Глава 4

Или вот, тоже на выезде случилось. Да, на выезде случается чаще. Хотя и дома конечно, "правда, реже, но хуже". Впрочем, в театре всегда что-нибудь, да случается. Мы были где-то прямо на границе с Африкой, в общем, не самое туристическое направление, если ты не любишь сафари. Но деньги платили, администратор принял решение — и мы поехали, никуда не делись. Знаешь, что такое восточный базар? Настоящий? А как там пахнет!? Пряности, пряности, кажется, весь воздух — шафран и мускат. Проводишь языком по губам, и чувствуешь. Его почти можно потрогать! Но только там жарко и дышать нечем. А ещё мы торопились, ох как мы торопились, было нам совершенно некогда. В четыре утра приехали, в четыре вечера — уже выступать надо. А позже никак нельзя, потому что у них там молитва по графику, ох, как они молятся, надо это видеть. Вот приехали, распаковались худо-бедно в суете, сбежались на генпрогон, первый и он же единственный. Жара непередаваемая, репетируем без грима даже, и так текут все, как свечки, времени — заполдень перевалило. Только начали, и тут из-за стены, с улицы… как будто коты заорали. Какой-то шум, гам, и монотонный такой вой.

На следующее утро весь состав съёмочной группы страдал беспощадным похмельем. Неудивительно, что запланированная сцена не шла. И частые перерывы на глоток минералки планомерно переходили в сладострастные зависы, когда каждый мечтал только об одном: ничего не делать и чтоб его при этом не трогали.

Путаница с декорациями и накладки с реквизитом не могли благотворно сказаться на творческом процессе. Настроения всем присутствующим и в особенности несравненной фрау Штольман это никак не улучшало.

— Алекс! Что вы играете?! — режиссёр раздраженно постучала длинной расческой по спинке соседнего стула. Звук получился на редкость противный.

— Играю, что написано в роли, — буркнул Алекс, молодой бычок, пока снискавший славу актёра вторых ролей, и сподобившийся в нынешней постановке изображать лучшего друга главного героя.

Почему-то именно сегодня Алексу это казалось особенно обидным. Давно пора было выходить на уровень первого плана, и на этот фильм и он, и его агент возлагали определенные надежды, однако же вот, не сложилось.

— Ладно, давайте, мальчики, ещё разок, ещё разок! — Штольман нетерпеливо дёрнула плечом.

— Пять, четыре, три, два… — оживился покорный, всепрощающий ассистент.

Сцена призвана была изображать довольно трогательный момент, где главный герой, изнурённый бедами, успевшими насыпаться на него по сюжету, приходит за советом к лучшему другу. К единственному человеку, которому в этом жестоком мире приличный герой может доверять (не считая главной героини, разумеется).

Декорации превратили студию в подобие квартиры. Вроде бы холостяцкой, но слишком прибранной и прилизанной чтобы таковой являться на самом деле. По крайней мере, Мышке показалось именно так, когда она утром пробегала мимо с какими-то бумагами. Это ощущение не ушло и теперь, когда она вернулась в поисках Ханса, потому что ряд жизненно важных вопросов требовал личного шефовского вмешательства.

Ханс сидел неподалёку от Штольман, за правым плечом, как ангел-хранитель, и увлеченно ковырялся в телефоне, бесшумно шевеля губами. Очевидно кто-то из поставщиков или агентов оказался недостаточно расторопным и исполнительным. Экран бросал на его лицо синие блики, и вид у шефа был загадочный, прямо-таки колдовской.

Мышь снова посмотрела на макет квартирки. Даже населившие её человеческие фигуры не совершили чуда. Книжки в полках стояли слишком ровно, как по линейке, возле аккуратного, без единой пылинки, ноутбука идеально правильной стопкой лежали какие-то диски. У половины из них на корешках вместо названий фильмов — логотипы компаний спонсоров, как обычно. Нигде ни грязной чашки, ни брошенной смятой футболки, ни даже пошлого журнала, раскрытого на самой интересной странице. Скучно и мёртво. Какое уж тут холостяцкое гнездо. К тому же, ей, стоящей достаточно далеко, было прекрасно видно где декорация обрывалась, перетекая в обычные студийные стены, белые и матовые, чтоб не отбрасывали ненужных бликов.

Щёлкнула хлопушка, с еле-слышным жужжанием поехала справа налево камера, все присутствующие затаились, как тараканы под веником, даже дышать перестали.

— Я понимаю, — говорил Йорк размеренно и монотонно. Скучно говорил; и заметно было, что головой он старается особо не трясти, — я понимаю, что всё безнадёжно. Всё было напрасно, это — конец. Но ведь именно ты тогда пришёл мне на помощь, ты один не поверил в то, что это я виновен в…

— В её смерти ты не виноват. Никто не виноват, — перебил его Алекс. Перебил хорошо, с надрывом, он явно сам верил в то, что Йорк никого не убивал. Но, кажется, на секунду раньше, чем это было нужно.

— Стоп-стоп, — расчёска застучала по пластику. Голос у Инги был высокий и надтреснутый. — Мальчики, стоп. Алекс, ну что это опять?!

На щеках мускулистого Алекса наверняка сейчас алели жаркие пятна, невидимые, впрочем, под гримом. По крайней мере, желваки заходили ходуном.

— Соберитесь, — увещевала госпожа режиссёр, сама болезненно поморщившись, — ещё раз, ребята, давайте. И повнимательнее, Алекс!

Произошло небольшое копошение, зашевелились техники, возвращая всё необходимое на исходные позиции. Мышка тихонько, вдоль стеночки, стараясь обогнуть фрау Штольман по максимально широкой дуге, подобралась к Хансу. Теперь она смотрела на декорацию с другого ракурса, и угол квартирки стал выглядеть совсем уж не натурально: там, где у нормальных людей обыкновенно помещается кухня, здесь виднелось что-то вроде ширмы, ультрасовременной, со специальными нишами то ли для декоративных фоторамочек, то ли для комнатных растений. Вместо грязных носков и недопитых позапрошлогодних кружек кофе эти самые растения в нишах и стояли. В одинаковых керамических горшках.

— Начали! — расчёска так саданула по пластику, что Ханс неприязненно передёрнул плечами, за что удостоен был гневного взгляда, и затихарился.

— Пять, четыре…

— Я понимаю, что всё безнадёжно. Всё было напрасно, это — конец. — Йорк рассеянным жестом взял со стола какую-то книгу. — Но ведь именно ты тогда пришёл мне на помощь, ты один не поверил в то, что это я виновен в гибели Элены.

Мышь задержала дыхание на вдохе. Широкий актёрский жест, призванный привлечь внимание зрителя к собеседнику, будучи отягощённым зажатой в руке книгой читался, мягко говоря, двусмысленно.

— В её смерти ты не виноват. Никто не виноват, — Алекс рефлекторно, на уровне инстинктов отшатнулся.

Йорк перевёл растерянный, совершенно не вязавшийся с напряженностью сцены взгляд на книгу, спохватился, но возвращать её на место было поздно, поэтому он сделал шаг вперёд, стремясь сохранить эпизод.

— Но я должен был знать. Должен был догадаться, тогда я успел бы… спасти! — в доказательство своей точки зрения он хлопнул книгой по свободной ладони.

— Однажды, давным-давно я слышал легенду, — по ходу сцены Алекс видимо должен был участливо взять сценического партнёра за предплечье, но теперь не придумал ничего умнее, чем забрать у него из рук книгу и открыть наугад, якобы сверяясь с текстом.

— Так! Стоп! — рявкнула госпожа режиссёр, и Мышь тихо скрючилась, не в силах бороться одновременно с ужасом перед начальственным гневом, и диким, стремящимся прорваться наружу хохотом.

На обложке злосчастной книги красовалась красивая и подтянутая мужская задница. Это был каталог фирмы дорогого белья — одного из спонсоров проекта.

Алекс с удивлением воззрился сначала на пышущую гневом Фрау Штольман, потом на Йорка: как же так, ведь спасли же, вытащили эпизод, всё хорошо… потом до него дошло, и он посмотрел на томик у себя в руках. Выражение растерянности на его обаятельном, капельку полноватом лице сменилось едва ли не пониманием. Он снова смотрел на главного героя, теперь едва ли не с ненавистью, очевидно решив, что Йорк его разыграл.

Штольман же этого знать не знала, и видеть не хотела.

— Алекс! Ты что творишь?! Ну что за бездарная самодеятельность? Живо убери руки от незадействованного реквизита, и на будущее давай обойдёмся без ненужной импровизации там, где без неё можно обойтись. Ты не в кружке юных талантов и не на студенческом капустнике. Ты на работе, так работай, как тебе сказали, слышишь?! И если ты не знаешь, куда девать руки, убери их из кадра. Или давай мы тебя из кадра уберём, и будем снимать в духе сороковых годов, фильм с масштабными монологами и обращением к зрителю, ну?!

Несчастный культурист Алекс сопел, как нагруженный паровоз. Упрёк был редкостно несправедлив, книгу со стола схватил Йорк, но режиссёрскому любимчику всё как всегда сойдёт с рук.

Засуетился реквизитор, возвращая книгу на место, роняя что-то взамен, и слепо окликая кого-то, оставшегося в тени студии:

— Так? Нет? Так нормально?

Мышь наконец смогла спокойно вздохнуть.

— Ты что-то хотела, — тихонько, на грани шепота спросил Ханс, как все не желавший стать жертвой хорошей начальственной истерики.

— Подписи, вот здесь и вот здесь, — также в четверть голоса отозвалась Мышь, в полутьме подсовывая шефу планшетку и ручку. Тот взял, и даже не удосужившись прищуриться, поставил росчерки рядом с услужливо указующим пальцем.

— А ещё…

Но что, собственно, "ещё", Мышь договорить не успела. Из центра студии донёсся звучный треск. Расчёска разлетелась таки от темпераментной манеры обращения режиссёрши.

— Начали!

— Пять, четыре… — невозмутимо завёл нудный голос.

Алекс отступил "на исходную". Йорк помотал головой, и уже почти опоздал к началу, но в последний момент собрался, встряхнулся, всё-таки успел.

— Я… я понимаю, что всё безнадёжно. Всё было напрасно и это — конец.

Мышь засмотрелась. Йорк играл. Он честно отрабатывал заданный текст с заданными эмоциями, едва заметно морщась на каждом слове от головной боли, однако в кадре это будет смотреться, как признак искренности. Как будто не герой, а сам актёр с мучениями, с трудом выбрасывает на ошарашенного зрителя каждое слово.

— Но ведь именно ты тогда пришёл мне на помощь, ты один не поверил в то, что это я виновен в гибели Элены. — Он скорбно уронил плечи и опустил покаянную голову в ожидании дружеского совета и утешения.

Алекс шагнул к нему, явно преодолевая желание удавить страдальца, чтобы не мучился, но тоже совладал с собой и сделал подобающее случаю лицо. Уголки губ скорбно и понимающе опустились.

— В её смерти ты не виноват. Никто не виноват, — и Алекс сделал ещё один шаг, поднял руку, собираясь ободряюще похлопать друга по плечу…

Он всё ещё шёл. Он ещё тянулся к верному товарищу, когда Мышь заметила — и зажала себе рот обеими ладошками, чтобы не ахнуть. Нога актёра, спешащего на помощь к изнемогающему от горести другу, эта самая нога спустя секунду должна была вместо гладкого студийного пола наступить на уроненную неловким реквизитором банку энергетического напитка. Тоже спонсора проекта. Брендинг, брендинг, деваться от него некуда, везде кругом брендинг.

Мышь хотела предостерегающе вскрикнуть, навлекая на себя гнев всевластного режиссёра, операторов, в пятнадцатый раз вынужденных переснимать один и тот же бред, Ханса, которому достанется за компанию… Всё равно, чей ещё. Ведь симпатичный второстепенный Алекс сейчас споткнётся. Споткнётся и упадёт, ударится… это естественно для человека постараться помочь, хотя бы предупредить…

Она не успела даже пискнуть.

Нога в дорогой модельной туфле на скользкой, рассчитанной на хороший паркет, подошве, наступила на банку. Банка оказалась полной и почти выдержала, провернулась, увлекая тело актёра вперёд, вперёд, туда где, не ожидая такой неожиданности, горестно ссутулился Йорк.

В последний момент главный герой почуял неладное, встрепенулся… и прямо ему в грудь влетел со всего размаху силач и любимец девчонок из массовки Алекс. Удар был достойный! Воздух вышибло у Йорка из груди. Он рефлекторно выставил вперёд руки, отталкивая нежданно-негаданно прилетевшее в него тело.

— Ты что?! — ахнул он, едва придя в себя.

— Это я — что?! — взъярился Алекс, обнаружив, что его самым агрессивным образом толкают ладонями в грудь. — Это я?!

Снизу что-то зашипело. Банка энергетика, самопроизвольно вскрывшись при надавливании, на манер болонки посылала тугую желтоватую струйку на костюмные брюки второстепенного героя Алекса.

Он тупо посмотрел на стекающую со штанины лужу, и без всякого перехода, моментально разрядил хороший, полупудовый такой, кулак Йорку в рёбра. Для затравки.

Мышь не помнила, что думала в эту секунду. Кажется, она сорвалась с места на мгновение раньше, чем Ханс и остальные.

Не задумываясь, зачем она это делает, и не соображая, что будет делать дальше, она самоотверженно поднырнула под актёрский локоть и вцепилась в Йорка, уже готового кинуться в бой. Силы были абсолютно не равны, он мог бы просто смести её с дороги, поэтому пришлось приложить вес. Мышь изо всех сил налегла плечом на широкую актёрскую грудь, краем сознания представляя себя под капельницей в отделении травматологии, спелёнутую бинтами, как мумия, если соперники сейчас схлопнутся, как поршни пресса, забыв выплюнуть её в сторону.

Остановить актёра ей не удалось, он лишь немного, на четверть шага подался назад, не понимая, откуда взялось это глупое и маломощное сопротивление.

Однако на помощь подоспел Ханс, в свою очередь крепко схвативший за лацканы Алекса.

— Это что ещё такое?! — взвыл Алекс во всю мощь своего актёрского вокала. — Тебя кто сюда звал?!

— Ну тихо-тихо, — сквозь зубы увещевал Ханс, пытаясь прижать актёрские локти к бокам. С учётом того, что тренажерку Алекс посещал не только регулярно, но и с явным рвением, получалось у менеджера не ахти.

— Уйди с дороги, — рычал Алекс, — сейчас я этого сосунка…

Вероятно, Мышь на секунду оглохла, потому что в следующий момент в сознание её ворвался гвалт. Десятки голосов слились в один надрывный ор. Где-то что-то осыпалось с грохотом. Визжала женщина.

Держать Йорка становилось всё тяжелее, он просто не замечал её усилий.

— Угомонись, давай не будем портить день, — просил Ханс. По виску его покатилась, предательски поблескивая, капля пота.

— Я сейчас кому-то испорчу лицо, — пообещал Алекс. И, переключившись с Йорка на Ханса, стал с утроенными усилиями отдирать менеджера от себя.

Очевидно, заметив беспорядки в стане соперника, Энберг рванулся вперёд…

— Йорк, прекрати, — взвизгнула Мышь отчаянно и безнадёжно.

Актёр непонимающе уставился сверху вниз. Во взгляде его читалось неприкрытое "А и правда, чего это я?". Он сделал вдох, и на выдохе расслабил напряженные, почти сведённые судорогой руки. Опустил их девушке на плечи и отступил на шаг назад, сдавая боевые рубежи. Мышь по инерции шагнула вместе с ним.

— Всё-всё, — тихо сказал он.

Мышь не расслышала и подняла на него глаза.

Кто-то из ассистентов помассивнее помог, наконец, Хансу. Алекс, продолжал изрыгать проклятья и оскорбления, но кулаки, вроде бы опустил.

Гул голосов сделался, кажется, на пару тонов ниже, только пронзительный визг всё ещё буром ввинчивался в уши, не меняя тональности и не разделяясь на отдельные слова.

— Зря полезла, опасно было, — пожурил Энберг.

Мышь только сейчас поняла, что её трясёт. Не мелкой дрожью, как от озноба, или пробежавшего вдруг в душной комнате сквозняка. Её колотило так, что захоти она что-нибудь сказать, наверняка прикусила бы себе язык. Это выходило неимоверное, несопоставимое с реальными возможностями хрупкой девушки напряжение.

— Извини, — мужские ладони легонько сжали её предплечья, и мягко отстранили. Йорк обернулся, загородив ей большую часть обзора. Чему, спустя секунду, она даже вяло, отстранённо обрадовалась.

— Бойцовские петухи, так вас растак, — визжащий бур принял облик госпожи режиссёра Штольман. — Что это на вас нашло?! Играть нормально не можете, так решили кулаками помахать? Спортсмены, спаррингисты, чёрт бы вас побрал!

Фрау Штольман никогда не отказывала себе в подобного рода проявлении эмоций. И сейчас она была на взводе, не как курок даже, как пружина, сжатая и закрученная кропотливым часовщиком до предела. Завода этого должно было хватить на качественный, долгий, звонкий скандал. Сейчас достанется всем. Раз уж Штольман орёт на любимчика, сейчас каждый получит на орехи.

Сейчас и Алекс узнает, что на его место было много кандидатов, и он здесь не для того чтобы обложке фильма портить лицо, и реквизитор, или кто там уронил эту злосчастную банку? Ханс, и тот парень, что недостаточно быстро Алекса оттащили. Страшно подумать, что будет если ей на глаза попадётся Мышь…

Девушка сжалась в комок, прикидывая, не может ли она шмыгнуть в какую-нибудь щель, прямо из-за широкой актёрской спины. Главное, чтоб быстро и незаметно, а там уж можно будет спокойно перевести дух и пересидеть скандал в какой-нибудь тихой гавани.

Но этого не понадобилось.

— Фрау Штольман. Можно Вас на пару слов. — Это было утверждение, а вовсе не вопрос. Герр Энберг уже подхватил разярённую фурию под локоток, и повёл, чуть ли не приподнимая над пересекающими дорогу кабелями, повёл прочь…

Мышь перевела дух. И всхлипнула. Потом ещё раз. Адреналиновая блокада схлынула, оставив неприятное липкое ощущение уходящего страха. А ещё облегчение. Невероятное, огромное, как купол цирка, и такое же пустое, с редкими ниточками-троссами сознательных мыслей — от несостоявшейся выволочки.

Слишком много для одного момента. И для одной маленькой серой Мышки — слишком много.

— На кой чёрт ты туда полезла, — напустился на неё Ханс, отчасти действительно интересуясь ответом, отчасти сбрасывая собственное, не получившее выхода, напряжение.

— Я… не знаю! — честно всхлипнула Мышь.

— Э-э, — протянул шеф, разглядев, в каком состоянии находится девушка.

Не говоря ни слова, прижал её к себе, буквально закрыл собой от всего остального мира. И повёл прочь.

Мышь плакала, уткнувшись в шефовскую сорочку, пропитанную запахом горьковатого парфюма и разогретой недавней несостоявшейся дракой кожи. Плакала, и знала, что ничего ей за это не будет, даже если на сорочку и попадёт пара капель. Даже если она промокнет насквозь.

Подписанные Хансом важные документы так и остались валяться где-то на полу, попранные суетливыми ногами.

В выгородке декорации суетились две уборщицы, пожилая и молоденькая, на которой форменный передник смотрелся уместно и весело, как колокольчик.

На разборки рванулся наш помощник режиссёра. То ли выслужиться хотел, хотя куда уж выше, то ли проступок какой заглаживал. В общем, презрев робкие возражения из труппы, что может лучше бы у кого-то из местных спросить совета, выскочил он на улицу, а там, прямо напротив здания театра, башня высоченная, и прямо на ней мужик орёт дурниной, как будто ему что-то придавили.

В общем, башня эта называется "минарет", а мужик этот называется "муэдзин". Священник местный, если я правильно понимаю. Он на молитву паству собирал, там так принято. На мой взгляд, что-то вроде наших часов с кукушкой, только вживую. Короче, сидел наш помреж, объяснения местной полиции давал, пока мы играли, косясь, как пуганные кони, в стрельчатые окна на ту самую башню. Ему в итоге штраф влепили. По местным меркам — ещё легко отделался!