Глава 6

Гримёрка — одно из самых волшебных мест в театре. А что тут не понятного? Можно сказать, колыбель образа, альков успешной роли. Это сейчас всё несколько измельчало, да и потом, у кино свои законы. А в театре, знаешь, мне лично было бы не приятно, если б вот сижу я, рисую стрелки… какие-какие? У глаз. Красивые, заметные, чтоб взгляд подчеркнуть. Почему не умею? Умею. Если ты не в курсе, в театрах гримёров не всегда хватает, а уж в провинциальных… между прочим, грим как дисциплину преподают, и все учатся, и девочки, и мальчики тоже. Так я о чём — сижу это я, рисую, и тут в гримёрку заходишь, например, ты. Ещё в театре никогда не бывает грим-уборных тринадцатого номера. Нет, ни в одном театре. Вообще, совсем. Я, по крайней мере, ни разу не видел. Ещё на дверь картинки вроде бы не полагается вешать, но это я и видел и сам нарушал. Зато из грим-уборной категорически нельзя выносить мыло. Почему? А вот не знаю, мне самому не объяснили.

Из спортзала они вышли бок о бок, как закадычные соратники по тренировкам. В коридоре по-прежнему было пустынно, и Мышь ощутила даже некоторую гордость: никто не сподобился уделить время собственному здоровью, зато она…

— Тут всегда так тихо? — спросила девушка, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Да нет, — пожал плечами Йорк, — но "часы пик" рано утром и поздно вечером, до работы либо после.

Мышка устыдилась. Ей на её птичьем положении и то выделяют (хотя бы на бумаге) рабочее время на спорт, а вот людей важных и занятых, звёзд первой величины, например, обязуют поддерживать себя в идеальной форме, рекомендуют диеты, назначают спортивные программы, всё это до, не во время рабочего времени; в рабочее время эти люди заняты, они работают… Мышь фыркнула, припомнив, как однажды наблюдала Йорка слоняющимся из угла в угол с заткнутыми наушниками ушами. Слонялся он долго, ждал собственного эпизодического появления в какой-то сцене с массовкой, да так и не дождался, сцена не шла: то оборудование откажет, то какой-нибудь растяпа ногу подвернёт.

Актёр истолковал возобновившееся молчание иначе:

— Нет, ты молодец, что пришла! Приходи ещё. Завтра приходи. Хочешь, в это же время — я попробую вырваться.

— Спасибо, — честно ответила девушка, — мне пока хватило!

Она толкнула дверь раздевалки, намереваясь в буквальном смысле уйти от разговора, но Йорк помешал, опершись локтем о приоткрытую дверь и преграждая девушке путь.

— Да ты чего? Обиделась что ли? Брось, Кейни с Томасом неплохие ребята, они на самом деле ничего дурного не хотели. Кейн, если хочешь, и правда распишет тебе любую программу, любо-дорого, я его попрошу.

— Не стоит, — сдержанно улыбнулась Мышка, и легко коснувшись его локтя, заставила пропустить себя в раздевалку.

Собственно, это должно было положить конец несуразной попытке приобщиться к спорту, однако профессиональное бесстыдство актёра границ не знало. Он галантно пропустил девушку вперёд, и шагнул следом, нимало не заботясь о том, кто ещё может оказаться свидетелем их милой беседы на исконно женской территории.

Мышь даже не удивилась.

— Ты чего?

— Да ничего, — на актёре были всё те же свободные спортивные штаны, толстенным удавом висело на шее безразмерное махровое полотенце. А то, что можно было по невнимательности принять за скомканный в ладонях носовой платок, оказалось синтетической тренировочной майкой.

"Мне бы фотик, — вяло подумала Мышь, — озолотилась бы за снимок "звезда в мыле"". Впрочем, ещё лучше было бы, если бы прямо здесь, в одном из шкафчиков, оказался какой-нибудь ненормальный фотограф. То-то было бы шуму… Мышке это стоило бы работы, зато кое-кому тоже добавило бы ярких акцентов в репутацию.

Йорк, оказывается, всё это время не сводил с неё пристального, пронзительного взгляда.

— Я понять не могу, — продолжал он так, как будто Мышь по-прежнему дружески беседовала с ним в коридоре, — ты что, и правда обиделась на парней? Или испугалась?

Мышь неопределенно пожала плечами. С какой-то стороны, внимание белозубого Кейни было ей даже… приятно. Если бы она не понимала, не видела той пропасти, что стоит между серой мышкой, впервые заглянувшей в тренажерку, и матёрым культуристом-тренером. Не шорты же её потёртые его очаровали, правда?

— Кейн и Томас — друг другу лучше друзья, — с усмешкой проговорил Йорк. И когда девушка мысленно "перевела" на понятный для себя язык эту фразу, продолжил, — Кейн ещё ерепенится, не подойти к девчонке считает ниже принципа, а Томас всё терпит, он такой.

Мышь непринужденно рассмеялась. Вот теперь ситуация стала понятной, и где-то даже знакомой. Проскользнула даже тень сочувствия к разухабистому тренеру и его молчаливому напарнику.

— Я всё поняла, Йорк, — сказала она, — но теперь мне надо переодеться. Я вообще-то на работе. И меня, в отличие от тебя, ждать два часа никто не будет.

— Так переодевайся, кто тебе мешает, — актёр широким жестом обвёл пустующую по-прежнему раздевалку.

— Ты мне мешаешь, — безапелляционно заявила Мышка, — мне надо в душ!

— В душ, так в душ, — покладисто согласился Йорк. Подождал, пока она подхватит сумку с полотенцем и откроет матовую дверь душевой. — А с тобой можно?

— Ещё чего! Кстати, как ты вчера умудрился успокоить фрау Штольман? В душ сводил? — коварно, поражаясь собственной невесть откуда взявшейся наглости поинтересовалась девушка.

— Ага. В холодный, — многозначительно подмигнул актёр, не вдаваясь в пояснения. — Так можно с тобой? — он скинул на локоть своё огромное полотенце и сделал вид, что собирается развязать тесёмочку на штанах.

— Не можно, — засмеялась девушка уже совсем легко. — Иди, давай, будь так добр; тебя там руководящий состав, небось, не доищется.

— Понял, ушёл, — Йорк обезоруживающе развёл руками. Ну нет, мол, так и не надо, и направился к выходу.

Мышь вздохнула, и побрела в душевую. Остывший пот начинал неприятно холодить спину, хоть здесь было тепло, даже, пожалуй, жарковато.

Дверь раздевалки открылась и закрылась, звонко чмокнув. Из душевой послышался приглушенный звук воды.

Энберг не знал, зачем он это делает. Потихоньку, по волоску, он провернул дверную ручку и потянул на себя. Сделал беззвучный шаг, придерживая коварную створку, чтобы не выдала его присутствия, и снова оказался в душноватой раздевалке. Что он, собственно, надеялся увидеть? Обычно — к нему врывались в раздевалку, в гримёрку ошалевшие поклонницы. Куда только не вламывались, в сортир, разве что; так ведь и это, небось, не за горами… Что он чувствовал? Раздражение, не более того. Ему это надоело, но куда деваться, должность располагает.

В душевой беспечно лилась вода. Матовая дверь осталась предательски приоткрытой, пропуская внутрь едва заметный ветерок, просто колебание воздуха. Узкая, узкая щелочка.

Йорк успел сказать себе, что он неправ. Сказал, и запамятовал, внутренние установки никогда не имели для него большой ценности. Ему хочется этого — сейчас — и он позволил себе посмотреть.

Девушка стояла, упершись ладонями в кафель стены, и смотрела под ноги, начисто лишенная самолюбования и жажды поглядеть на собственное обнаженное изображение. Тугие струи воды ласково обнимали её плечи, стекали по тонкой шее, разбегались, и снова сходились на талии, ручейками бежали по ягодицам…

Энберг втянул в лёгкие немного воздуха — кажется, он на некоторое время забыл, что людям свойственно дышать. Сам испугался слишком громкого звука, отпрянул, шаг прозвучал по полу, бесстыдный, слышимый шаг застуканного за подсматриванием.

И ведь чего он там не видел?! Ну скажите на милость, чего? Видел и высоких и низких, и фигуристых, и плоских, как стиральные доски, фотомоделей, которым на картинках в глянцевых журналах пририсовывают… ну чего, спрашивается, вылупился на девчушку?

Мышь, как будто что-то почувствовала. Возможно расслышала неясный звук. Хотела повернуть голову к двери — и в последний момент передумала. Глаза девушки были блаженно прикрыты, мокрые волосы тёмными полосочками обрамляли лицо. Ей не интересно было, кто там, за дверью. Вероятно, кто-то из работающего на телестудии женского коллектива пришёл побродить по беговой дорожке, для вящей упругости частей.

Стараясь не проронить ни звука, Йорк вылетел из женской раздевалки, как ошпаренный кот. Бросил слепой взгляд: направо, налево — никого. Только какая-то дверь приоткрыта, и за ней переговариваются, пересмеиваясь, голоса. Ах, да, это же их тренерский состав, Кейни с Томасом.

Пока никто не видит, Йорк прижался лопатками к стене. Прикосновение было прохладное, по идее пора было бы уже придти в чувство.

Но ведь она даже головы не повернула. Точнее повернула, но глаза открывать не стала. Значит, поверила. Она была уверена, что он ушёл. Что его, вот именно его, там нет. Она сказала… нет, попросила его уйти. И поверила, даже не усомнилась в том, что он, беспринципный красавчик и общепризнанный бабник, её просьбу удовлетворит. Чёрт побери, приятно! Приятно, чёрт побери!

Так откуда же это мерзкое свербящее чувство?

Стараясь мыслить разумно, Энберг повторил в уме собственное последнее рассуждение, чтобы осознать его, распробовать на вкус.

Вот значит, как. Она ему поверила. На слово. Без контрактов, без охраны, без свидетелей, телохранителей и прочих неприятных обязывающих факторов. Поверила ему, в рамках обычной приятельской шутки. Вероятно шутки фривольной. Но — поверила.

Она ему доверилась, а он..?

Не великая беда. От неё не убудет. Подумаешь, тоже мне невиданное зрелище, тощая девчонка в душе.

И всё же, неужели выходит, что он её предал? Предал её доверие — так это называется?

Зато она ничего не заметила.

"Тебе от этого не легче" — прозвучал в сознании какой-то чужой, полу знакомый голос. Наверняка цитата.

— А мне не легче, — сдавленным шепотом проговорил Йорк, облизнув сухие губы. Коридор перед глазами шатался, коленей он не чувствовал. Зато нарочито навязчиво нарастал жар и напряжение несколько выше, причём невесомые спортивные штаны это отлично обрисовывали.

— Йорк, ты чего? — Из складской каморки выглянул Томас. Голос у него был удивлённый, но в меру, без намёка на панику.

— Переработал, кажется, — наобум ляпнул актёр, — голова закружилась.

— Ты, это, аккуратней, — посоветовал участливый Том. — Может, проводить?

— Не надо, — через силу растянул губы в улыбке Йорк. Н-да, такой улыбочки в кадре обожаемые поклонники и поклонницы, пожалуй, ещё не видали.

— Ну, смотри, — легко согласился Том, и крикнул куда-то в недра склада, — вот видишь, а ты всё "закончить серию!". Чуть не угробил человека, между прочим.

— Да? Где? — встрепенулся Кейн.

Но Йорка в коридоре уже не было. И провожать его совершенно не стоило!

Воспользоваться просторной и достаточно комфортной душевой в лучах первоклассных ламп дневного освещения он, куда в любой удобный (а скорее — неудобный) момент может войти любой желающий, просто потянув за ручку хлипкой полупрозрачной двери, он не решился.

Как сопливый подросток, как школьник — звезда телеэкрана, модель для обложек модных журналов, символ мужественности, в который ныне влюблены тысячи женщин, и стар, и млад — Йорк Энберг закрылся в кабинке мужского туалета.

Хотя почему, собственно, как школьник? Даже во времена сопливой юности таких казусов с ним, кажется, не приключалось. Впрочем, в данный момент, это не имело первоочередного значения.

Тут было тесно, уютно и совершенно безопасно. Никого не стесняясь, не думая, не ощущая почти ничего, кроме фантастического, лихорадочного жара, Йорк с грохотом уронил на ободок давно не видевшую такого обращения крышку унитаза. Несмотря на окружающую, прямо-таки стерильную чистоту, за которую телестудия боролась силами крайне недешевого клинингового агентства, крышка показалась сероватой. Вероятно это была пыль. Плевать!

Йорк уронил поверх крышки свою махровую простынь-полотенце, плюхнулся сверху, словно в мягкое кресло, и наконец позволил ладони нырнуть под невыносимо давящую резинку брюк.

Боже, что это было? Тонкие руки, упирающиеся в скользкий запотевший кафель…

Его собственная ладонь сделала поглаживающее движение, одно, и ещё одно.

А до этого — её маленькие, почти сведенные от напряжения пальцы — под его пальцами…

…и пальцы сжались сильнее.

Она делает выдох, и сразу же почти судорожный вдох…

Выдох, долгий, с придыханием, на грани стона, и вдох — воздух ворвался в лёгкие с такой силой, что закружилась голова.

Маленькие пальчики тянутся к жёсткой резине утяжелителя. Ощупывают, в поисках слабых мест, примериваясь к явно непосильной ноше…

Нежные подушечки его пальцев перебирают по увлажнившейся плоти, словно касаясь фортепианных клавиш, безошибочно отыскивают чувствительные места.

Горделивая высокая шея, склоненная навстречу водяным каплям…

Долгое, почти мучительное замирание.

Поворот головы, тёмные полоски намокших волос обрисовывают лицо и шею, подчёркивая изящество линий, как на картине…

Плавные, ласкающие движения, каждый раз чуть иначе, чем предыдущий.

Горячие струйки, стекающие по узким плечам…

Быстрее.

Лишь редкие из них попадают на выступающие ключицы, и неторопливо, вдумчиво скатываются в тень, туда где не видно, на грудь, а остальные…

Медленнее.

…беспрепятственно катятся по спине…

Теперь ещё быстрее, чуть-чуть…

Интимно обволакивают ягодицы, подробно, без недомолвок и недосказанностей.

Ещё!

И этот взгляд…

А-а…

Впрочем, нет. Не было никакого взгляда. Ему показалось, примерещилось. Осталось только судорожное рваное дыхание, липкая ладонь. И нелепая, несуразная, абсолютно бесстыдная поза, которой герр Энберг от себя никак не ожидал.

Осознав это, он со стоном сполз со своего идиотского седалища, безвольно стащил, параллельно вытирая руки, влажное полотенце. Впрочем, стон ему, наверное, только примерещился. Кажется, он слегка охрип.

Йорк выбрался из туалета, как вор, удачно сходивший на дело, и только что припрятавший мешок с хабаром. И разумеется тут же налетел на неугомонного знакомого.

— Энберг, ты что? Ты здоров?! — уже не на шутку перепугался Кейн.

— Я в порядке, — не слыша слов, разлепил губы Йорк. Перед глазами стоял образ девушки, замершей под душем.

— Тебе никто не говорил, что наркотики вредны для карьеры? — спросил приятель, вроде бы, шутя, но глаза оставались серьёзными, встревоженными, даже подозрительными.

— Вот и не увлекайся анаболиками, — Йорку наконец удалось по-человечески вдохнуть, радужные круги перед глазами отступили.

Всё было в порядке. Он был в раздевалке, напротив стоял обалдевший от происходящего Кейн, за спиной его, шагах в двух, угрюмой тенью маячил Томас.

Йорк встряхнул уже как только ни поруганное полотенце, подмигнул им, и скрылся в душевой.

Из зеркала на него взглянул незнакомый нагой человек: глаза блестят очень странным, отчаянным и даже хищным блеском, на скулах играют заметные жаркие пятна — отнюдь не стыда. На висках подсохли и блестят бисерины пота, губы яркие, как будто он пил горячее вино на морозе. Да уж, пожалуй, есть с чего смутиться случайному зрителю. Впрочем, случайному ли? Уж не встал ли дражайший друг Кейн на путь "исправления и истинной веры"? Впрочем, бред. Энберг решительно тряхнул головой, включил душ и смело шагнул под энергичные струи.

…из мужской душевой донёсся отчаянный вопль. Вода оказалась не просто холодной — ледяной.

Впрочем, как ты понимаешь, мыло-то я как раз в один прекрасный день попробовал всё-таки стащить. Вышло это случайно, во времена совсем уж голодранского студенческого прошлого. Взяли меня статистом, но на вполне пристойный, по тем временам, четвертной оклад. Так что доступ в гримёрку у меня был. Даже какой-то кодовый номер закрепили. И вот, спектакль отработал, давай отмываться каким-то плоским, крошащимся кусочком… и подумал, ну, а что такого? Всё равно этого дешевого мыла, вон, полный шкаф. Одним куском больше, одним меньше — открою новый, а потом оботру полотенцем да суну в карман, а то в общаге даже носки постирать и то нечем — кто узнает? Что значит, кто?! Меня, видишь ли, до сих пор больше всего волнует вопрос не "кто", а "как"! Короче, как узнали — не в курсе, но — вынули у меня это мыло из кармана, и натёрли меня им на сухую кожу… ну — где достали, там и натёрли. А достали почти везде. И добро бы хоть одна сволочь объяснила, за что?!

А ещё было как-то: игралась в театре некая героическая музыкальная драма — тоже с любовью, смертями и прочей патетикой. И вот за несколько часов до спектакля обнаруживается, что прима объелась мороженого и главную партию петь ну никак не может. Голос сел. То есть совсем сел, всерьез и надолго. Режиссер — в панике: билеты раскуплены, ожидается аншлаг, и тут… в общем, как в голливудском сюжете: является молоденькая хористочка и заявляет, что она всю жизнь мечтала об этой роли, что она знает все арии, что она готова без единой репетиции все отпеть и отыграть, и тому подобный бред. Ну, режиссеру, в общем-то, деваться некуда. Он машет рукой и выпускает юное дарование на сцену. Дело даже не в том, что девушка безбожно не попадала в ноты — нет… она, понимаешь, в театре всего два месяца отработала, и даже бутафорские предметы вблизи видела ещё не все. И вот в кульминационный момент она по тексту главному герою говорит «Убей меня!..» Герой хватает нож (а он на настоящий похож — только лезвие тупое и складное) так что поранить им ну никак нельзя — при всём желании. А девочка этого не знала. Увидела плотоядный блеск в глазах у партнёра (которому она радостно прекрасную роль запорола своим неумением петь), и вместо того чтобы красиво умереть — давай удирать от него по сцене…

На город опустилась удушливая жара; в здании телестудии вовсю трудились кондиционеры, охлаждая буквально горевших на работе сотрудников. Разумеется, половина (включая Ханса) немедленно простыла и хлюпала носами, добавляя положительных эмоций жующим мороженое окружающим.

Мышь стоически застегнула молнию серой спортивной толстовки: ей болеть некогда. Тем более, на носу были выездные съёмки, и девушка подспудно надеялась, что за месяц в Греции у неё найдётся хоть пара свободных деньков, чтоб как следует выкупаться в море.

Как там студенты шутят про сессию? "На носу висит, хвостами машет". Эту шутку ей, кажется, рассказала мама, по телефону, в тот самый момент, когда до сдачи экзаменов оставалась неделя, а на жизненном фронте наблюдался один только единственный бурный студенческий роман.

Ей было девятнадцать, она вполне освоилась в студенческом водовороте, и почти уже бросила курить. Вечерами четыре дня в неделю она подрабатывала официанткой в неплохом полуподвальном кафе. Можно было даже считать его ресторанчиком, самолюбию это очень льстило.

На неё заглядывались. Клиенты и персонал — из тех, что помоложе. Симпатичный бармен (женатый, с двумя детьми) заглядывался тоже. Мышь улыбалась всем, вежливо выполняла заказы, с барменом кокетничала, но на более или менее оформленные предложения провести где-нибудь в уединении часок-другой фыркала и невинно хлопая ярко накрашенными ресницами, интересовалась: "Извини, я недопоняла. Это ты о чём?"

На неё мог заглядываться кто угодно, это было неинтересно, проходило безразлично, фоном. Потому что рядом с ней был самый лучший, самый невероятный парень на свете.

Он учился на параллельном курсе. Парень упорствовал в освоении физики, и это ему вполне удавалось. При этом его всегда окружал ореон некоторой таинственности и владения высшим знанием, ибо опираясь на академические знания, он успешно доказывал действие всяческого бреда. Изотерика, карты таро, этно-музыка и пирамиды шли вкупе с физикой. Пирамиды особенно. Идан мог разговаривать о них часами. Объяснял про потоки энергии, альфа-, бета- и гамма-лучи, обещавшие чуть ли не вечную жизнь, если уметь правильно ими воспользоваться. Вернее, подстроиться под их течение.

У Идана были зелёные, совершенно неземные глаза. Он был не слишком высок, зато был прекрасно сложен — спортивный парень, фаворит местной волейбольной секции. Мышь никогда не играла сама, но в силу студенческой солидарности почти каждый раз приходила поболеть за игру. Однажды, когда их команда в очередной раз выиграла, она как раз стояла в первом ряду болельщиков, и отчаянно махала рукой, зараженная общим азартом. И навсегда запомнила, как пробегавший мимо — в строю команды — Идан на секунду поймал её ладонь, и собственное недоверчивое, но благодарное удивление: "а что? Неужели ты меня заметил?!"

Они стали встречаться. Это случилось как-то само собой, Идан поймал её в тесном клубке коридоров, и просто, по-приятельски, даже может немного небрежно, поинтересовался, мол, ну что, в субботу на танцы идём?

Он великолепно танцевал. Мышь отродясь была лишена этого дара, но честно подпрыгивала и старалась дрыгать ногами именно в такт, а не так, как придётся. Идан потом объяснял, что музыка — это тоже физика. Впрочем, она не слушала. На неторопливых мелодиях она тупо отдыхала, уронив отяжелевшие руки на плечи партнёру и вслушиваясь в его дыхание и запах. Смесь недорогого, снобского одеколона с отчётливой ноткой обыденной кухонной гвоздики), чисто вымытых мужским шампунем волос и разогретой кожи, так приятно переливавшейся под светло-голубой рубашкой. Но только к концу вечера (скорее — ночи), устала настолько, что отважилась склонить голову на его плечо, утопая в очаровавшем и уже незабываемом букете запахов. Он обнял её и прижал к себе крепче.

У него дома было — странно. Обыкновенная прихожая, обыкновенная кухня. Ванна с туалетом тоже нормальные, если не считать колоссальной чистоты и феноменально дорогого ремонта.

Четыре комнаты, две из них — пустые (потом оказалось, что родители Идана живут где-то далеко за рубежом). Мышку поразил совсем не масштаб. Она, как водится у девушек практичных, не пыталась мысленно вписывать себя в эти стены. Её поразила именно необычность всего окружающего. Холодильник был пуст — открытая банка консервов выглядела самой бодрой из всего ассортимента, остальные обитатели уже, кажется, жили собственной жизнью, включая недоеденную яичницу на не помытой тарелке.

И феноменально захламлённая комната хозяина всего этого необъятного пространства. Тут был и стол с компьютером новейшей модели заваленный дисками, пухлый ковёр на полу, а на нём ещё какой-то отдельный коврик (как позже выяснилось, для медитаций). Два стеллажа под потолок, даже не забитые книгами — распухшие от книг, как бочонки. Книги были везде. На столе поверх дисков, и под дисками — тоже, в полках, на полу, на куцем диванчике у обоих подлокотников, только в середине оставалось небольшое пространство, вряд ли даже Мышь умудрилась бы с комфортом на нём поместиться. На журнальном столике высились две книжные пирамиды, настолько высокие, что по идее, давно должны были повиноваться скорее закону притяжения, нежели аккуратности стопки.

— Это кабинет, — скупо, со значением пояснил Идан застывшей на пороге девушке. Затем вежливо оттеснил её обратно в коридор, и аккуратно прикрыл дверь, неприкрыто намекая на то, что туда посторонним девушкам вход заказан, извини.

Четвёртой комнатой оказалась спальня. То есть Идан назвал это спальней. Абсолютно квадратная (только на первый взгляд, как объяснял он ей потом, наизусть цитируя промеры) комната была почти также абсолютно пуста: потолок, стены, да пол. А посреди комнаты стояла пирамида. Конечно, потом Идан растолковал ей, что вовсе не в центре, и не комнаты, а на пересечении преломляющихся потоков… впрочем, вряд ли она хорошо это поняла.

— Это спальня, — просто, как о само собой разумеющемся, сообщил Идан. Так, словно его знакомые просто через одного, живут в просторных квартирах с одной-единственной захламлённой комнатой, и спят в пирамидах.

Пирамида оказалась невесомым мелко сетчатым пологом, натянутым на стропы каркаса с ювелирной точностью, одна из граней открывалась и закрывалась при помощи банальной человеческой застёжки-молнии — как дверь. Внутри квадрата основания, прямо на белых паркетных досках пола, помещался матрац, круглый (тут сомнений быть не могло), с копной подушек и пледов.

Именно там всё и случилось. И Мышь нашла опыт скорее интересным, нежели приятным. Впрочем, ощутимая расслабленность тела, получившего нагрузку на все группы мышц, вполне компенсировала лёгкий дискомфорт.

Потом они пили зелёный чай, какой-то особенный редкий сорт, но Мышь никак не могла разобрать вкуса, и только слегка улыбалась, прислушиваясь к собственным ощущениям. К чаю хотелось чего-нибудь сладкого, пару печеньиц, или просто кусочек шоколада — для поддержания боевого духа, снять стресс. Но сладостей Идан не ел, и в доме вообще не держал, даже сахар, о котором она неосторожно спросила, он честно искал, выворачивая нутро всех кухонных ящичков и шкафчиков, но так и не нашёл.

Мышь с усилием потёрла ладонями саднящие веки. Задумалась! Надо ж, в какие дебри её занесло. О чём это было? Ах, да, Греция на носу… работа на выезде. Рай для великих, ад для обеспечивающего персонала. А вообще, неплохо было бы завести какой-нибудь откровенный курортный романчик — коротко и быстро, без обязательств и взаимных обид!

— Да Мышка же! — в знакомом голосе сквозило зарождающееся раздражение. Кажется, её окликнули уже не в первый раз.

Она тряхнула головой, с усилием впихиваясь в жаркий рабочий полдень бытия.

— Там к тебе из турфирмы пришли, — сообщил оператор Эрик, который вообще-то просто пробегал мимо, но вынужденно застрял, напоровшись на полную невменяемость дражайшей фрау менеджера, — что-то на счёт перелёта.

— Так рано? — удивилась она, мельком глянув в зеркало, и убедившись, что ни лишний взмах расчески, ни расстегнутая кофта не помогут ей выглядеть представительнее. Перед глазами всё ещё колыхался полог "пирамиды". — Извини, задумалась. А где Ханс?

— Дома, я полагаю, — отозвался шустрый Эрик уже с другого конца коридора, — он же совсем слёг. Слышал сегодня от Штольман, что у него какое-то осложнение…

Мысленно поминая чёрта, Ханса, кондиционеры и холодное пиво, которое дражайший шеф употреблял не смотря на насморк, Мышь усилием воли выключила все лишние мысли и отправилась на переговоры с турфирмой, уже предвкушая, как продемонстрирует сейчас свою некомпетентность, несобранность, и особенно — неряшливую методику, или что там вменялось ей в вину в прошлый раз?

— Что-то ты не весёлая, — Йорк выскочил из гримёрки, как чёртик из коробочки.

— Отстань, Йорк, сейчас не до тебя, — огрызнулась Мышь, не любившая ни опаздывать на встречи, ни позориться перед собеседниками, ни тем более — выволочек от высокого начальства. А кто их любит-то?

— Тише, тише! Ну-ка, что случилось? — ладони актёра покровительственно и легко упали ей на плечи, фиксируя вроде бы ненавязчиво, но плотно.

— Меня ждут…

— Подождут ещё минуту. — Безапелляционно заявил Йорк. — Мне попросить секретаря, чтоб передал?

— Не надо. Что ты хочешь? Только быстро.

— Хотел тебя порадовать, — улыбнулся актёр, как ей показалось, самодовольно и, метнувшись обратно в гримерку, вернулся с небольшим шуршащим пакетом в руках, — вот! Бери, потом посмотришь. Так что у тебя стряслось?

— Стряслось не у меня, а у шефа, — Мышь решила, что чем честнее будет ответ, тем быстрее она от непрошенного сочувствующего отвяжется, — у Ханса пневмония, или что-то в этом роде.

— Заразиться боишься? Так не целуйся с ним и всё, — Йорк вскинул брови, явно ожидая реакции на хорошую, с его точки зрения, уместную шутку.

— Я вообще с ним не целуюсь! — рыкнула Мышь.

— Ну так и чёрт с ним — всё равно ничего полезного не делает.

— Да? А переговоры по выездным съёмкам?! — сама того не осознавая, Мышь радостно ухватилась за возможность пожаловаться. Пусть кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь снимет с её плеч этот чёртов груз! Она же не нанималась самостоятельно решать такие крупные вопросы. И ведь наверняка, как ни устрой — всё будет плохо. — Что я им сейчас скажу, когда я в их контракте ни ухом ни носом?!

Йорк неуважительно фыркнул:

— Тоже мне проблема! Рявкни на них, что без шефа ни листочка не подпишешь — и пусть всё оставят до его второго пришествия.

— Думаешь, сработает? — не поверила Мышь, напрочь забыв обо всех предыдущих доводах. Внезапно вместо сочувствия ей предложили решение проблемы. В принципе, это наверное возможно, и всё же…

— Сам так делал, — расплылся в улыбке Йорк, — только рявкни повнушительнее, а то знаю я тебя: «господа, мне очень неудобно, но пересмотреть условия контракта таким образом не представляется возможным…»

Он изобразил её похоже. Где-то даже проглядывала знакомая по многочисленным в телецентре зеркалам мимика. Актёров ведь этому учат. Упражнение кстати, как раз таки и называется "зеркало". "Господин Энберг, изобразите пожалуйста ничем не примечательную взмыленную девушку-менеджера…"

— Не смейся! — вспылила Мышь, начиная закипать.

— Ладно-ладно, — он перестал её держать и поднял ладони в умиротворяющем жесте, как бы создавая между ними невидимый экаран. — А ты иди, тебя же ждут, — он наклонился, чмокнув её в макушку, и совершенно неделикатно хлопнул дверью у растерянной девушки прямо перед носом. На ламинированном листке, висящем в рамочке на серой створке, значилось «Марта Кляйн, Герда Хауфман, Ане Фодж».

Отлично же проводит время исполнитель главной роли… Впрочем, и это сейчас было совсем не важно. Время не ждёт, и пора было отправляться "на заклание".

Поднимаясь в кабинет Ханса, Мышь всё ещё размышляла, как этот проныра оказался в чужой гримёрной, что он там делал и как умудрился так вовремя выскочить ей навстречу. Не иначе, случайно — решила она, потянув тяжелую дверь и уже заготовив на лице серьёзную мину для очень серьёзного и делового разговора.

Метод ведения переговоров имени Йорка Энберга оказался приятным новшеством в размеренно вежливом традиционном расшаркивании несогласных сторон. То есть сначала Мышь всё-таки выслушала двадцатиминутную лекцию о супер-предложении, специальной акции, длительном сотрудничестве и беспрецедентном дисконте. А потом с самым умным видом предложила торгашам взять листок бумаги, разлиновать в две колонки, и выписать от руки отличия нового варианта предоставляемой услуги от старого, подписав под каждым сумму, которую новшество сэкономит, или затребует.

На предложение прочитать десятистраничный документ — отказ, твёрдый и решительный, со ссылкой на нежелание никчёмно тратить рабочее время. Вот прибудет шеф — он разберётся, а она, скромный помощник, не уполномочена, за что искренне, от всей души просит её извинить.

И, наконец, финальный аккорд: на робкое предположение, дескать, может быть девушка подмахнёт контракт, а её многоуважаемый шеф ей за хорошую работу спасибо скажет — издевательская ухмылка. И обещание подробно изложить начальнику свои соображения о совести и качестве работы турагентства. «А документы можете оставить у секретаря; и если у вас всё, то, опять же, прошу меня извинить — у меня есть дела поважнее, чем слушать качественную, красноречивую, но однозначную пропаганду".

Разговор, который раньше занял бы часа два, таким чудесным образом уложился в тридцать пять минут. Однако, и этот метод имел ощутимый недостаток: для его успешного применения необходимо было быть Йорком Энбергом. Потому что столкнувшись плечом с последним выходившим из дверей незадачливым агентом, в кабинет вошла Инга Штольман — суровая, властная, и идеальная до последней уложенной золотистой кудряшки.

Благословенный бойкот, против которого Мышка ничуть не возражала, очевидно, подошел к концу, а вот отнести это обстоятельство в разряд радостных было куда как сложно.

— Кто дал тебе право? — вопреки традиции, голос режиссера был тихим, вкрадчивым, кажется, даже со скрытой улыбкой.

Мышь подумала, и села тоже, не прерывая выжидательного взгляда, — а, девочка? Я спрашиваю, кто дал тебе право так разговаривать с партнёрами? Да ещё от лица начальника, у него в кабинете?

Мышка открыла рот и закрыла снова. Как снулая рыбка на прилавке с крошеным подтаявшим льдом. То есть вот так, да? Ни "здрасьте", ни "спасибо" за то что делает она по сути чужую работу, и хорошо что вообще хоть как-то справляется, изо всех сил поддерживая рабочий процесс на плаву. Ни толики признательности за то, что успешно отвертелась от невыгодной проекту сделки, ни (чего уж там смеяться) поздравлений с тем что впервые самостоятельно выполнила, вытащила на себе такое непростое дело, как партнёрские переговоры…

— Кто-то же должен был с ними поговорить? А больше некому, — менеджер поняла, что отмалчиваться дальше рискованно. Умные слова и аргументы всё никак не шли на ум. Вероятно, ум устал от проведенных с партнёрами виртуальных торгов. Вероятно, ум очень хочет в отпуск.

— И тон такой уверенный стал, — одобрительно поцокала язычком блондинка. — Браво, Мышка! У нас на студии наконец-то объявился новый талант.

— Беру пример, — ответила она невпопад. И спустя толику секунда, поняла, что ей самой ответ не нравится. Это был не её ответ. Ответ, навеянный недавним, совершенно непривычным образом. Ответ имени Йорка Энберга. По спине отчего-то пробежал холодок. Ни к чему хорошему подобный ответ привести не мог явно.

— Это хорошо. Это правильно. А теперь, девочка, послушай меня, — взгляд Штольман вдруг стал холодным, да он и был холодным, как глыба седого льда, морозное крошево вокруг которого может обмануть, показавшись пеленой тёплого тумана. А когда взвесь воздушного крошева осядет, то окажется внутри застеклённого прилавка, и капельку, неопрятно подтает, и на нём лежит теперь, открывая и раскрывая рот, снулая рыбка, кажется уже за пределом последнего издыхания…

Даже слова режиссера были сухими, потрескивали и поскрипывали, как разбитое стекло под каблуком:

— Послушай очень внимательно, девочка: я повторять не буду. Если ты решила, что на что-то имеешь право — забудь. Ты думаешь, что делаешь что-то важное, и наконец тебя оценили и заметили; и теперь у тебя будет покровитель, сильный и прекрасный, а главное — справедливый…

Мышь от изумления снова открыла рот, спохватилась и плотно, с усилием сомкнула губы. Слова Штольман доходили до неё, но в сознание не укладывались. Ей не было ни стыдно, ни обидно, она вообще не в состоянии была обратить сказанное в ясные эмоции, очевидно, потому что мыслила иными категориями. В другой логической системе. Идеальная блондинка, между тем, продолжала.

— Так вот, выкинь из головы эту чушь. Не ты устанавливаешь правила. И не твой обожаемый плюшевый неуклюжий Ханс…

"Плюшевый и неуклюжий" — автоматически повторила про себя Мышь, загипнотизированная натиском. Как точно! Какие верные слова. Госпожа режиссёр не зря, как видно, всё-таки режиссёр. Мастерица постановки конфликтных сцен.

— …он только соответствует, и это всё. А Йорк, — Штольман сделала паузу, в которую можно было успеть достать сигарету, прикурить и затянуться.

Мышь не отрываясь смотрела на неё и почему-то казалось очень важным выдержать этот цепенящий взгляд. Так загнанная в угол крыса может верещать и не отрываясь пялиться на загнавшего её в угол ужа: ну, кто кого?! Не на ужа даже, а не гадюку.

— Он с тобой спит? — равнодушно, даже деловито поинтересовалась, а скорее констатировала Штольман. — И что? Мне вообще всё равно, сколько девок крутится вокруг. Это имидж. Это естественно. Это совершенно ничего не значит, — она пожала плечами и чуть вздёрнула точёный носик. Почему-то жест показался фальшивым. И Мышь поняла, что для фрау режиссёра все вьющиеся вокруг Йорка модели, танцовщицы и длинноногие актрисски из массовки — что-то значат; ох, как много они для неё значат! Но Штольман непререкаемым тоном завершила мысль. — Так что не думай, что нашла себе Прекрасного Принца.

Мышь сделала глубокий вдох. На каждый из моментов монолога этой стервы хотелось дать хлёсткий, резкий, решительный ответ. Может быть, целую отповедь! Она выдохнула; сосредоточилась, мысленно собралась с силами.

— Для Прекрасного Принца он слишком избалован, — как можно бесстрастнее проговорила менеджер.

— Вот видишь, — Штольман улыбнулась, приподняв уголки тонких губ. В этой улыбке сквозило сочувствие Высшего существа к низменному пресмыкающемуся. — Я так и думала: ты даже не понимаешь. Я тебя насквозь вижу. Ты — открытая книга для любого, кто достаточно умён. — Рефлекторный самодовольный жест, горделивая голова вскидывается, чтобы сбросить с глаз мешающую прядь, которой на данный момент нет и в помине. Она, Инга Штольман, всесильна и прекрасна. И сейчас она будет убивать. Одного отдельно взятого нерадивого, неблагодарного ассистента менеджера. — Ты скучна. Ты серая. Как бы ни называлась твоя должность, ты — официантка. Прислуга. Такой и останешься. И поверь мне, — сочувственно, — он это прекрасно понимает.

Мышь стремительно пыталась сориентироваться хотя бы в собственных чувствах: обида? Унижение? Испуг? Страх? Хм… равнодушие? Гнев?

— Безусловно, Вы правы, фрау Штольман, — тихо ответила Мышь, не опуская, впрочем, взгляда. — Я могу быть свободна?

— Беги, девочка, — опять улыбка, — занимайся своими маленькими делами. Только помни, — и многозначительно оставив незаконченную фразу висеть в воздухе, госпожа режиссер вышла, гулко постукивая каблуками, высоко подняв голову, и оставив дверь нараспашку.

«Вот сука!» — билось в сознании, и Мышь с удивлением осознала, что всё, что она испытывает после разговора с Ингой — это… раздражение. Обычное, муторное раздражение, как от капризов избалованного ребёнка; как от прихотей зазнавшихся знаменитостей, которые могут потребовать, например, серебряный прибор к заварной лапше в коробочке…

— Сука, — с чувством процедила она — и выбросила безобразную, гнусную сцену из головы.

***

В этот день ей случилось на деле выяснить, откуда берутся слухи, и какова их разрушительная мощь: в половине второго подбежал ассистент, бледный, несмотря на жару, и тоже страдающий насморком — и с безумными глазами стал требовать ответов на организационные вопросы по новой декорации.

— Это к Хансу, — пожала плечами Мышь, — дело не срочное.

— Как? — опешил парень, — разве он не передал тебе дела?

— А с чего это он должен был вдруг мне их передать?!

— А ты не знала?! Он же в больнице! — Парень скорчил значительную, даже скорбную гримасску. — Двустороннее воспаление лёгких, вернётся только через месяц, а там — сама понимаешь…

— Подожди, не части, — попросила менеджер и, поняв, что без виновника тут не разобраться, достала мобильник и по памяти настучала десять цифр номера.

— Ханс!

В трубке послышалось сдавленное хрипение, из которого Мышка не поняла ни слова.

— Повтори ещё раз! Ханс, это ты?

Он дал отбой.

— Нет, ну надо же быть таким умником, — процедила девушка, — в самом деле, не мог хотя бы сообщение прислать!

К концу рабочего дня весть о серьёзной болезни шефа облетела весь белый свет. Мышку ловили в коридоре кокетничавшие с Хансом девушки, и, потупив глазки долу, интересовались, не в курсе ли она о его здоровье. Незнакомый парень, кажется, тоже чей-то ассистент, участливо спросил, не нужно ли помочь с переносом Мышкиных рабочих папок на новое место — куда? — "как, куда, в кабинет бывшего начальника, был же такой Ханс"… На выходе знакомый охранник ничего не сказал, но проводил её таким сочувственным взглядом, будто ей предстояли похороны по меньшей мере любимого кузена. Хотя, может быть, ей показалось в свете прочих несуразностей этого дня.

Решение созрело быстро — кроме того, хорошо было бы получить пару советов по турагентству, так что Мышь бодро села в такси и назвала неоднократно слышанный адрес. Номер квартиры с трудом поддавался вспоминанию. Но, в конце концов, можно извиниться и спросить у соседей.

Она не ошиблась: за дверью раздались шаги, щелкнул замок, и на пороге появился Ханс. Живой и, если не здоровый, то, по крайней мере, не умирающий. В домашних трениках, в меру растоптанных тапках и густо-бардовом махровом домашнем халате (по виду — женском).

— Ха! — только и смогла сказать Мышь, — а ты в курсе, что ты лежишь в больнице с воспалением лёгких?

Шеф страдальчески заломил брови и отступил вглубь квартиры, приглашая её войти.

Она впервые оказалась у Ханса дома; квартира производила однозначное впечатление: холостяк. Мебель не выдерживала какого-то единого стиля, пара неплохих пейзажей на стенах перемежались постерами, на полочке в рамках несколько детских фотографий — очевидно, сын — и на всём этом недельный слой пыли. Не симпатично, но, как ни странно, вполне уютно.

— Ну, рассказывай, — подбодрила хозяина Мышь, — мне уже пора метить на твоё место, или герр начальник всё-таки вернётся к жизни?

Шеф скорбно пожал плечами и плюхнулся в кресло напротив телевизора и развёл руками: видишь, мол? Обездвижен, бессилен, пал в неравной битве.

— Ханс, хватит прибедняться! Ты температуру мерил? Лекарство принимал? Скажи хоть, когда выйдешь на работу: там всякие идиоты пудрят мне мозги, а Штольман рвёт и мечет. Хоть кто-то должен на них рявкнуть! — Мышь ощутила небывалый прилив сил, просто от того что он здесь, что с ним всё в порядке (относительно, конечно), и что снова есть, к кому бежать за советом, или звонить хотя бы, даже если этот великовозрастный оболтус застрял в пробке, или ещё чёрт знает, где. — Посочувствуй мне, они меня съедят! — надавила на жалость Мышь. Кажется, она быстро училась искусству манипуляции собеседником. — Нужен хоть один голос в мою поддержку!..

— Да нету у меня голоса, — прозвучавший сиплый хрип никак не походил на обычный приятный баритон. Мышь даже вздрогнула от неожиданности. Ханс снова беспомощно развёл руками.

— Отлично, — только и смогла ответить девушка.

Через полчаса она заварила чай, и перетерла с мёдом корку одного из закупленных в супермаркете лимонов.

В супермаркет пришлось бежать экстренно. У ненаглядного начальника не было дома не то что лекарств — не было еды. Судя по ошмёткам в холодильнике, последние пару дней Ханс питался хвостиком от когда-то (вероятно, недели две назад) свежей колбасы и морожеными равиоллями с картошкой и грибами. Ни круп, ни макарон, ни банальнейших консервов типа консервированного молока и ветчины с улыбающейся хрюшкой на банке, не сыскалось даже по шкафам. Даже просроченных на пару лет. Наверное, стратегических припасов на случай ядерной войны в этом доме держать было не принято.

***

У Идана тоже вечно нечего было есть. Не то, что есть, даже приготовить. Нечего — и не из чего. Можно было подумать, что юный физик питается воздухом, и этими своими гамма-лучами.

Мышке и в голову не приходила идея о том, что когда-нибудь, потом, в будущем, они станут жить вместе. Это просто не укладывалось в рамки её мировосприятия.

Поначалу, когда совместные вечера в спальне-пирамиде носили редкий и восторженный характер, вопросы бренной пищи земной решались просто — заказом пиццы.

Позже, когда вместе случалось не только провожать закат, но и встречать рассвет, проспав вожделенных два часа и уже в спешке — проспали на лекции — Мышь освоила несколько простых рецептов. готовить она умела и раньше, вся ценность новых кулинарных изысков сводилась к двум параметрам: попроще и побыстрее. Тогда по пути из колледжа они забегали в местный супермаркет. Мышь вскоре сделалась любимым и узнаваемым клиентом: улыбалась продавцам, уважительно приветствовала охранников. Она собирала примерно один несложный набор: какие-то овощи, бекон, сыр, молоко, дюжина яиц, реже — куриное филе и соус карри. Она всегда платила за покупку сама, имея в виду "не подумай, что я напрашиваюсь в содержанки". Идан покорно и молча провожал её по магазину, отрешенный, величественный, думающий о чём-то своём, вероятно, научном.

А однажды Идан захворал. Его посетила какая-то мерзостная, тошнотворная — в буквальном смысле слова — разновидность гриппа. Мышь отпросилась с пар, и бегом побежала в аптеку. Сначала долго искала её в малознакомом районе, потом нескончаемо долго изводила фармацевта вопросами и том, что поможет лучше и при каких симптомах.

Она заваривала для него травяной чай, и уговаривала, даже упрашивала, чтобы он его пил. Она звонила ему из колледжа, выбежав "на минутку" с пары, чтобы он вовремя вспомнил принять таблетки. Мышь даже похудела — эффект неожиданный, но приятный, учитывая то, что на "модельную" внешность она никогда не тянула и даже не претендовала. В результате, кто-то из пожилых преподавательниц, не упомнить уже, какого предмета, угрюмо отозвала её в сторону после лекции и доверительно, сочувственно даже спросила, давно ли Мышь употребляет наркотики.

— Да что Вы, — пролепетала донельзя обескураженная девушка.

На это ей предъявили бесспорные аргументы в виде кругов под глазами, припухших и покрасневших век, рассеянного внимания и ответов невпопад.

— Ну что Вы такое говорите, — как могла вежливо и терпеливо принялась объясняться Мышь. — Просто, понимаете, у меня… ээ-э… брат тяжело заболел!

Возможно и бывает понятие "лжи во благо", но это был явно не тот случай. На следующий день Мышка свалилась с желудочной гадостью сама.

Она тихо помирала в комнате студенческого общежития, после посещения штатного врача, оснащенная полным комплектом антибиотиков, пробиотиков, жаропонижающих и прочих, прочих… Впрочем, основными рекомендациями оставались постулаты: лежать и ждать, пока пройдёт, и пить побольше жидкости, и витамины, конечно, витамины. Со слезами на воспаленных от болезни, а также от жалости к себе, глазах, она попросила соседку по комнате временно переселиться к паре общих подружек, чтобы не заразилась!

Она позвонила ему, чтобы объяснить, что случилось, и ждала, что Идан придёт, но тот не появлялся. Вероятно, сам ещё маялся последствиями противной хвори.

Он пришёл на третий день, когда Мышка уже в состоянии была более-менее осознанно встать и добраться до санузла самостоятельно, без помощи соседки (так и не съехавшей даже временно), костылей (теоретически) и тазика, в который, в случае внезапной атаки, отплёвываться.

— Тебе что-нибудь нужно? — вяло, очевидно, огорчённый её состоянием, спросил Идан. Он был ощутимо, видимо поражен общим бледным обликом болезной: с лица спала, волосы липкие, зализанные в неряшливый не расчесанный "хвост", глаза воспалились, нос припух.

— Да нет, — она улыбнулась, как могла приветливо — в своём нынешнем состоянии; и широким жестом обвела батарею лекарств, которые назначил и выдал ей под счёт доктор. — Всё есть, как видишь!

Идан помешкал в нерешительности, что делать: обнять? Присесть рядом? Поцеловать в обметенные красным болезненным контуром губы?

И почему-то не сделал ничего. Остался переминаться с ноги на ногу у неопрятной постели больной.

Когда пауза стала нестерпимо непонятной, он спросил:

— Может быть, тебе… фруктов? Или вина красного, ты же любишь…

Мышь — снова с улыбкой — покачала головой. Легче ей стало от одного его присутствия, от того что он пришёл, что заботится о ней, переживает, в магазин, вон, готов бежать посередь учебного дня.

Полный пакет фруктов вчера принесла соседка по комнате. Они скинулись невеликими студенческими финансами, и в итоге получился целый кулёк! Апельсины, яблоки, киви, даже пара манго (каждой — по одному), и маленькая дыня. Настоящий пир. Тут и умирающий воскреснет. Вино же нынче было нельзя, пока не закончится курс антибиотиков.

— Беги, тебя там конспекты ждут, — она протянула руку и пожала его запястье. — Я буду в порядке, заскочишь, как сможешь. Ну, давай!

И Идан ушёл, пролепетав что-то неразличимое на прощанье. Впрочем, возможно, Мышь уже спала…

***

— Будешь ещё пить холодное пиво под кондиционером, — пробормотала она, вручая страдающему Хансу чашку.

— Прямо как моя мама — не отличишь, — улыбнувшись, прошептал Ханс; и даже шепот вышел хриплый.

— Молчи лучше, — огрызнулась она, одновременно сварливо и сочувственно.

— А то не расскажешь мне сказку?

— А то принесу тебе работу на дом, — хмыкнула девушка.

Было странно сидеть с ним на кухне, болтая сначала о работе, потом о телевидении, потом и вовсе о чём-то отвлеченно-жизнерадостном — не получая ответов, только внимательный, очень тёплый взгляд. Хотя может быть, это от чая у него снова поднялась температура.

Она предложила посмотреть какой-нибудь фильм, Ханс отрицательно покачал головой. Потом протянул руку и легонько сжал её расслабленную тонкую ладонь. Жест благодарности, признательности, и вообще расположения — не более того. Или всё-таки? Прикосновение было мягким, ненавязчивым, но достаточно долгим.

Мышь уронила на пол чайную ложечку. Это вышло рефлекторно, как выверт у соскользнувшей с крыши кошки — просто свободная от ладони Ханса рука совершила неуловимое, небрежное движение — и вот уже ложечка обиженно звякнула об пол. Неожиданный звук помог разорвать прикосновение легко, непринуждённо, как будто ничего и не было. Девушка повертела ажурную, почти невесомую изящную ложку в руках. Металл был прохладным и гладким. Ладонь, которой секунду назад касался Ханс хранила остатки чужого тепла, и металлический холод покалывал её неожиданно неприятно.

— Тогда я поеду, — решила Мышь, улыбнулась начальнику и, аккуратно опустив ложечку обратно на стол, встала.

Ханс пожал плечами и кивнул, дескать, конечно, могла бы давно уже свалить и бросить меня тут тихо помирать в одиночестве, я всё понимаю, без обид!

Всю дорогу до дома Мышь размышляла, как половчее разобраться с рабочими узлами, которые без Ханса затянутся на её шее, потому что теперь стало ясно, что шеф нетрудоспособен как минимум до конца недели.

А дома было хорошо! Не смотря ни на рабочие проблемы, ни на запах асфальта, нагретого солнцем, который поднимался от земли в сумерках, забивался во все щели и изрядно портил романтическую атмосферу тёплых вечеров.

Мышь заварила кофе и распахнула окно, намереваясь присесть на подоконник и покурить. Стоило подумать о многом… нет, лучше было ни о чём не думать. Выбросить всё из головы и насладиться тишиной и особой прелестью городского заката.

Из приоткрытой оконной створки доносились приглушенный звуки далёкой улицы и запах сухого бетона с лёгкой ноткой далёких, далёких цветов. Нагретый рыжим, уползающим за горизонт солнцем подоконник был широким, тёплым, привычным — уютным. Может быть, сдаться, и всё-таки постелить на него плед? Пожалуй, тогда она переселится на него с концами. А ребята посмеются, мол, скоро на жёрдочке будешь сидеть, как птичка. Вот теперь самое время было достать сигарету… Мышь охлопала себя по карманам, и вожделенной пачки не обнаружила.

Морщась от необходимости нарушать уже успевшую установиться в душе гармонию, она спрыгнула с подоконника, и протопала в крохотную тесную прихожую в поисках рабочего рюкзака. Гармония вернётся быстро — слишком много всего удивительно хорошего было в ускользнувшем, словно песчинка меж пальцев, моменте — стоит только вернуться на исходную.

Однако, разрабатывая залежи полезных ископаемых в рюкзаке в поисках сигарет, она наткнулась на некий чужеродный предмет, точнее — шуршащий мягкий кулёк.

Первая мысль была почти панической: бомба!

Потом за шиворот хлынул жгучий стыд от подобного предположения. Пфф, велика птица — ассистентка менеджера — чтобы бандит-ниндзя в чёрной маске и чёрных трико бесшумно подкрадывался к её беззащитному одинокому рюкзаку, который она вечно, чего там греха таить, бросала где попало.

Ей уже почти стало смешно, как вдруг приступом неприятной тревоги ей пришло в голову, что рюкзак чужой. Он же обычный, тёмно-серый, с потёртостями. Мало ли таких ходит-гуляет по городу? Вдруг, зазевавшись, она схватила и утащила чужой рюкзак — чей? Ханса? Или его сына школьный ранец? Или и вовсе кого-то из ребят на работе? Она суетливо проверила карман — там лежал её пропуск и ключи. Она всегда сразу убирала их на место, чтобы не забыть на следующий день.

И наконец, уже бытовым, деловитым беспокойством — наиболее вероятная версия: это не она перепутала сумку, а кто-то перепутал свою сумку — с её. В кафе например. Заходила она сегодня за кофе? Или нет? Оставляла рюкзак без присмотра? Да конечно, оставляла, чего тут гадать на картах — у неё не только на лице, на всех остальных местах написано, что она та ещё растяпа. Вот кто-то незнакомый и сунул — тоже по рассеянности — в недра её, Мышкиного, рюкзака что-то своё. Свежекупленный сендвич, например. Слава богу, если не пакет с популярным нынче молодёжным куревом зелёного цвета, от которого по стенам скачут зелёные же черти…

Фыркнув, Мышь осторожно, но без лишних эмоций и паники вытащила "бомбу" на свет божий.

Это был всего лишь пакет — пухлый крафтовый и довольно мягкий — который сегодня в коридоре сунул ей в руки Йорк.

Неужели это было сегодня? Какой кошмарно длинный день… тянется и тянется, никак не порвётся, как жвачка, едва разжеванная, липкая, рыхлая, приклеенная как-нибудь шутником на потолок. Прицепилась намертво, но под тяжестью собственного веса тянется вниз — ме-едленно так тянется, и скоро с вожделением чпокнется за шиворот какому-нибудь незадачливому школяру…

Но здоровое любопытство пересилило усталость и через секунду вышибло из головы мысли о работе и сигаретах: Мышь азартно принялась раскурочивать свёрток. В руках у неё оказалась завёрнутая в двойной слой транспортировочной плёнки с дутыми пупырышками, симпатичная толстая видеокассета, совершенно новенькая и немаркированная. Сюжет дешевой детективной истории — анонимная угроза? Да нет — какая уж там анонимность, если Йорк самолично вручил ей пакет, да ещё порадовать, якобы, обещал…

Девушка на всякий случай огляделась, но сверхъествественных явлений не произошло — видеомагнитофона в доме как не было так и не предвиделось. При наличии современного компьютера, подключаемого к сети, он вряд ли нужен вообще.

— Каменный век, — сообщила она, обращаясь к чёрному панцирю любимого компа, — ну что ему стоило записать диск?

Дружелюбный лаптоп мигнул зеленой лампочкой, дескать, вот и я не знаю, но тут уж — извини — помочь ничем не могу!

Впрочем, Мышь и без того поняла, что придётся идти в гости. И улыбнулась: хорошо всё-таки, когда есть повод заглянуть к хорошим людям, которые всегда тебе рады!

Прихватив кассету и сигареты, она, как была, в тапочках и домашних шортах, спустилась на три этажа вниз и принялась тиранить дверной звонок.

— Слышу, иду, — безнадёжно откликнулся гостеприимный хозяин, услышав требовательный перезвон: так ломились только друзья, и не открыть дверь было бы совсем не вежливо. А ведь он только примерился поработать, — привет, заходи.

— Герман, у тебя видеомагнитофон есть? — азартно вопросила девушка, хотя прекрасно знала, что видеодвойка у приятеля стоит, и она на ходу. Всего неделю назад они все вместе хохотали над старым-престарым фильмом, — мне тут на работе кассетку подкинули.

— Конечно, — улыбнулся Герман, — проходи. Подключить тебе?

— Подключай, вместе посмотрим!

— Не, Мышка, мне работать надо, — со вполне искренним сожалением отозвался хозяин. Он и в самом деле был очень рад её видеть, однако работы навалилось столько, что приходилось подбирать хвосты уже сидя дома, а сидеть случалось временами и до глубокой полуночи.

— Зануда, — Мышь показала ему кончик розового язычка.

— Ладно! Ты давай, садись, смотри своё порево, а я хоть до конца квартала дочитаю, и приду, — сдался Герман. В конце концов, ему тоже надо хоть изредка отдыхать.

— Вот и славно, — она взяла с полки тяжелую пепельницу, — и вообще, прекращай эту ерунду с работой по вечерам. Сколько можно вкалывать?

Герман фыркнул что-то маловнятное, подключил видео и удалился. Мышка смахнула воображаемую пыль с огромного экрана. На журнальном столике обнаружилась недопитая чашка кофе — очень кстати. Тут все свои, а в таких обстоятельствах она не брезглива. Впрочем, отпить удалось от силы два глотка: кофе был не только остывший, но и феноменально крепкий, без пряностей, молока и сахара. Такой Герман варил только сам, лично. Гадость преизрядная, аж скулы свело, зато бодрит!

Запустив в таинственное нутро проигрывателя кассету, Мышь закурила и приготовилась удовлетворять своё любопытство. На экране пошел стандартный отсчёт: три, два, один, а потом…

Это было безумно красиво. Лаконично. Она стояла, отвернувшись к окну, он подошел и обнял её за талию — нежно и настойчиво. Видно, как его горячие ладони ползут вверх, задевая край белой блузки, тонкой и беззащитной.

— Это всё усложнит, — произносит мелодичный голос Главной Героини.

— Ради тебя я готов рискнуть, — лицо крупным планом — тонкие уверенные губы очерчивают слова, на щеке залегла обаятельная ямочка от улыбки, и глаза — пронзительно-синие, и страстные — другого слова не подберёшь. В них глубина и мощь океана, в них обещание нежности, защиты, и избавления от всех забот. В этих глазах сила, древнейшая сила на этой огромной, непостижимой земле — в этих глазах любовь. И жажда. Ненасытная, откровенная, оголённая.

Она поворачивается в его объятьях, пристально смотрит, и дыхание уже становится глубже, порывистей; тогда Йорк наклоняется и целует её. Медленно, сначала осторожно касаясь губами губ, ещё раз, и ещё, исследуя, запоминая, обещая, уговаривая.

И вот, поцелуй уже становится глубже, решительнее, ускоряется темп, но тягучая вязкая патока затягивающей страсти не исчезает, только сгущается.

Кровать была огромной и мягкой, прохладные простыни перекатили матовый блик. И, словно стремясь поймать этот свет, поверх опустилась она — прекрасная, вдохновенная… его длинные пальцы пробегают по её обнаженному животу.

С запозданием на фоне появляется музыка — кассету явно слепили второпях, что называется, для узкого круга — пусть друзья полюбуются.

Невесомые женские пальцы на уверенных плечах. Горячие губы на изящной ключице. Она щекой прижимается к его груди — благоговейно, доверчиво, ласково.

Снова губы — на сей раз его губы, чуть ниже её шеи — многозначительно касаются трогательной ямочки между ключиц.

Мышь смахнула столбик пепла с сигареты — и не попала в пепельницу. Да уж, с ограничением или без, а повстаёт действительно даже у мёртвых.

Фиг бы с ним с противным сиреневым постельным бельём — оператор, умничка, всё поправил, свет выставил так, что любо-дорого. Общий дёшево смотрящийся гламур декорации успешно скрыли загадочные, весьма уместные тени.

Но ведь как трудно было поверить, что так можно обнимать женщину, которую не любишь. Не то, что не любишь — даже не хочешь! Помимо воли Мышь вспомнила другую случайно подсмотренную в темноте телестудии сцену: рваные торопливые движения, жадные глубокие поцелуи… неужели это и есть настоящее? А красота плотской любви существует только в сказках — на плоском экране телевизора?

***

Это вышло случайно. Глупо вышло, если посудить.

В комнату больной Идан больше не забегал, но каждый день передавал приветы через общих знакомых, даже кулёчек дорогущих конфет из фирменной кондитерской: неоправданно дорого, но непозволительно вкусно! Пропажа сердечного друга объяснялась просто: на носу была очередная сессия, и ответственный физик, лишенный, в силу обстоятельств, её внимания, утопил своё одиночество в учёбе.

Даже придя в более-менее вертикальное, прямо- (и ровно-) ходящее состояние, Мышь стыдилась показывать нос. Измотанная хворью, она смотрелась в зеркало и прекрасно понимала, что выглядит, мягко говоря, не ахти.

И она решила сделать Идану сюрприз. Неделю после выздоровления она ходила на занятия чуть ли не украдкой, узкими тёмными коридорами, перемещаясь между аудиториями короткими боязливыми перебежками — не дай бог, наткнётся случайно! По-прежнему принимала далёкие, почти ежедневные "приветы"… а когда, наконец-то, лицо её (при адекватном количестве макияжа) снова обрело здоровый, жизнерадостный вид, Мышь выбрала время и без предупреждения, не позвонив, отправилась к нему домой.

Дверь не была заперта. За Иданом водилась такая дурная привычка — рассеянность будущего современного гения — хлопнула дверь, да и ладно — сквозняк не будет сбивать спиритические концентрации и силовые поля. Неаккуратность в наше время непозволительная, впрочем, он жил в достаточно благонадёжном районе.

Мышь шагнула в знакомую прихожую, перевела дух, сняла красивые, парадно-выходные сапожки.

— Кто здесь? — донёсся из глубин необъятной квартиры настороженный, даже испуганный голос. Разумеется, её возня у двери не могла пройти незамеченной.

— А ты угадай, — весело и игриво предложила Мышь, стягивая лёгкий шарфик и расстёгивая курточку.

Послышалось торопливое бормотание, какая-то бытовая суета. Что-то, кажется упало на пол. И Мышь испугалась, по-настоящему испугалась: вдруг что-то случилось?! Мало ли, откуда человек мог сверзиться от неожиданности. Может, она припёрлась в тот момент, когда он полез на лестницу, чтобы сменить перегоревшую лампочку. Мало ли, что!

Надо было скорее лететь на помощь, но ей не пришлось этого делать.

В почти видимом облаке дурманного марева, в расхристанном халате на голое тело, в коридор ворвался абсолютно обалдевший Идан.

Его нагота Мышьку не смутила. Скорее — взгляд. Затравленный, мечущийся, осоловелый…

— А я думал, ты… — и он замолчал. Беспомощно, бесперспективно.

От него пахло травкой. Разгоряченным, готовым к жизни телом. И приторными женскими духами.

— Ты… — она не нашлась, что сказать.

— Понимаешь, ты… — патетически начал Идан, — ты… такая, хорошая, ну… хорошая! В общем, я…

Впечатляющую своей новизной и убедительностью тираду прервал женский голос, низкий и резкий, донесшийся из спальни:

— Идан! У тебя там всё в порядке?!

Перед глазами у Мышки резко стемнело. Уже не глядя на Идана, не слушая его нелепой исповеди, не желая слышать вообще ничего, Мышь сорвалась с места и побежала.

Она панически, до дрожи, до тошноты, подкатившей к горлу с такой силой, словно изгнанная болезнь только что вернулась, не желала встречаться с обладательницей низкого резкого голоса.

Что он ей скажет? Что вообще теперь можно сказать? Слова не нужны, всё и так как день ясно. Сколько их было? Нет-нет, сколько их бывает регулярно — томных красавиц на экзотическом круглом ложе внутри мистической божественной пирамиды?

Мышь опомнилась, обнаружив себя на автобусной остановке. Опомнилась от того, что её тряс за плечо средних лет полицейский в занятной форменной фуражке. Очевидно, неравнодушные люди успели посчитать, что девушке плохо.

Она сидела на уголке жесткой, холодной скамейки остановочной будки. Босая. С парой заметных ссадин — на левом колене и на правой икре. Куртка расхлябана, взгляд едва сфокусирован.

— Девушка, — вкрадчиво поинтересовался полицейский. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Отрешенно, ещё не до конца придя в себя, Мышь отметила, что служитель закона напряжен, он — ищейка в стойке! Мужчина будто бы даже к ней… принюхивался!

Это стало последней каплей. Мышь решительно встала. Напревать, что босиком. И наплевать, что не соображает, в какой она части города. И на то, что в голове какая-то тухлая каша наплевать тоже. Не надо ей в жизни принюхивающихся полицейских.

— Спасибо, нет, — решительно и совершенно здраво ответила она. Осияла полицейского жесткой, совершенно незнакомой её привычной мимике улыбкой, и двинулась прочь.

Полицейский не стал её удерживать.

***

Тьфу, пропасть. Зря отвлеклась на такую гадость, — мысленно поморщилась Мышь.

Она нашарила пульт, перемотала на начало, снова нажала «Play».

— Это всё усложнит…

Какая она красивая! Гармоничная, изящная, так деликатно переливаются в движении линии её тела. Такой должна быть настоящая женщина!

— Ради тебя я готов рискнуть.

И снова — как танец фламенко — мастерская импровизация, слаженная, естественная. Снова музыка — не вовремя, но какая подходящая — не навязчивая, однако неимоверно точно попадающая в удары сердца, в унисон.

Перемотать ещё раз.

Где-то далеко-далеко, за гранью сознания, в замке повернулся ключ, и в коридоре началась неторопливая возня.

— Кто курит? — удивленно и приветливо.

— Ну а кто у нас может курить, — отозвался Герман, которому явно хотелось — ну просто о-очень хотелось — ещё поработать. Между тем, пришедший заглянул в гостиную:

— О! Ада! — радостно воскликнул он.

— Привет, Крис.

— Привет-привет… а что это у тебя? — он внимательно всмотрелся в скользящие по экрану картинки, сначала непонимающе, потом…

Мышь оглянулась и успела поймать выражение лица: товарищ не настолько поднаторел в искусстве быстрой смены настроений, как звезда местного (пока что чересчур местного, можно даже сказать, камерного) экрана. Поэтому и был застукан за смесью восторга и ехидства. Это мгновенно вернуло её на грешную землю, а Крис между тем, совладал с лицевыми мускулами, и нарочито-небрежно позвал:

— Герман, ты только посмотри, что тут у нашей красавицы!

Ада зашипела, как возмущенная кошка и запустила в шутника пультом, который тот поймал, и, без зазрений совести, снова перемотал плёнку на начало.

Из недр неприкосновенного рабочего кабинета появился Герман, мельком глянул на всю картинку:

— Ну — что? Порнуха и порнуха… — потом перевел взгляд на лицо девушки, и, растеряв раздражение, с сомнением протянул, — или ты…

— Ты в глаза, в глаза посмотри, — подначивал Крис, — дрогнуло сердечко, оттаяла наша замороженная красавица.

— Красавица спящая была, — буркнула смущенная Мышка, — и что вы так уставились? Всё у меня нормально с лицом.

— Тебе зеркало дать? — заботливо поинтересовался Герман, подставив пепельницу под очередной столбик пепла с позабытой сигареты, — у тебя вид такой, будто тебе срочно нужен парень!

— Хочешь, я позвоню, — влез с конструктивным предложением Крис, — сейчас мальчик приедет, а мы пока с Германом… да вот хоть в кино сходим!..

— Ну да, — хмыкнул потенциальный кинолюбитель, — ты ещё сам по старой памяти предложи поработать по специальности…

— Идите вы… оба! — чувствуя, как полыхают щеки, огрызнулась девушка. — В… туда! — закончила она в бессильной ярости от того, что Крис был прав — особенно судя по тому, что Герман его правоту полностью подтверждал.

— Ладно-ладно, — беззлобно капитулировал зачинщик, — тогда пойдёмте выпьем. Хочешь коньяка?

В зале всё спокойно — спектакль-то премьера — никто не знает, что героине, вообще говоря, уже минуту как положено лежать, а герою — исполнять над её телом арию возмездия… и только актёрский состав за кулисами тихо, но верно умирает. Потому что режиссер, которому сорвали результат полугода трудов, стоит у самого-самого краешка кулисы, смотрит на сцену, как на кулачный бой, и тихо так шипит: «Ну! Поймай её, суку, и убей! Поймай, и убей!» Смеешься? А между прочим, хористочку эту весь состав на руках носил потом. Да не потому что премьеру спасла — не спасла она ни фига, по сути — а потому что режиссер голос сорвал, пока за её гибель ратовал. На месяц выволочки для всего состава отменились.