что любо-дорого! Главный герой по сюжету такой ревнивец — просто жуть, и вот была там сцена, где он врывается в гостиную к жене, и начинает там искать любовника, посыпая проклятьями всё на свете. А в этот день какая-то тёмная история произошла — то ли реквизитор напутал, то ли сам любовник бутафорский пистолет потерял, в общем, искали его всей труппой, кто не на сцене, а спектакль-то начался, и идёт… Додумались что он в декорации мог выпасть, подождали пока занавес закроется и сцену поворачивать начнут, и кинулась туда. Любовник везде смотрел, уж и под кровать заглянул (там декорация спальни стояла), а механизм поворота — возьми да и заешь! Занавес открываться пошёл, он только и успел, что под кровать шмыгнуть. Выходят герой и героиня. Видят, декорация не та, ну, не беда, там не особо важно, кабинет ли, спальня — и давай играть свою сцену ревности — как режиссер заказывал, на повышенных тонах, и тихого предупреждающего покашливания из-под кровати, конечно не слышат. «Где он?! — орёт герой, — Куда ты его спрятала, продажная женщина?!» — и начинает, как по сюжету положено, супостата искать. А супостат-то под кроватью, хотя встреча их должна только в третьем акте произойти…

Нельзя сказать, что после памятной сцены у фонтана их отношения претерпели какие-то изменения. Избегая иносказаний, Йорк просто о ней забыл. Мышь отнеслась к вопросу философски: самоутверждается ли юное дарование за счёт красивых женщин, злых и обидных шуток, или набирая в команду совершенно ненужных друзей — её по идее не касалось.

С другой стороны, где-то исподволь, вполголоса и как будто стыдливо хныкало сомнение: слишком живым казался Йорк в те два дня, что им довелось общаться; слишком откровенным и честным был его эгоизм «я, мне, со мной, про меня», чтоб оказаться наигранным. Может и вправду хотел хоть с кем-то поделиться?

Мышь накрывала сомнения холодной рукой рассудка: она в друзья не набивалась, благо своих хватает, а герр актёр пусть живёт как хочет, её это беспокоить не должно, и без того работы невпроворот.

Госпожа Штольман с ней не разговаривала. Объявила бойкот и проходила, не замечая, как мимо пустого места, все распоряжения передавая через Ханса. Шокировавшее поначалу, такое пренебрежение от «великой» на деле оказалось штукой весьма удобной, так что Мышь не роптала.

В одной из выделенных студий собрали декорацию бордельной спальни (с третьего раза, потому что дважды пришлось менять интерьер — кровать то не вписывалась в кадр, то не влезала в дверь).

Нашли помощника костюмера, без зазрений совести продававшего телефонные номера всех сценических деятелей. Парень изрядно прибавил тем самым к своей невеликой зарплате — и был уволен после сорокаминутного визга от Штольман, и попытки Ханса набить ему морду.

Отметили День Рожденья главной героини — шумно и весело, в закрытом клубе, просадив немереную сумму. Мышь лично подбирала кандидаток из верных модельных агентств для оживления вечера танцами и караоке. Было что-то неприятное в том, чтобы рассматривать портфолио, блестящие лаковыми фотографиями длинноногих, полуодетых… "Эта годится, мы сотрудничаем с ней уже давно; вот эта новенькая, но кажется, ничего, можно попробовать; а вот эта… ах нет, девушка, вы нам не подходите, тут пометка, что вы после одного-двух бокалов шампанского совершенно неприлично себя ведёте — видно кто-то проверял уже, и напоролся, бедняга". Даже не эксперт на выставке собак. Скорее фермер, подбирающий в отару овец посимпатичнее. Мышь утешалась только тем, что фермером быть определенно лучше, чем овцой. Ханс, не глядя, подмахнул смету.

Всё это выливалось в хренову кучу бумаг, километры факсов и часы нудных разговоров по телефону. Дней десять работать пришлось на износ, каждый раз покидая родное здание телестудии часов в семь, а то и в восемь.

Ещё когда собирали декорацию, задержаться случилось до одиннадцати, после чего Мышь и Ханс, буквально держась друг за друга и силясь не спать на ходу, поплелись к его машине (он предложил подвезти её часов за шесть до этого, заметив, что девушка выглядит усталой). С тех пор он почти всегда её провожал.

Это был почти ритуал. Поздний вечер, и начальник и подчинённая перестают быть старшим менеджером и ассистентом, а превращаются, как золушкина карета — в тыкву, в двух усталый людей. У который есть право быть усталыми. Которые это право заработали. Задевая друг друга локтями и изредка бледно хихикая, если кто-то спотыкался о коварно протянутый поперёк коридора кабель, они покидали телестудию, медленно, нога за ногу, пересекали парковку, и длинные тени их ощупывали все подряд машины, словно принюхиваясь.

Ханс находил впотьмах свой видавший виды, однако любимый нежно и трепетно джип, садился за руль, а Мышь с трудом взбиралась на высокую подножку, и захлопывала за собой тяжелую дверь. И дальше — они молчали. Мышь задрёмывала, тихонько посапывая под негромкое курлыканье радио и басовитое гудение мотора.

Полтора выходных дня (на работу пришлось выйти даже в субботу), ещё два дня суеты, и вдруг среди урагана дел наступило нежданное затишье. Говорят, так во время бури на море случается иногда передышка — обманчивая и краткосрочная, за которой последует, быть может, новый, ещё более суровый шквал — но от этого не менее желанная. Глубокий вдох позволяющий беснующимся волнам передохнуть. Впрочем, Мышь никогда не бывала на море.

Они сидели за белым столиком столовой, Ханс неторопливо помешивал крепкий кофе, а Мышь жевала бутерброд, в который раз размышляя о пользе здорового питания.

— Хуже всего на свете я понимаю детскую логику, — вслух размышлял шеф, — может, поэтому мы и развелись. Представляешь, на выходных я повёл сына в кино, а он возьми да и спроси «Папа, а почему тебя не видно в фильме»?..

Уж что-то, а в бесконечном океане съемочного процесса, Мышь уже давно плавала, как рыба в воде. Да, если бы все чернорабочие, обслуживающие создание очередного шедевра, хоть по разочку да попадали бы в кадр, пришлось бы отказаться от использование компьютерной графики даже на батальных сценах. Пожалуй, на батальных сценах — в первую очередь.

— И что ты ответил? — улыбнулась она.

— Что-что, — раздраженно передернул плечами Ханс, — полчаса рассказывал ему про процесс съёмок и объяснял, чем занимаюсь на работе…

— Лучше бы ты один раз на студию его привёл — и ребенку развлечение, и про вопросы свои забудет.

— Ни за какие коврижки! Это не девятилетний шкет. Это девятибалльный ураган. И мне страшно даже представить, какими вопросам он засыплет меня после такой экскурсии.

— Тебе ещё повезло, — подошедший незаметно Йорк бесцеремонно уселся на свободный стул, — если бы у меня был сын, и он задал вопрос «папа, кем ты работаешь?» — что, по-вашему, я ему должен был бы ответить? Что папа — актёр, а посмотреть его в кино можно будет только когда тебе исполнится восемнадцать?

— Шестнадцать хотя бы; фильм запланирован как "шестнадцать плюс", — хмыкнула Мышь, забыв даже удивиться неожиданному явлению суперзвезды.

— Восемнадцать, — категорично объявил Йорк, и стало понятно, что он чертовски доволен собой, — только что сняли! Уверяю тебя — и с таким ограничением повстаёт всё даже у мёртвых!

Ханс вежливо кивнул.

— Ты — сама скромность, — не сдержавшись, всё-таки ухмыльнулась Мышка.

— Да, я безумно горд, — подтвердил тот и, внезапно наклонившись к ней, низким, прочувствованным голосом вопросил, — неужели ты не веришь в мою неоспоримую привлекательность?..

Мышь невольно вздрогнула. На неё в упор смотрели бездонно синие, загадочные глаза, уже вскружившие головы миллиону поклонниц. Ноздри её затрепетали, ощутив привычный запах грима и незнакомый, едва ощутимый, тонкого прохладного одеколона. Вот оно, актёрское обаяние высшей пробы. Харизма во плоти. Вот так теряют головы бестолковые девчонки, не имеющие привычки сопоставлять образ с реальными фактами. Простаивают дни и ночи у служебного входа, осаждают кинотеатры в день премьеры, пачками скупают журналы с плакатами полюбившегося героя, потом обклеивают этими плакатами стены в собственных комнатах, чтобы каждое утро и каждый вечер, засыпая и просыпаясь, ловить на себе взгляд этих синих глаз, пусть даже приглушенныый, придавленный глянцем фотобумаги. Вот так… впрочем, в какую-то секунду ей даже захотелось самой податься вперёд, навстречу этому мужественному, всевластному (в данный момент по крайней мере) красавцу. Секундный порыв накатил, и схлынул, не оставив даже ощущения, разве что тень.

— Герр Энберг, Вы, по-моему, не вышли из образа, — непривычно сухо сказал Ханс.

— С ним это часто бывает, — пояснила девушка, про себя недоумевая, с чего это шеф так неприязненно смотрит на Йорка. Ну подумаешь; повыпендривается немного и уйдёт куда-нибудь дальше обнародовать свои непревзойденные успехи… пока Штольман его не поймает и не призовёт «к ноге».

Ханс хмыкнул. И бросил на актёра такой взгляд, что если бы тот решил на этот взгляд ответить, между мужчинами бы очень недвусмысленно искрило.

Не удостоив сердитого Ханса вниманием, Йорк фамильярно закинул ногу на ногу и даже положил руку на спинку Мышкиного стула:

— Сегодня гуляем, — проникновенно заявил он в пространство, — после пяти, прямо здесь, как в добрые студенческие времена! И только попробуйте не явиться — вы оба, — он по-приятельски кивнул Хансу. Вот тебе и всё, никаких искр. Просто, непринужденно и тактично, он победил. — Чтобы отпраздновать мой триумф!

— Самодовольный болван, — процедил шеф, когда окрыленный главный герой умчался прочь.

— Да брось, — равнодушно махнула рукой Мышь, — а то ты актёров не знаешь!

Ханс ещё больше нахмурился, но так ничего и не сказал.

Импровизированное веселье проходило бурно и в высшей степени неорганизованно. Всех как будто прорвало, и усталость, накопленная за две недели ударного труда, немедленно требовала такой же ударной разрядки.

Наверное поэтому оператор напился быстро и необратимо, русской водкой, чего за ним раньше вообще не водилось. Длинноногие девушки (и откуда только взялись? Ни сама Мышь, ни Ханс на этот раз и пальцем не пошевелили, чтобы их позвать) уже весело хихикали, отбросив сдержанные, чарующие улыбки и элегантно висли на всех, кто вовремя подставлял плечо.

Фрау Штольман с отсутствующим видом пила шампанское, поглядывая то на помрежа, то на Ханса, то в зал, где исполнители главных ролей, чей триумф полагалось чествовать, целовались на бис, только что не воспроизводя для восторженных зрителей фрагменты сегодняшней сцены. При этом на Йорке с другой стороны уже висела фантастически изящная брюнетка и таким хищным выражением глаз, что отрывать пришлось бы клещами.

Мышь пошарила в карманах в поисках зажигалки. Дьявол — ведь минуту назад отдала то ли шефу, то ли кому-то ещё, пробегавшему мимо…

— Ой, я её где-то там положил, — сообщил рассеянный Ханс на вопрос об утерянной собственности. Мышь махнула на всё рукой: конечно, где уж ему вспомнить какую-то мелочь, когда с ним разговаривает такая чудная, такая обаятельная фотомодель!

В задумчивости она побрела по залу, свернув в ближайший коридор. Хотелось тишины, курить и коньяка, а не игристого вина, которое прилично пить девушке на рабочем месте.

Открытая дверь студии поманила полумраком, и Мышь, не сомневаясь, проскользнула внутрь. Вряд ли она кому-то срочно понадобится, кроме того, шеф может и оторваться от завлекательной блондинки, если что.

Случай завёл её в ту самую студию, где сегодня снимали. Ухмыльнувшись, Мышь без зазрений совести растянулась на двуспальной кровати, ощущая спиной прохладный атлас (который вообще-то отвратительно сиреневый, но в темноте ведь этого не видно, правда?).

На столике рядом — как дар свыше — лежала чья-то зажигалка. Девушка закурила. В силуэтах штативов и камер угадывались монстры, живущие в детских шкафах. Но Мышь никогда не боялась темноты, в её комнате не копошились чудовища, поэтому она лениво и благодушно рассматривала странные колченогие тени. Тишина и нестрашные монстры — лучшая компания, чтоб отдохнуть от людей и суеты.

Как-то раз, во время студенческой сессии, кто-то из старших приятелей уговорил её посидеть с их ребёнком, пока они сходят отметить какое-то знаменательное событие. Мышь нисколько не расстроилась, что её не зовут отмечать, зато с трудом представляла себе, что с малым вообще нужно делать. Однако обескровленные сессией и непосредственно бесчинствами чада счастливые родители так уговаривали, расписывая тонны подарков и бонусов в виде чужих конспектов, которые они принесут Мышке взамен, и смотрели такими умоляющими глазами, что она сама не поняла, как согласилась.

И ничего страшного не произошло. Они преспокойно смотрели мультики, играли в какие-то пирамидки и машинки (малышу было, кажется, года три). До тех пор, пока за окнами не начало смеркаться. Вот тут случился приступ паники. Ребёнок закапризничал, завозился, захныкал, а потом и заревел во всё горло.

Призывая на помощь все возможные запасы терпения и мужества, Мышь попыталась выяснить, что не так. Оказалось, что мама с папой, а особенно тётя-няня (кой чёрт её в этот день угораздило оказаться напрочь занятой?!) давно убедили малого, что если с наступлением темноты он не ляжет спать, то из шкафа вылезет бука, которая утащит его… дальше объяснения терялись в безнадёжном испуганном рёве.

Мышь прикинула так и эдак. И предложила свой вариант. Они бесстрашно потушили свет, и сели на мягкий ковёр, обнявшись. И Мышь рассказывала какой-то бред. Про то, что бука на самом деле никого и никогда не обижает, и тем более не ест; и про то как ей, буке, тяжело на свете живётся. Вот она сидит в своём шкафу — не в шкафу даже, а за дальней стенкой шкафа. Там тесно и пыльно, и очень хочется гулять. Пройтись по улице, подружиться с кем-нибудь, вот например с ними двоими и подружиться. Но так вышло, что выходить ей, буке, можно только в темноте, иначе она растает, как утренний туман, испарится просто, вот и всё.

Потом они даже звали буку, предлагая дружбу и бублики с чаем, и малыш с любопытством сам открывал заветный шкаф. Но бука отчего-то не шла, наверное стеснялась…

Дверь студии бесшумно распахнулась, впустив ещё одну тень.

«Вот тебе на, — мысленно чертыхнулась девушка, — никакого покоя. А если он ещё и не один?!» Но пришедший явно забрёл сюда не в поисках эротических приключений — тем самым избавившись от весьма возможного конфуза.

Раз уж не пришлось срочно прятаться под кроватью, Мышь подобралась и села, стремясь принять более приличествующую моменту позу. От двери донёсся сдавленный вопль — не то возмущения, не то ужаса; потом её опознали. Прижав палец к губам, Йорк аккуратно прикрыл дверь, погрузив комнату в кромешную тьму; только где-то на полу мигал зеленой лампочкой, заряжаясь, аккумулятор.

Неловкое шебуршение, падение чего-то лёгкого, но, кажется, громоздкого, проклятье вполголоса… наконец Йорк нашарил выключатель, и элегантный ночник залил неярким светом ложе порока, на котором, сутулясь, сидела Мышь.

— Хорошо, что это ты! — успокоено протянул актёр.

— А ты кого ждал? — удивленно фыркнула менеджер.

— Партнершу, — проверяя, плотно ли закрыта дверь, буркнул Йорк, — что-то она сегодня разошлась.

— Ну, ещё бы!

— Ай, ты не понимаешь. Такие вещи надо либо играть, либо делать.

— Вместе никак нельзя?

— Не знает она, что ли? — не обращая внимания на шпильки, рассуждал актёр.

Среди актёров и актрис ходила масса суеверий, традиций и примет. К примеру, считалось фатальным перед прослушиванием уронить листки с ролью, а того хуже — на них наступить. Дескать, попранная ногами, роль обидится и никогда не достанется недотёпе, ни в этой жизни, ни в следующих. В том числе дурной приметой считались всяческие связи между героями, работающими в связке на сцене.

Всякое бывало: и бурные свадьбы, с последующими бурными разводами через месяц, и несчастные случаи "на производстве", непосредственно после означенных связей. О тихих "уходах со сцены" одного из партнёров, безликих свадьбах и счастливых детях рассказывать было почему-то не принято. Хотя бывало и такое.

Мышь понимающе покивала, и дала разумную подсказку:

— Не знает. Или чернуля твоя ей не понравилась.

— Дэтта? Она всегда себя так ведёт, — он о чём-то задумался, внимательно осмотрев комнату; Мышь неловко заёрзала под его взглядом, поправляя слегка задравшийся свитер, — а твой где?

— Что «где»? — она на самом деле не поняла.

— Ханс, — он с сомнением покосился на встрёпанную девушку, — не под кроватью же?

— Если и под кроватью, то не под этой, и не один, — вспылила Мышь, — там уже Дэтта составляет ему компанию!

— О, — глубокомысленно изрёк актёр, — значит, ему повезло.

И без дальнейших объяснений вальяжно растянулся на атласе. Девушка, подавив возмущение (каков нахал!) пересела, чтобы не прикасаться коленом, и вместо гневной тирады о рыцарях, сгоняющих с подушки усталых дам, спросила:

— А вторая, блондинка — себя так же ведёт?

— Шут знает. Я что — должен всех их помнить?!

— А Штольман твои похождения не смущают? — Мышь почувствовала, что её несёт. Ещё немного, и она нахамит этому беспринципному засранцу, чтобы не смел лезть в душу, сватать её Хансу, жаловаться на горькую долю суперзвезды, и вообще оставил её в покое!

— Инга? О, эта женщина, — выдохнул Йорк, и вдруг стало заметно, что он безбожно пьян, так что следующее заявление по логике и этике граничило с фантастикой, — она сучка! Она сучка, а я волк. И грызня, и родня. Поубивали бы друг друга, если б могли. Но мы похожи, — он перекатился по покрывалу, подпёр кулаком щёку и мечтательно уставился на собеседницу снизу-вверх, — Мышка, — проникновенно, задумчиво, — знаешь, какой должна быть настоящая женщина?

— Йорк, уймись!

Но он фамильярно поймал кончиками пальцев её подбородок, заставив смотреть куда-то выше, в балдахин. Пальцы были тёплые, сухие и мягкие. Почти неощутимое касание послало по коже лёгкие щекотные дорожки. Не неприятно. От дорожек во все стороны расползалось тепло.

— Она нежна. Она горда. И непреступна. — Его пальцы переместились с подбородка на шею, проводя изящные линии — вниз, потом опять вверх. Мышь рефлекторно затаила дыхание. — Она не ляжет ради славы, о, нет… она покоряет, — он отпустил её ради патетического жеста, — всевластием! Она богиня. Её веленьем развязывались войны и падали империи. А я служил бы ей. Пел серенады, слагал бы сонет за сонетом, я бы отдал ей душу, если бы она хотела принять такой уродливый цветок… и тогда я шагну к ней, а она спустит с серебряной цепи сторожевого тигра, и он, её волей, не коснётся меня, или повалит и разорвёт в клочья, и кровь… — он по ходу разъяснения моргнул, — а Инга — сука! — совсем ни к чему резюмировал Йорк и отключился.

Мышь помолчала минуту; в голове не было ни единой мысли. Что за бред?! Позвать Ингу, и в таком виде вручить ей расшалившееся чадо? Или сразу охрану — пусть волокут его в машину и домой? Содрогнувшись при мысли об объяснениях с режиссером, она совсем уж было решила бросить всё как есть и тихонько удрать, как вдруг кольнуло неприятное предчувствие — как будто Штольман стоит за дверью. Она вскочила, понимая, что последует, если их вдвоём застанут на кровати (и доказывай потом, что герр актёр просто спит)!

Полоса света из коридора прочертила по полу ровную линию. На пороге стоял Ханс. Мышка так и не поняла, что именно выражало его лицо. Понимание? Осуждение? Брезгливость? Прошмыгнув мимо, она заглянула в глаза: сожаление? Обида? Не злость… может быть, разочарование? Не понять, почему. И совершенно не ясно, что сказать.

— Поедем, — подал голос Ханс. Скорее утверждение, чем вопрос, — я возьму такси. 1439f7c

— Конечно, — кивнула Мышь и щелкнула зажигалкой — просто так, как точка в несуразном разговоре.

На заднем сидении было уютно.

— Хороший был день, — вполголоса сказала она, чтоб не молчать.

— Да, без особых проблем, — откликнулся Ханс.

— Слава богу, он наконец закончился, — и устало ткнулась лбом в его плечо. Она бы сразу отстранилась, но Ханс, казалось, только этого и ждал — обнял за плечи, притянув к себе, как маленького ребенка, которого надо баюкать.

Нежные, ненавязчивые прикосновения, сильная ладонь слегка сжимает плечо, потом отпускает, пальцы пробегают по растрепавшейся к вечеру косичке, убирают со лба выбившуюся светлую прядь… совершенно без эротики. Интимнее, чем секс.

Мышь вышла из машины, забыв сказать «до свиданья» водителю, и задремавшему на заднем сидении шефу.

… в общем, лежал он под кроватью, ни жив ни мёртв. Герой-ревнивец по роли «Где он? Сейчас я сам его найду!» — и, разумеется, лезет с поисками под кровать! А он там есть! Герой чуть роль не запорол — потому что от неожиданности отшатнулся, и совершенно не пафосно заорал. Правильно — и я бы тоже испугался, если бы заглянул под свою кровать, а там вдруг кто-то лежит и прячется, и смотрит умоляющими глазами на пол лица. Ну, тут герой сориентировался, думает моментом «скажу, что там мышь». И всё бы ничего — только у него следующая реплика со слова «гадюка» начиналось. И он как заорёт «у тебя гадюка под кроватью»!.. Как ты думаешь, что бедная героиня подумала?..