Глава 5

Иногда актёры на сцене падают. Нет, конечно косоруких и кривоногих среди нас много, считай, навалом. И с чувством юмора у нашего брата, как ты догадываешься уже, неплохо… Но дело всё в том, что иногда актёрам падать надо по ходу пьесы. Ну упал там кто-то, пораженный громом, убили, застрелили, сам в реку бросился. Особенно если бросаться приходится по собственной инициативе, режиссёр из тебя всю душу вытрясет, но чтобы выглядело это натурально. Живо, импульсивно. Потому что в холодном уме и трезвой памяти редко кто бросается в омут, как правило подходят к краю и передумывают. Ну понятное дело, что никто не станет со всего маху лупиться о доски сцены. Во-первых, актёр с расшибленным лбом уже далеко не так патетичен, или наоборот патетичен чересчур, как посмотреть; во-вторых, жалко доски. Так что если кому-то уж надо со сцены "убиваться", ему подстилают обычные спортивные маты. Да, как в школьном спортзале. И если театр работает где-то на выезде, то маты с собой, конечно же, не возят — представь, по городам и весям таскать эти пудовые пылесборники — а ищут, где бы одолжить за скромную плату (чаще — контрамарками). Обычно проблем с этим никаких не возникает, но вот в одном провинциальном городишке нам как-то фатально, категорически не везло. То сторож попадётся принципиальный сверх меры, то маты в ремонт сдали на лето, то ещё какой-то бред, но матов нет и не предвидится. Что делать? Метнулись в частный сектор, где народ побогаче, может у кого свой спортзал есть, одолжат… и первый же "мажор" оказывается — о счастье! — заядлым театралом. Только матов у него не было. Был батут.

Свою порцию условных побоев (в переводе на человеческий язык — противной ругани и обвинений в некомпетентности) Мышь всё-таки получила. Правда только на будущий день, так сказать, на остывшие угли. На севшие дрожжи. Уже не то. Не страшно, и почти не обидно. Вменялись в вину ей утерянные документы, которые она принесла Хансу на подпись в тот самый несчастливый момент, когда начался весь этот феерический бардак между двумя сценическими красавцами. Причём разборки проводила не лично фрау Штольман, а один из её подручных, что вдвое снижало тягостность процесса.

Бледненький, даже в какой-то степени синеватый мужичок лет сорока с небольшим, долго, обстоятельно и нудно рассказывал ей, какое одолжение сделала телекомпания, согласившись взять на работу такой низко квалифицированный, как она, Мышь, кадр; о том, сколько умных, замечательных во всех отношениях и бесспорно талантливых в различных областях людей участвуют в съёмочном процессе; и что люди эти, вдохновенные служители современных муз, безусловно полны терпения, такта и вдохновения, но, увы, обычно крайне ограничены во времени. И что она, Мышь, должна всяко и всячески стараться избегать накладок, которые могут повести к нарушению тонкого, крайне важно в мире современного искусства процесса.

Мышь молчала, тупо признавая свою вину и соглашаясь со всем, что заместителю госпожи мегеры вздумывалось повесить на её покаянную шею.

А когда он закончил, открыла рот и заговорила. Вот ему она с превеликой радостью и сдержанным, но далеко немалым пылом, изложила свои соображения и про седло, и про копыта, и про то, кто побежит за минералкой первым, если на месте не окажется скромного ассистента менеджера.

Мужчина пошёл лишаистыми пятнами. Он явно не привык, чтобы с ним общались в подобном тоне. Впрочем, Мышь такие нюансы уже не волновали. Она рассматривала собеседника отстранённо, отмечая морщинки на лице: возле глаз почаще, но помельче, у губ пореже, но глубокие, как борозды. Ему же даже не сорок. Почти пятьдесят. И всех достижений в жизни — только должность, позволяющая отчитывать девчонок из массовки, да младших менеджеров — и то лишь в отсутствие лично режиссёра. Не густо.

И Мышь покаялась в своём нехорошем поведении, таким образом поставив точку в бесполезном, по большому счёту, разговоре. Ей стало неловко перед честным трудягой. Почему-то сейчас она подумала о нём, как о кромешном, по жизненном неудачнике.

Сразу после выволочки Мышь отправилась вовсе не на рабочее место. Собственно, это решение она приняла ещё с утра. Сделав максимально непринужденный вид и отмахиваясь от всех без исключения вопросов, которые могли хоть немного потерпеть, девушка бодро направилась в сторону спортзала.

Тренажерка располагалась в цокольном этаже — выше подземной парковки, но ниже холла со стойкой информации и какими-то запредельно дорогими и бестолковыми кафешками на три столика.

Нажав в лифте кнопку "минус один", Мышь принялась тупо пересчитывать проплывающие снизу вверх световые полосочки этажей: два, три, четыре, пять… Именно в этот момент ей пришла в голову мысль, что за несколько месяцев, да что там, почти за год работы на телестудии она не спускалась в зал ни разу. Так что давно пора начать. У неё в договоре, между прочим, написано чёрным по белому, не более двух часов служебного времени в неделю. Настоящий работодатель всегда заботится о здоровье своих сотрудников. Так что имеет право!

Вчера вечером домой она возвращалась пешком. Шеф умотал куда-то по очередным неотложным делам, да это было и к лучшему, Мышке хотелось пройтись. Весенние улицы радовали взор распустившимися цветами. Ей особенно нравились бархатистые, тёмно-синие, почти чёрные и сладко пахнущие. Она сто раз давала себе обещание спросить у кого-нибудь из старушек-цветоводов их название, и каждый раз благополучно об этом забывала. Прохладный ветер с реки быстро привёл в порядок распухшие от слёз веки, пахнул в лицо сыростью (да, всё-таки ещё совсем не лето).

Да и к чему были эти слёзы? Разве случилось что-то ужасное? Кто-то заболел, или умер? Кто-то из друзей попал в ужасную катастрофу? "Надо срочно брать себя в руки, — озабоченно подумала Мышь, — так дальше дело не пойдёт, иначе меня под этой работой похоронят". Вооружившись этой нехитрой мыслью как щитом, она прибавила к обычному списку немудрёных покупок бутылку хорошего вина. И провела вечер, закутавшись в плед, с очень симпатичной, одолженной приятелем книгой и бокалом красного сухого. И ни о чём серьёзнее переживаний героев на бумаге больше не думала.

Однако уже утром девушка столкнулась с нешуточной проблемой. Смену причёски и макияжа она уже испробовала, результат не впечатлил. А другие методы радикальных перемен в жизни она загодя обдумать не успела. В общем-то, можно было отложить решение этого вопроса. Скажем, на завтра. Но в данном случае "завтра" значило "никогда", Мышь это совершенно точно понимала, а потому вернулась из ванной в комнату и огляделась. Взять с собой недочитанную вчера книжку, и устраивать десятиминутные перерывы на "ещё страничку"? В конце концов, мало ли, что она там читает, книжку можно обернуть поверх обложки, никто даже не заинтересуется… только жаль терять такую интересную историю, рвать на десятиминутные клочки, пытаться потом вспомнить конец прошлого отрывка…

И тут на глаза ей попалась спортивная сумка. Кажется, кто-то из друзей ей что-то приносил в ней, да так потом и оставил, потому что себе уже давно купил новую, покруче. Что именно было в сумке раньше Мышь, хоть убей, не помнила, да и не собиралась вспоминать. Сейчас внутри обнаружились старые джинсы, стиранные и аккуратно сложенные, явно дожидавшиеся… чего? Мышь не знала. Джинсы, а за ними нелюбимый и давно забытый свитер, и ещё какие-то одёжки споро переехали в угол возле шкафа, вероятно, вечером переедут ещё раз — на помойку.

Вместо этого в сумке удобно разместились майка и шорты, пара чистых носков и гель для душа. Последним, по наитию, Мышь сорвала с крючка в ванной чистое полотенце, бросила сверху, разом заполнив всё оставшееся пространство, и тут же некстати вспомнила, что, собственно, шмотки в этой сумке и принёс её приятель и сосед Кристиан, когда у него сломалась стиральная машинка. Хороший он всё-таки парень, никогда не откажет в помощи, что ты у него ни попроси — то старое кресло на помойку выволочь, то компьютер от вирусов почистить.

Размышляя о хорошем парне-соседе, менеджер чуть было не опоздала на работу. И не испугалась, с гордым видом прошествовав мимо охранника под часами ровно без двух минут начало рабочего дня.

На цокольном этаже было тихо, и здорово, почти по-аптечному чисто. Стараясь убедить саму себя в том, что ощущает уверенность и собирается прекрасно провести время, Мышь огляделась. Коридор раздваивался. Судя по указателям, левый рукав вёл в зал для настольного тенниса, и Мышь свернула направо. Вообще-то габариты телецентра позволяли разместить в цоколе футбольное поле средних масштабов. Вроде бы когда-то планировали добавить ещё и бассейн, но то ли передумали, то ли не собрали вовремя соответствующую документацию, и купальный сезон закончился, так и не начавшись. А жаль, ведь было бы куда как неплохо после напряженного дня поплавать в водоёме чуть крупнее ванны.

Раздевалка тоже порадовала опрятностью. Ничего общего с пропахшей застарелым потом каморкой, которой приходилось довольствоваться перед уроком физкультуры в колледже. Блестящий кафельный пол, ровный ряд шкафчиков с торчащими в замочках ключами, запах влаги, моющих средств, и едва уловимое, уже почти выветрившееся облачко дезодоранта кого-то из предыдущих посетительниц. Мышь переоделась и, хотя и не была вовсе уверена в успехе затеи, отправилась в зал.

Она не жаловалась на фигуру. Всегда шутила, мол, нет фигуры — нет жалоб, и этим ограничивалась. Пробежки по утрам — для человека, который столько бегает на работе — с её точки зрения были просто кощунством. Вместо этого можно ещё полчаса поспать! Впрочем, размяться немного на тренажерах было приятно, в середине рабочего дня — тем более. А если бы Мышь владела техникой удара, о, тогда её лучшим другом была бы, наверное, боксёрская груша! Получил нагоняй — разрядился; поставщик подвёл — и можно смело высказать всё, что ты думаешь, представляя лицо негодяя.

Зал оказался неожиданно просторным, даже огромным. Целое пространство, полное космического вида труб и трубок, блестящих и глянцевых, собранных в сложные, многокомпонентные конструкции. Возле некоторых летающими блюдцами парковались разнокалиберные блины — утяжелители, чёрные и неподъёмные даже не вид; кое-где на стойках обломками инопланетных цивилизаций ютились, как личинки в сотах, разноцветные матовые гантели. С дальнего конца зала неслась тихая ритмичная музыка, там кто-то занимался. Но пространства и конструкций было так много, что можно было не обращать на это внимание. Она никому не сумеет помешать, и вообще, уже решила, зачем пришла и что делать.

Велотренажеры стояли в ряд. Мышь выбрала один, не ближайший к двери, но и не забиравшийся слишком глубоко в зал; незнакомая территория всё ещё казалась если не враждебной, то ненадёжной. Теоретически для таких устройств существовали какие-то программы, целые комплексы с расписанным от и до расписанием занятий. Впрочем, у тех, кто ходит в гости к этим конкретным железкам, есть персональные фитнесс-тренера. Мышь взгромоздилась в седло — сразу вспомнилось, как здорово было мчаться по полям вместе с другими ребятами в детстве — ноги привычно нажали на педали… и девушка едва не слетела с тренажера, потому что педали оказались заблокированы намертво.

Стараясь делать вид, что ситуация под контролем, Мышь выровнялась в седле и принялась продумывать варианты. Через пару минут, почувствовав, как к щекам приливает краска стыда, она сообразила, что тренажер надо включить: вот же, на стене табличка, и рядом призывно мигает тумблер. Кнопка щёлкнула, машина приветственно курлыкнула, Мышь вернулась в седло и с куда большей опаской нажала на педали. Дело пошло на лад. Ещё пару минут поковырявшись с панелью управления, она выбрала программу, первую попавшуюся и не выглядящую неподъёмной и запредельно долгой, и — понеслась.

Её действительно стало весело. Если закрыть глаза и постараться не обращать внимания на запах прорезиненного спецпокрытия, железа, и ещё чего-то, сильного, но неопределимого, можно на самом деле перенестись в детство. Вот отец впервые сажает её на двухколёсный велосипед, держит за багажник, а потом бежит рядом, готовый в любой момент схватить неустойчиво катящееся чадо. А вот они уже гонят по улице, наперегонки с мальчишками, несмотря на строжайший запрет даже нос высовывать на проезжую часть…

— Хорошо катишься, — раздался над ухом улыбающийся голос.

Парень был ей незнаком. Ритмичная музыка приблизилась, источник был теперь совсем рядом. Это оказался обычный мобильник с подключенной карманной колонкой. Так вот, зачем нужны эти дурацкие штуки.

— Спасибо, отлично, — Мышь, уже чисто рефлекторно продолжавшая по рассеянности крутить педали, не узнала собственного голоса.

— Ну и здорово, — парень был плечистый и белозубый, но совершенно чужой. Мышь никогда не видела его ни на периферии кадра с массовкой, ни в толпе техников. Водитель? Стажёр?

— А я вот банки подкачал, проверишь? — он вскинул бровь, ожидая, как видно, какой-то реакции.

— Так поверю, — неуверенно буркнула Мышь, и тут же натянуто изобразила улыбку, не понимая, какой реакции от неё требуют, и что вообще было сказано.

Парней оказалось двое. Второй, видимо не желая портить товарищу веселье, скромно потупился, и держался шага на два дальше. Товарищ тоже был габаритный, и Мышь немедленно струхнула. Но через секунду, вторично прожженная жарким стыдом, приказала себе уняться. Никто не планирует ограблений, убийств и изнасилований в середине рабочего дня в хорошо освещенном частном спортзале телестудии. Парни пошутят, позубоскалят, и уйдут откуда припёрлись, её такие мелочи заботить не должны. Она, Мышка, пришла заниматься.

— Меня Кейни зовут, а это Томас, — представился нежданный собеседник. Не понятно почему, выглядел он польщенным.

— А я вот… так, отвлечься пришла, — невпопад отозвалась Мышь, прикидывая, как бы повежливее и в то же время побыстрее отвязаться от нежданных собеседников.

— Но получается же неплохо, — ободряюще кивнул парень.

— Я вообще-то не всерьёз, — промямлила Мышь, продолжая накручивать педали. — Так, захотелось.

— Так это ж самое главное, — просиял Кейни, — скажи, Том? Если захотелось, то уже полдороги пройдено, главное желание!

— Угу, — согласился тот, кого назвали Томом, и вернулся к изучению мобильника с колонкой. Может, составлял новый ритмичный плейлист?

— Слу-ушай, — протянул Кейни, и заметно было, что это ключевое слово. Ради этого слова, собственно, он к Мышке и подошёл. — А давай мы тебе такую программу разработаем… через месяц будешь ну просто конфетка! На любой кастинг пойдёшь, а? Как тебя, кстати, зовут?

— Меня зовут Йорк Энберг, — прозвучал вдруг негромкий голос откуда-то у говорящих из-за спины, — если ты забыл, Кейни.

К ним действительно подошёл Йорк. На фоне двух культуристов выглядел он слабовато: тонкие тренировочные штаны свободно висели на бёдрах, по оголённой груди, и даже по рукам катились капельки пота. Лицо было мокрым, как будто герр актёр полчаса проторчал под проливным дождём, не имея с собой ни носового платка, ни полотенца. Довершала образ штанга, изящно примостившаяся на плечах на манер коромысла. Йорк небрежно закинул на неё руки; кисти вдумчиво оглаживали "блины" с фигурными цифрами "двадцать пять" на середине. Пожалуй штанга некоторым образом уравнивала шансы.

— И кастинг ей не нужен, она уже работает. На меня. Это понятно? — вкрадчиво поинтересовался актёр.

— Да ладно, не кипятись, — Кейни поднял ладони в умиротворяющем жесте.

— А я и не думал кипятиться. Но кастинг на нового тренера объявить могу легко.

— Иди, серию доделай, — фыркнул Кейни вместо ответа, махнул рукой Томасу и повернулся к Мышке, — извините, девушка, не хотел вас отвлекать. Но если понадобится профессиональная помощь…

Под взглядом Йорка он сделал шаг к двери, всё-таки договорив:

— Вы знаете, где меня найти!

— Точно, знаю! — согласился актёр.

— Чао, красотка, — отсалютовал уже от дверей Мышке Кейни.

— Совсем стыд потерял, — покачал головой Йорк.

Мышь спохватилась, и наконец-то перестала крутить педали.

— Привет, Йорк.

— Привет-привет. А ты чего остановилась? Крути, давай… погоди только, я эту штуку сейчас на место отнесу, — он выразительно кивнул на гриф, который по-прежнему держал на плечах.

— Хватит, я уже накрутилась, — решительно сказала Мышь, слезая с тренажера, и потопала за Йорком куда-то вглубь, в самые недра инопланетного зала.

— Тебе помочь? — предложила она. Йорк подошел к простецкой на вид конструкции, и явно прикидывал, как бы половчее водрузить свою ношу обратно на узкие и, казалось, совершенно не приспособленные для этого крючки.

— Сейчас, обязательно, — выдохнул актёр. — Поможешь. Кейни же сказал, серию закончить… ну-ка, ложись сюда, — он указал на узкую полоску обитой поролоном, уплотнителем и кожзамом скамейки. Поверх лежало огромное, размером с простынь полотенце. — Погоди только.

Йорк шагнул к скамейке и перетянул полотенце так, чтобы Мышке достался чистый, не замаранный потом край.

— Ты шутишь, — она не спрашивала, она это точно знала.

— Ничуть, — вполне серьёзно ответил актёр. Выражение лица было очень честным, не отягощенным ни граммом иронии. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но придраться не к чему. — Ложись, говорю. Осторожней, голову береги.

Обалдевая от того что делает, с единственной мыслью в голове "во что я встряла?" Мышь неловко улеглась на узкую, как доска, кушетку.

— Ну-ка, пониже, ноги на пол, упрись. Руки сюда, — Горячие, чуть влажные ладони схватили её собственные, и Мышь только тут сообразила, что руки у неё неприлично потные, упрели на мнимом велосипедном руле.

— Ой, я тренажер не выключила! — попыталась отвертеться она.

— Ничего, старина Кейн вернётся и выключит. За что-то же ему деньги платят, — беззаботно отозвался Йорк; ладошки Мышки ощутили прохладный металл штангового грифа.

— Лопатки сведи, грудь вперёд. Грудь, я сказал, а не плечи. Плечи вниз. Готова?

— Йорк, а Кейни — кто? — пытаясь разобраться в ситуации, спросила Мышь, лихорадочно оглядываясь. Она лежала, распростёршись, на узкой неудобной скамейке, ноги спущены, упираются в пол, колени чуть разведены. Не гинекологическое кресло, но поза завораживает своей неожиданностью, лопатки сведены, голова откинута, а руки, согнутые в локтях и поднятые вверх, сжимают штангу; на которой, если ей не изменяет память, висит двадцать пять килограммов.

— Они с Томасом — инструктора, — равнодушно отозвался Йорк. — Или он успел запасть тебе в душу? Могу сбегать, позовём обратно…

— Да ну тебя!

— Жми давай.

— Что жать? — на полном серьёзе не поняла Мышь.

— Штангу жми, что же ещё. Осталось восемь раз. Готова?!

— Йорк, — осторожно, предприняв слабую попытку вывернуться, проговорила девушка, — у тебя на штанге утяжелители, килограммов на двадцать пять, если я понимаю правильно.

— Игрушечные, — слышно было, что Йорк, стоящий где-то вне зоны видимости, у неё за головой, улыбается, — бутафория. Для съёмок.

— Да?!

— Поехали! — Актёрские ладони наконец-то соскользнули с её пальцев, Мышке мгновенно перестало быть стыдно за собственные мокрые руки, отпустил, и слава богу.

А через мгновение ей вообще сделалось всё равно, кто она, и как её звали. Чуть выше груди навалилась тяжесть, невероятная, сминающая, как пресс. Рефлекторно, стремясь защититься от неминуемой гибели, она напрягла руки в попытке удержать, задержать хоть на секунду… и тяжесть подалась. Сделалась едва ощутимой, подъёмной! Мышь не колеблясь, оттолкнула её от себя.

И ещё раз. И ещё!

В конце концов ей хватило сил разлепить судорожно зажмуренные глаза. Картинка плыла, скорее от залившего глаза пота нежели от натуги. И Мышь разглядела две пары ладоней: свои собственные, и чужие, узкие, но крупные, властные, сжимающие железо всего в сантиметре от её стиснутых кулачков.

Стоя за её головой, Йорк не то чтобы придерживал штангу. Он держал её на согнутых в локтях руках, изредка позволяя Мышке, распростёртой на удобной, почти мягкой скамье, ощутить всего лишь толику веса. Ей сделалось страшно. Так страшно, как в детском кошмаре. Мгновенно представилось, что он уронит, непременно уронит неподъёмную железяку, и та скатится ей на шею, и нечем станет дышать…

Мышь судорожно вдохнула.

— Восемь! — победоносно объявил актёр, продуманно и медленно опуская гриф на крючки. Не осознавая, что делает, Мышь аккуратно убрала из-под нависающей штанги голову, и села. Вертикальное положение было ей пока, пожалуй, не по плечу.

Йорк поразмыслил, и сел тоже, прямо на пол, привалившись плечом к её коленям.

— Загонял он меня сегодня, — пожаловался актёр.

— Кто? — не поняла Мышь.

— Да Кейни же, тренер. Даёт нагрузку — ему-то не надо после этого работать, он, собственно, выходит, что уже…

— Так привлеки к съёмочному процессу, пусть на своей шкуре ощутит, — Мышь с некоторым недоверием ощупала предплечья. Вроде бы всё нормально, если где-то болит, то только возле шеи, но это, наверное, нервное.

— Знаешь, а это идея. Что бы я без тебя делал, — оживился актёр, и вдруг погладил её по колену.

Жест был настолько адекватный, настолько укладывающийся в контекст обстановки, и в то же время такой неожиданный, что Мышь оторопела. Чтоб сбросить это ощущение, поскорей поднялась и неторопливо двинулась вокруг скамейки-тренажера.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что "блины" фиксируются на грифе специальными зажимами. Мышь попробовала, и к своему удивлению легко провернула рычажок вокруг собственной оси: раз, другой…

— Ну так и поставь его в массовку, хочешь я с шефом поговорю, — равнодушно предложила Мышь, продолжая откручивать железяку, — это не должно составить труда, — ещё оборот, — пусть поймёт, зараза…

— Нет. Нет!!! — заорал вдруг Йорк, подхватываясь на ноги, и подставляя руки под стремительно поползший со штанги вниз блин.

— Йорк!

— Отойди!

Оставшийся без утяжелителя конец штанги устремился в потолок, другой, пригруженный не отвинченным "блином", почти бесшумно рухнул на пол, и чуть не подсёк Мышь под колено — та вовремя увернулась.

— Я не думал, что ты открутишь, — тупо сказал Йорк, глядя на Мышь в совершенном офигении, на грани облегчения и ругани.

— Я не знала, что нельзя, — захлопала глазами Мышь. Кажется, со спортзалом у неё получается не сильно ловчее чем со всем остальным в жизни.

— Да почему нельзя? Можно, — Йорк потёр грудь, глядя на аккуратно спущенный на землю груз. — Я просто не думал, что ты это умеешь, и штангу бросил абы как. Устал… Извини, пожалуйста. Ты не ушиблась?

Мышь попыталась подковырнуть лежащий на спецпокрытии пола матово-чёрный блин. Сначала носком кроссовка, потом руками. С большим трудом сумела пропихнуть под него пальцы, и накренив от себя сантиметров на двадцать, бросила бесполезное занятие, со всеми предосторожностями вернув утяжелитель на пол. Вот тебе и бутафория для съёмок. (3303c)

— Ничего. Двадцать пять — это по сколько же получается каждый? — она рассматривала грузы как диковину. Собственно, она на самом деле до сих пор видела такие только в кино. Странно, тренажерный зал — вот он, ходи не хочу, впечатлений хватит вперёд на месяц, и тем не менее…

— Двадцать пять — это каждый, — рассеянно отозвался Йорк. Поднял упавший на пол груз и аккуратно положил его в стойку, на место.

Чем батут от матов отличается, тебе, я думаю, не надо объяснять? Нет, конечно. А шла у нас в тот вечер махровая классика. Хорошая такая, я бы сказал, пуританская, матёрая. Ну, и героиня там, не в силах вынести ужасного позора, в финале трёхчасового нытья на сцене бросается… нет, не в истерику. Нет, не на шею юному любовнику (хотя, на её бы месте я бы так и поступил, ты не подумай!) Бросается с обрыва. То ли в реку, то ли в пропасть, не помню, что там было по тексту. И вот музыка на пике, барабаны бьют — аж колонка трясётся (под фонограмму же всё, без оркестра, сама понимаешь, на выезде). Резкий обрыв ноты… Молодая стройная девушка, страдальчески заломив руки и изломившись в талии, бросается со сцены в неведомые тёмные глубины закулисья… Чтоб тут же вылететь обратно. Музыка своим чередом, на сцену шагает артист для финального, уничижающего порок, и втаптывающего возлюбленного героини в… кхм… в общем, монолога. И тут на фоне, взмахнув руками, как журавль на ветру крыльями, из-под сцены вылетает героиня. И ещё раз, и ещё… Нет, он конечно был не промах, этот парень. Он попытался ещё сымпровизировать и сосватать всё на режиссёрский ход. Но публика, боюсь, ему не очень поверила, хотя парень старался, да. Очень старался.