Глава 7

Есть такая традиция: в театре, когда приходишь на работу, чтобы сцена тебя признала — надо в неё вбить гвоздь. Очень логично, согласен. И, как понимаешь, завхозы, и всякие подсобные работники — не в восторге от порчи государственного имущества. Ну, и вот я — первый раз в театре по работе, восторгу, понятно, до ушей и больше, раздобыл гвоздь и пошел за сцену. И мне с этим гвоздём — ну фатально не везло: то молоток не найду, то за сценой уборщица… в общем, к концу месяца я его потерял. И тут однажды — благоволение небес — прихожу раньше всех на репетицию, а на сцене новую декорацию собирали — и там лежит гвоздь. Маленький такой гвоздик. Ну, я его, понятно, схватил, и за сцену! Молотка нет, ничего нет, но гвоздь тонкий, а доски всё-таки не дубовые. Ну, я, как мог, его вручную в пол вкрутил. В общем, очень старался — на треть таки загнал. Каблуком постучал для верности — вроде держится. И тут — вахтёр заходит. С утра злой и трезвый — хоть плачь. «А чего это, юноша, вы делаете?» и очень выразительно на меня смотрит. Я, не будь дурак: «Фламенко репетирую» и станцевал ему фламенко. А он мне так подозрительно: «Ты только гвоздей тут не вбивай, а то знаю я ваше фламинго»…

Героическое сражение Ханса с простудой закончилось сокрушительной победой, правда Мышь никак не могла определиться с мнением — кто победил. Шеф чувствовал себя прекрасно: температура спала и он с удвоенной яростью накинулся на работу. Однако голос возвращаться не спешил и тем самым сводил трудовые усилия доблестного стахановца к упорной молчаливой каторге. Горло Ханса украшал полосатый шерстяной шарф, который изумительно сочетался с летними шортами и лёгкими туфлями из тонкой кожи.

С госпожой Штольман Ханс изъяснялся жестами, для деловых партнеров Мышь служила переводчиком. За такими переговорами их и застал однажды утром Йорк.

— Мы могли бы предложить вам специальную десятипроцентную скидку, если вы увеличите заказ всего на пять коробок в неделю, — с вежливой, блестящей, как маслина, улыбкой, вещал поставщик, перебирая тонкими длинными пальцами, как будто мечтал кого-то поскрести когтями.

Ханс нахмурился, качнул головой, развёл руками, потом и сам пошевелил пальцами, отчасти разминая ноющие от такого зрелища костяшки, а заодно показывая число "два".

— Спасибо, но нам не нужна специальная скидка, и мы не собираемся увеличивать объём заказа, потому что через две недели труппа выезжает на съёмки в Грецию, и мы будем работать с местными поставщиками.

Йорк, два раза тихонько стукнув пальцем по прозрачному стеклу (может быть и позывной, может — и случайная незначительная помеха) прислонился к окошку на двери и довольно беспорядочно изобразил сурдоперевод. Мышь заметила, и грозно сдвинула брови, пытаясь не рассмеяться, и не отвлечься от хода переговоров. Пародировал актёр, как всегда, смешно — профессиональный навык, стоит полагать. Никакое комедийное шоу рядом не стояло — особенно, если ты участница событий!

— Но как нашему постоянному клиенту, и надеясь на дальнейшее успешное сотрудничество, мы хотели бы сделать подарок от компании вам лично, — витийствовал, скержеща пальцами по столешнице, поставщик, — примите, и используйте с удовольствием незаменимый в такую погоду универсальный охладитель напитков!

Он жестом ловкого фокусника, извлекающего из цилиндра слона, достал из небытия (под столом, что ли прятал? А где тогда он ноги держал — свернул, как йог?!) здоровенную, обмотанную защитной плёнкой картонную коробку.

У Ханса, который холодного пива на ближайшее лето напился с лихвой, глаза налились кровью, а костяшки непроизвольно сжавшихся в кулак пальцев побелели — мысленно он явно уже кого-то задушил. Осталось только проконтролировать, чтобы мысленный порыв не претворился в реальный. За стеной Йорк изобразил разухабистый шутовской поклон.

— Мы очень признательны, и в свою очередь будем всегда рады продолжить сотрудничество — перевела Мышь, искренне надеясь, что получилась любезная улыбка, а не циничный ядовитый оскал, и тем более не гримаса загоняемого обратно в разрывающиеся лёгкие смеха.

Собеседники раскланялись и наконец-то пожали руки, попутно чуть не переломав друг другу пальцы. Дальше Мышкино посредничество не требовалось, а потому она тоже встала и попрощалась, намереваясь вернуться к собственным, ещё даже не начатым делам. Но внезапно Ханс поймал её за рукав.

«Пойдём курить?» — зажигалка в руках и вопросительный взгляд в сторону двери.

— Я тебе покурю! — зло процедила девушка, отобрала зажигалку, и опустила к себе в карман. Затем из рюкзака достала серебристо-зеленый пакет, — а вот лекарство всё-таки выпей, как раз пора, — и, отвечая на вопросительный взгляд в сторону коробки с универсальным охладителем (мол, а с этой-то фигнёй что прикажешь делать?!"), — не знаю! Подари Штольман, может, поостынет.

Ханс болезненно скривился — не то хотел рассмеяться, но стало больно, не то вспомнил о ежедневной каторге общения с начальницей. Потом безнадёжно махнул рукой, одновременно сгребая у Мышки пакет, ссутутлился, и поплёлся куда-то в сторону ближайшего санузла.

— Браво, — неторопливо, с оттяжкой хлопая в ладоши, сообщил Йорк, когда шеф скорбно отправился выполнять медицинские процедуры.

— Ты не мог бы в другой раз сцеживать юмористический талант не на кого-нибудь, кому и так паршиво?! — возмутилась она, — хочешь, я попрошу Ханса организовать тебе выступление в камеди-шоу?

— Думаешь, с этого можно заработать? — фыркнул тот, однако в глазах блеснул огонёк заинтересованности.

— Все доходы на благотворительность, — злорадно закончила Мышь. Йорк поморщился, но тут же снова ожил, в предвкушении очередной остроты.

— Кстати, о благотворительности. Надеюсь, они не забывают доплачивать тебе полставки за работу переводчика? — Ему доставляло неизмеримое удовольствие вот так пикироваться с ней; перешучиваться о пустяках можно было бесконечно, хоть всю жизнь.

— Кончай издеваться! — вспылила девушка. — Думаешь, легко в подобных условиях общаться с людьми, да ещё так, чтобы шеф не выглядел идиотом?!

— Какая трогательная забота. — Йорк восхищённо и озабоченно цокнул языком, и тут же внёс конструктивное предложение. — Давай уволим шефа!

— Иди ты… потому что тогда идиоткой буду выглядеть я.

— О! — обрадовался Йорк, — вот это здоровый прагматизм! Одобряю.

— Спасибо, — фыркнула Мышь, давая понять, сколь высоко она ценит августейшее одобрение суперзвезды.

— «Спасибо» я ожидал за давешний подарок, — нагло объявил Йорк.

Мышка невольно вздрогнула. Даже одно воспоминание о вчерашнем видео заставило её поёжиться от пробежавших по хребту мурашек.

Изящные движения, звук близкого дыхания (как будто сама слышишь, ласковые сильные руки, гладкая, нежная кожа… она смотрела. И ещё раз, и ещё пятьдесят, не обращая внимания на едкие комментарии приятелей, это было не важно, слишком сильным оказалось очарование момента. И вот теперь достаточно сделать вдох, руку протянуть, и коснёшься героя её вчерашнего вечера… Она с трудом совладала с мимикой. Мысленно отвесив себе любимой пару пощёчин, Мышка вспомнила, что перед ней, вообще-то, не романтический герой, а изрядная головная боль для всего личного состава, избалованный сверх меры мальчишка. Надо было ответить так, чтобы сбить с него спесь, и она сказала:

— За эту дивную порнуху? Спасибо. Мои мальчики оценили, — проникновенно сообщала девушка.

— Твои мальчики? А у тебя их много? — брови актёра многозначительно приподнялись.

Мышь чуть не прыснула, настолько точно Йорк изобразил изумление какого-нибудь мультяшного героя! Например бурундучка из спасательной службы, иди как их там?..

— Двое, — с трудом сохраняя серьёзность, покивала она.

Йорк замешкался с ответом. Очевидно, версия о том, что у Мышки есть друг — ему дикой не казалась. Но вот что их может быть больше, чем один… Это он, Йорк, суперзвезда, и ему всё можно. Ему по имиджу, по должности, вроде как положено. Но Мышка… Что-то тут не сходилось, два любовника — допустим, один побогаче, другой — поинтереснее, это ну уж совсем не в её стиле. Значит, что-то здесь не чисто.

Актёр уселся на угол стола, и наклонился, пристально заглядывая девушке в глаза. Синий, колкий, пронзительный взгляд. На секунду Мышь вспомнила этот же взгляд в кино, только на экране он таил страсть, жажду и обещание, а сейчас… Между лопатками снова неощутимой дрожью прыснули едва заметные электрические искры. Мышь захотела передернуть плечами, чтобы прогнать наваждение, и внезапно осознала, что стоит перед Йорком уже минуту, и не шевелится, загипнотизированная, завороженная этим взглядом, запахом кожи и дорогого, снобского парфюма… но тут низкий, слегка ироничный голос вывел её из ступора:

— Значит, говоришь, тебе не понравилось?

— Ну что ты, — она поспешно вскинула голову и принялась рассматривать офисную люстру, Люстра слегка покачивалась в такт неровному дыханию девушки. — Было очень мило.

— Жаль, — совершенно без сожаления протянул он, — ну, тогда позволь удивить тебя чем-нибудь ещё.

И он медленно, медленно наклонился, легко, как будто бабочка коснулась крылом, придержал её подбородок; Мышь совершенно растерялась, ноздри затрепетали от тонкого запаха его одеколона. Было так странно наблюдать лицо с картинки на расстоянии нескольких сантиметров — опыт, не доступный большинству из тех, кого он интересует, а потом…

— Ап! — внезапный щелчок пальцами в непосредственной близости от носа вывел её из ступора, Мышь ошалело сморгнула и, отступив назад, сфокусировала взгляд на Йорке, пытаясь поймать за хвост одну из вертевшихся ужами версий на тему «что это было».

Последние слова она произнесла, оказывается, вслух, потому что Йорк расплылся в довольной усмешке, и жестом профессионального фокусника извлёк у неё из-за уха ранее конфискованную девушкой у шефа зажигалку.

— Это не ваше?

Мышь нервно хихикнула:

— Прежде чем стать звездой экрана, ты подвизался по кабакам, демонстрируя дешевые фокусы? Или просто был скромным рыночным карманником?

— Ничего себе, — обиделся Йорк, — да ты хоть знаешь, как это трудно без постоянных тренировок?

— Ну, хоть что-то тебе не удаётся с первого раза, — буркнула она под нос, но фокусник расслышал.

— Между прочим, всё получилось!

Мышь покивала. В своё время, ещё в колледже, но уже после "увлечения пирамидами", ей случилось за компанию с не самой умной подружкой забрести на ярмарку. Официально она носила гордое звание воскресной, на самом же деле была попросту цыганской. Подруге срочно потребовалось погадать у очаровавшей её точностью прогнозов гадалки. Мышь пошла просто так, чтобы развеяться и поглазеть на мир.

В разбитую палатку (едва ли не шатёр) прославленной гадалки она постесанялась даже заглядывать, осталась ждать подругу на выходе. За что и поплатилась. За отпущенные подруге полчаса времени, Мышь дважды пытались снять, и раз пять подходили с вопросом, не она ли принесла свежий хлеб. Она каждый раз кивала в сторону кондитерской, находившейся за углом — даже сюда долетал аппетитный сдобный запах. Что любопытных интересуют не багеты и булки, а другие… вещества, до Мышки дошло несколько позже. Что и говорить, рекламу кондитерской она сделала — лучше не придумаешь!

А напротив шатра и чуть в стороне от всех стоял прилавок "напёрсточника". Даже в самом раннем детстве родители предупреждали её строго-настрого — шагу близко не ступать к этим жуликам. Теперь Мышь могла позволить себе запретное. Нет, не поиграть, игра её не интересовала — а просто подойти и вволю поглазеть.

Смуглый, явно с примесью испанской или итальянской крови, седой на висках напёрсточник заметил её, и как-то сразу решил не записывать в клиенты. По-приятельски кивнул, и вернулся к своим невзрачным стаканчикам.

— Кручу-верчу, запутать хочу! — Руки его двигались плавно и как будто небрежновлево-вправо, чуть выше и опять у самой столешницы. — За хорошее зрение, золотой — премия! — Вдруг танец прервался, тонкие руки — кисти пианиста или хирурга — одобрительно и выжидающе обратились к игравшему с ним пожилому интеллигенту. Мышь наобум загадала левый, ближний к себе стаканчик. Засмотревшись на руки, за стаканчиками она не следила, и даже не видела, под какой изначально клали мячик. Игравший мужчина указал на крайний справа.

Напёрсточник сначала мнимо-недоверчиво поднял правый стаканчик, потом разочарованно развёл руками, и опрокинул два остальных. Мышь не угадала тоже. Тяжёленький красный шарик обнаружился прямо посередине между пустыми жестянками. Всё тем же лаконичным жестом мошенник сгрёб со столика поставленные растяпой-игроком деньги, тот чертыхнулся, и заторопился прочь, очевидно воображая, какой нагоняй устроит ему дома жена.

Мышь удивлённо сморгнула: шарика на столе как не бывало. Может, он смахнул его вместе с монетами и измятыми купюрами? Да нет, монетки он убрал, а шарик так и лежал себе меж опрокинутых стаканчиков — крупный, заметный, видный — ещё секунду назад.

И тут — пожилой напёрсточник поманил её пальцем. Прищуренные глаза у него были хитрющие. Настолько, что Мышь испугалась и отпрянула, размышляя, не дать ли дёру. Однако бросать подругу, которую поглотили недра гадалкиного шатра, тоже не хотелось. Может, рвануть туда, внутрь? К гадалке ей почему-то тоже тошнотворно не хотелось.

Между тем напёрсточник повторил приглашение, на этот раз довольно приветливо кивнув. Мышь пожала плечами: ну не съест же он её, в самом деле? И, понимая, что делает глупость, шагнула навстречу низкому столику и сидящему за ним мужчине. Она не будет играть. Скажет, что у неё с собой ни копейки денег, вот и всё.

Однако, мужчина и не думал даже приглашать её за игорный стол. Увидев, как она приближается, он уставился куда-то в сторону линии горизонта, будто обознался, и ошибка эта оказалась ему неприятна. Мышь обиделась, и собралась было пройти мимо, сделать круг по площади и вернуться к месту встречи у шатра, но тут ладони её коснулось что-то сухое и очень горячее. Это напёрсточник легонько тронул её за руку.

Мышь хотела возмутиться. Вскрикнуть, поднять шум… Но не успела — ловкач оказался проворнее.

— Девушка, — вкрадчиво поинтересовался он, — а вот, в нагрудном кармане, это у вас — что?

Повинуясь почти искреннему изумлению в голосе мужчины, девушка воззрилась на карман собственной курточки, и правда как-то подозрительно оттопыренный. Дрожащими пальцами расстегнула тугую пуговицу — та подалась не сразу, пальцы были неловкие.

— Откуда?.. — начала она, когда в ладонь скатился густо-красный шарик, который минуту назад порхал из стаканчика в стаканчик. Шарик оказался довольно тяжелым и матовым на ощупь. — Вот это да! Как же он там… как же вы его…

Фокусник рассмеялся, кажется, польщённый её неподдельным изумлением.

Когда подруга вышла из шатра гадалки, осенённая мудростью и окрылённая открывшимися перспективами грядущего, то обомлела и даже как-то слегка обиделась. Мышка, скромная и, прямо сказать, не самая общительная среди их приятелей, томно подперев плечом фонарный столб, запросто болтала с каким-то уличным факиром…

***

— Ну, ладно, — великодушно согласилась Мышь, — однако, у каждого фокуса должен быть апофеоз, иначе трюк не закончен. Неким таинственным образом монетка должна оказаться в кармане отдавшего, ты не находишь?

Йорк задумчиво покрутил в пальцах зажигалку.

— Так уж и быть, — царственным тоном сообщил он, — будет тебе апофеоз. А ты мне за это будешь должна… совместный ужин.

— Ещё чего! — откровенно возмутилась Мышь, от души пораженная нелепостью подобного предположения.

— Так не честно. Я тут из кожи вон лезу, чтобы тебя развлечь, а ты вертишь носом, как ребенок, которого пытаются накормить рыбьим жиром! — Это было до того похоже на одну из её собственных отповедей, что девушке пришлось сморгнуть, прогоняя странное ощущение будто её отчитало отражение в зеркале.

— Да ладно тебе, — Мышь рассмеялась, чтобы отвлечься, в очередной раз представив себе Йорка лет четырёх в слюнявчике, — Ханса ты всё равно не надуришь, — а про себя добавила, что вряд ли шеф, как романтичная девушка, поведётся на гипнотическую силу его взгляда.

— Ха! Спорим, — нахально заявил Йорк.

— На что? — загорелась Мышь.

— Если я впарю твоему ненаглядному зажигалку за две минуты, и так, что он не заметит — ты идёшь со мной в ресторан. А если нет — с меня причитается пропуск в самый модный, элитарный и закрытый клуб. Ну как?

— Ерунда получается: вне зависимости от исхода спора я с тобой куда-нибудь иду. Ты не считаешь, что это не честно?

— Ладно, тогда давай на желание, — легко капитулировал тот, — одно твоё слово, и я ещё раз умою Ингу в фонтане. Годится?

Мышь помедлила. Желание у неё имелось. Правда вредная Штольман вряд ли пошла бы на встречу, разрешив ей внеплановый выходной во время выездных съёмок — разве что её попросит Йорк. С другой стороны, ещё вопрос, что может загадать в случае выигрыша бесподобный герр актёр… но времени на размышления уже не было.

— Давай, — она хлопнула по раскрытой узкой ладони, мстительно постаравшись посильнее припечатать пальцы, — две минуты, время пошло.

Йорк просиял. Зажав зажигалку в кулаке, он пулей вылетел из кабинета. Мышь посмотрела на часы.

Подождав для верности минуты три, она отправилась на поиски начальника. Он обнаружился в просторной корпоративной кухне, и был занят исключительно важным делом: преодолевая отвращение, он тщился проглотить оставшееся на дне кружки лекарство.

— Что, такая гадость? — сочувственно спросила она.

— Да не то чтобы. Мятное. Но вот осадок, — еле слышно пожаловался тот, и направился к раковине, очевидно, чтобы вылить последнюю порцию пользы.

— Э, нет, — запротестовала Мышь, — допей до дна. А потом, можешь смело покурить, ты это честно заслужил.

Ханс хмыкнул, залпом допил белесый тёплый кисель, гадливо скривился и, подхватив Мышь под локоть, рванул к ближайшей лестнице, где стояла пепельница.

Еще на ходу Мышь распотрошила пачку и достала тонкую сигарету, демонстративно пошарила в карманах… ничего не подозревающий Ханс автоматически сунул руку в собственный карман, и извлёк зажигалку — тот самый предмет спора, монетку, вернувшуюся к обладателю. Мышка недоверчиво воззрилась на огонёк, удостоверилась в подлинности, и закурила. Высунувшийся на лестничную клетку Йорк ничего не сказал: победоносно подвигал бровями и исчез прежде, чем менеджер придумала достаточно ядовитую реплику. Вечер обещал быть долгим.

Ровно без четверти шесть, когда она уже всерьёз начала надеяться, что легкомысленный актёр забыл об утреннем пари, и нудный ужин, где придётся вспоминать, какая по счёту вилка — для салата — откладывается на неопределенное время, в кабинет поскреблась безукоризненная секретарша и сообщила, что машина ждёт внизу. Мстительно просидев над бумагами ещё минут десять, но даже не пытаясь вникнуть в суть написанного, Мышь застегнула спортивную куртку неподражаемого болотного цвета, и отправилась вниз. Как по заказу, карманы у курточки были слегка оттянуты, а правый манжет изрядно затёрся. Ну что же, герр Энберг, вы хотели экзотического общества простых смертных? Будет вам экзотика!

Возле парадного входа блестел лаковыми боками лимузин. Смутно знакомый водитель (кажется, Мышь сама его нанимала перед началом съёмок) безукоризненно невозмутимо открыл перед ней дверцу.

— Вы соответствуете своим квалификациям, — пробормотала менеджер.

— Благодарю, — вежливо улыбнулся тот. Мышь села в машину.

Салон был отделан в духе "кошмар прагматика". Тонкая светлая кожа обшивки изумительно сочеталась с розоватой древесиной панелей и густо-бордовым материалом, затянувшим потолок. На полу — естественно — ковёр (ладно, коврик, но шагать по нему не первой свежести кроссовками всё равно было чудовищным кощунством).

— Нравится? — заботливо спросил развалившийся на белом сидении Йорк. На нём был тёмно-серый костюм, галстук-бабочка и розовая (ну что за кошмарная мода!) рубашка.

— Вообще-то не очень, — как только машина тронулась с места, Мышь потеряла равновесие и рухнула на такое же сидение, — всё время боюсь что-нибудь испачкать.

Йорк извлёк из какого-то шкафчика запотевшую тёмную бутылку, и девушка испугалась, что сейчас этот выпендрёжник прольёт вино на обивку нарочно.

— Будешь шампанское? — как ни в чём не бывало, предложил тот.

— Терпеть не могу шампанское, — с чувством ответила она.

— Ну, как хочешь, — он убрал бутылку обратно, — я просто хотел сделать всё, как полагается, по правилам: лимузин, шампанское…

— Оставь это девушкам — они оценят, — совершенно искренне посоветовала Мышь.

— Да ну их, — махнул рукой актёр, — давай лучше поболтаем.

Как и ожидалось, ресторан оправдывал самые худшие страхи девушки, ибо число бокалов, тарелок, блюдечек и столовых приборов выходило за все мыслимые рамки.

Справа, на небольшом возвышении, в окружении белых орхидей стоял золотистый рояль; клавиши цвета слоновой кости послушно кланялись под пальцами молодого пианиста, который выводил сложную мелодию, ощущая и продумывая каждый звук. Кисти его то замирали, будто в задумчивости, словно музыкант забыл партитуру, то вдруг срывались в лихорадочный вихрь, танец без начала и конца — и всё это негромко, прочувствованно, без нажима, чтоб не дай боже, не отвлечь гостей от приятных минут драгоценного отдыха.

— Сейчас меня отсюда выставят за неподобающий внешний вид, — не потрудившись понизить голос, мстительно сообщила Мышь.

— И через неделю этот кабак закроют за неуважение к мировой знаменитости, — так же, в голос, объявил Йорк, — ни одна бульварная газетёнка не промолчит.

— Это ты, что ли, мировая знаменитость? — фыркнула Мышь.

— А что? — расправил плечи её спутник, уже готовясь аргументировать.

Их увлекательную перепалку прервал подоспевший пожилой официант, старательно заглядывающий в глаза, только чтоб не пялиться на несуразную пару, а точнее на несуразную девушку. Кажется, дедушка с большим трудом подавил нервный тик. Их проводили к столику, Мышь недоверчиво посчитала бокалы — их было семь.

— Что будешь пить? Если не шампанское — то что?

— Выбери сам, — устало махнула она рукой, предвкушая войну со столовым серебром.

Ужин проходил в атмосфере светской непринужденности: герр Энберг умудрился нахамить всем, кто попадал в область его пагубного внимания — официанту и сомелье (в результате им принесли по тяжеленной кружке пива, чему Мышь обрадовалась несказанно), местному менеджеру, который подошел поприветствовать почётного гостя и осведомиться, всем ли довольны клиенты (нет, не всем! Уберите отсюда этот мерзкий веник… ах, это икебана, составленная приглашенным дизайнером? Всё равно уберите!), а так же молодой, фантастически красивой паре.

Последний эпизод стал для Мышки решающим: мимо их столика, в сопровождении почтительного официанта прошествовал высокий мужчина (в казавшейся вполне приличной голубой рубашке) с ещё более высокой девушкой с огненно-рыжими волосами, которые ниспадали на плечи столь нарочито-небрежно, что наводили на мысль о личном стилисте. Молодая дама держалась с отстраненным высокомерием афганской борзой на выставке облезлых болонок — пока не увидела Йорка и его спутницу.

Обаятельная улыбка, в которой девица расплылась при виде старого знакомого, перестала выглядеть натурально. Жестом отпустив своего спутника с официантом, она наклонилась, приветливо чмокнув Йорка в щёку, при этом каскад волос создал великолепное прикрытие для короткой беседы.

— Энберг, это что такое?

Под «этим», сомнений быть не могло, понималась Мышка.

— А это? — невозмутимо парировал Йорк, кивая на мужчину в голубой рубашке.

— Мой коллега, — с плохо скрываемым превосходством сообщила рыжуля, — демонстрирует одежду для JK. Тебя могу тоже им рекомендовать… по старой дружбе. Если, конечно, ты потянешь серьёзную работу.

— Ты лучше каблуки сними, — озабоченно поцокал языком актёр, — не позорь мальчика — ему, между прочим, в этих балетках неудобно!

"Балетками" Йорк обозвал танцевальные туфли, которые и вправду увеличивали рост обладателя сантиметров на пять. Девушка тряхнула волосами и отправилась к своему кавалеру, а Мышь, вдумчиво потреблявшая уже вторую кружку пива, наконец-то дала себе волю и захихикала, от чего пивная пена полетела в стороны.

— Ты можешь объяснить мне, зачем ты это делаешь?

— Могу, — он пальцем смахнул облачко пены, прикорнувшее у неё на кончике носа, — я развлекаюсь.

— Зачем ты притащил меня сюда? — в компании с пивом и богатой культурной программой строгий тон давался с большим трудом.

— Как это зачем? Ведь должен я когда-то отдыхать? А все знают, что отдыхать надо с друзьями.

— Хорошо. А зачем ты бедную девушку так умыл? — Мышь всё ещё подхихикивала.

— Исполняю твоё желание, — с убийственной серьёзностью откликнулся Йорк.

— Я тебя об этом не просила! — вот теперь уж ей стало не до смеха. Неужели он думает, что ей приятно может быть чужое унижение? Или неприкрытое хамство? Нет, эта рыжая, конечно, тот ещё фрукт, но можно ведь было как-то поделикатнее.

— А я сам догадался, — ухмыльнулся Йорк. — Они высокомерны и тщеславны? Плюнь им на головы — ты королева!

Мышь, которую давно не задевали бредни знаменитостей, к коим она по роду работы относилась, как к ребяческой блажи, даже слегка протрезвела:

— Знаешь, что? В другой раз зови на отдых Ингу. Мне не нравится унижать людей. И вообще, я ухожу.

Она отложила салфетку, в край которой успела судорожно вцепиться, оперлась пальцами о столешницу, и вознамерилась уже подняться из-за стола, неизбежно привлекая всеобщее внимание и лишив собеседника возможности любого резкого манёвра…

Йорк молниеносно подхватился со стула, успев удержать её плечи прежде, чем она встанет. Замерев над ней, он заглянул ей в глаза, и поразился: девушка чуть не плакала, хоть впору было либо возликовать от справедливости возмездия, либо залепить ему пощёчину, раз уж так не нравится находиться в обществе развязного хама. По крайней мере, все знакомые ему женщины выбрали бы один из этих вариантов. Но эта девушка — молчала, отводя взгляд, чтобы он не заметил, как кипят подступившие злые бессильные слёзы.

— Мышь, ну прости меня, пожалуйста, если что не так, — по наитию, взмолился он как ребенок, нашкодивший и привыкший к всепрощению. — Ну останься! Я буду хорошим, правда!

Что-то случилось — минутное помутнение рассудка, или вдохновение, навеянное алкоголем — она не успела ничего сказать: Йорк наклонился и поцеловал её. Трепетно, даже благоговейно — поцелуй для детской сказки — первый, и он же единственный, в котором надо сказать всё самое важное, от души.

Час назад Мышь отвесила бы ему пощёчину, да такую, что можно было бы привлекать к суду за дебош. Но сейчас всё казалось правильным, волшебным, гармоничным: она — королева всех этих безмозглых крутильщиц задницами на трёхдюймовых каблуках и их холёных почитателей в танцевальных туфлях. В растянутой кофте, в потёртых джинсах, в дешевых кроссовках — она королева, и у неё есть Прекрасный Принц, который её целует. А как же иначе? Целует, закрыв глаза, опушенные длинными тёмными ресницами; ласково согревает губами её губы, лёгкими ладонями скользит по плечам, задевает пальцами туго заплетенные косички…

— Пойдём отсюда, — прошептал Йорк, нашарил в кармане и бросил на стол пару крупных купюр, — пойдём.

Они удалились в обнимку, под ошалелое молчание публики и даже музыкант за золотистым роялем играл, кажется, тише, забывая кланяться клавишам в ответ на звук. Пиво в кружках осталось недопитым. Официант чуть не споткнулся, неся на покрытом белоснежной скатертью подносе горячее…

Они были на набережной, где молодежь катается на скейтах, и какая-то веселая компания в чёрных куртках и звенящих цепях запускала петарды, и болтали о всякой ерунде. А потом целовались у кованого парапета. Потом пили пиво в дешевом баре на углу, у входа в который лимузин казался неудачной шуткой, и Мышке пришлось расплачиваться, потому что там не принимали кредитки.

Потом Йорк снял пиджак и сорвал с шеи бабочку, скомкал, бросил в машину и послал шофёра в задницу. И куда-то ещё — Мышь не слышала, ей было весело.

Они целовались в такси и, кажется, в самом центре города, бросив в подсвеченный фонтан монетку и одну из Мышкиных серёжек — на память, и в холле шикарного отеля возле лаковой стойки ресепшена.

В номере они сразу погасили свет. Кровать была огромная, с атласными простынями, на которых так приятно по-кошачьи растянуться во весь рост.

В первую секунду Мышь растерялась. Видимо, надо было говорить, как-то… описать своё странное ощущение от всего происходящего. Сказать хоть что-то. И Мышь — сказала:

— Терпеть не могу мужчин, которые в состоянии напялить на себя розовую рубашку.

Йорк не обиделся и не удивился.

— Да? — отстранённо, почти равнодушно переспросил он, двумя пальцами правой руки поддёргивая вверх левый рукав. — Так сейчас модно. Я думал, тебе понравится.

— Не нравится.

— Это прекрасно. Ты даже представить себе не можешь, как это здорово. Иди сюда.

Она подошла. Несколько томительно долгих секунд стояла рядом, не поднимая глаз. А потом доверчиво прижалась, спрятав лицо. Йорк заключил её в объятья. Сильные руки обхватили её и замерли, сохраняя это мгновение, запоминая его навечно. Но вот эти руки пришли в движение, проводя по её спине и плечам, сминая байковую курточку.

Мышь сама не успела заметить, как подчинилась завораживающему ритму — она неуверенно гладила плечи, предплечья, снова плечи и грудь, ощущая сквозь гладкую, прохладную на ощупь ткань рубашки, как бьётся его сердце.

— Сними, — неразборчивый шепот; он не торопясь расплетал её взъерошенные косички, — да сними же её, наконец! — он сам положил её ладошку на ворот, и пока она искала пальцами пуговицы, рванул ткань в сторону.

Верхние пуговки уцелели, выскочив из петель, остальные поскакали куда-то в темноту и бархатную мягкость ковра. Её кофта с оттянутыми карманами полетела следом. Там, в бархатной темноте, мир просто не существовал. Они двое — вот и всё, что осталось сейчас на свете.

Сквозь хлопок рубашки Йорк ощущал тепло её тела. Она была удивительно домашней: ни толики наигранной страсти, но доверие и неуверенность, а вместе с ней — тонкая веселость, запас хорошего настроения, благословение…

— Иди ко мне, — позвал Йорк, и голос сбился. — Что ты любишь? Я терпеть не могу импровизировать.

— А придётся, — она ласково потёрлась щекой об его руку, ласковый котёнок. И кто только додумался назвать её «мышкой»?!

— Почему? Ну, скажи мне, — губы его щекотали её шею там, где волосы переходят в беззащитный мягкий пушок.

— Считай, что я не помню, — Мышь и правда затруднилась бы объяснить, что она слишком не искушена в любовных играх, чтобы любить или не любить что-то конкретное. Ведь всё зависит от того, кто с тобой рядом? Но сейчас она не испытала даже тени смущения.

У него вырвался стон — между нетерпением и смехом. Но он почему-то знал, что она не обидится, если он будет смеяться.

— Тогда — экспериментальным путём, — он нашел губами бьющуюся на шее жилку, осторожно провёл языком, нежно задел зубами… Теперь смеялась она — мелодично, как серебристый колокольчик:

— Граф Дракула?

— Да! Тебе не убежать от меня, — и он впился в её тонкую шею медлительным, жадным поцелуем.

Она запустила руки под расстегнутую рубашку. Казалось, он весь состоит из гладко перекатывающихся мышц — необычно, но не неприятно. И было интересно исследовать его тело, смотреть как полуулыбками или секундным сжатием губ он откликается на каждое прикосновение; слышать, как сбивается дыхание, чувствовать, как учащается сердечный ритм.

Он стянул с неё футболку, намеренно не до конца, и пока она беспомощно выпутывала руки, поцеловал ямочку между ключиц и, согревая кожу дыханием, двинулся ниже.

Это вам не фотомодель с накачанной силиконом во все места фигурой. Настоящее, чуть худоватое, но абсолютно живое существо в объятьях. Бесподобное, почти забытое, изумительно острое удовольствие от искренности всего происходящего.

Она так чутко отвечала на его прикосновения! Выпутавшись наконец из футболки, она немедленно запустила руку в его волосы, и жест вдруг показался властным, особенно если учесть что вторя рука недвусмысленно дёрнула ремень его брюк.

Он провёл ладонями по её затянутым в плотные джинсы бёдрам и выше — в этом была какая-то щемящая, подростковая романтика. А потом он стянул с неё эти джинсы, с трудом поборов желание вырвать молнию с потрохами, и окончательно потерял голову.

Откинувшись на спину, он усадил её сверху, любуясь силуэтом, умиляясь неловкости, восторгаясь искренностью. Жаль, нет зеркала на потолке; а впрочем, вовсе не жаль. Оно было бы фальшиво, слишком пошло для этой минуты. Неужели она всё ещё смущается? Очаровательная глупость — ведь они только что друг друга раздели…

Но теперь настал момент, когда просто близости оказалось мало. Йорк уронил её обратно на кровать, обнимая, прижимаясь всем телом. Так было правильно, так было нужно.

Поцелуи его стали требовательнее, он почти не выпускал её, разве что для коротких рваных вдохов. Поцелуи в шею заставляли её выгибаться вверх, вызывающе, безумно эротично.

Йорк коснулся губами нежной кожи за ухом… девушка не сдержалась, выдохнула со стоном. Тогда он прижал губами мочку, украшенную крохотной колючей серёжкой, долго, сильно, почти болезненно… и потом отпустил. И прижал снова. Эта игра могла длиться бесконечно.

Он пробежал пальцами по её груди, задел мгновенно напрягшийся сосок. И вдруг пальцы его показались ему слишком грубыми, слишком шершавыми, чтобы касаться такой тонкой, нежной кожи. Может быть, он забыл, что на свете бывают такие девушки? Нежные, трепетные, настоящие? А может, он никогда этого и не знал?

В эту секунду пальцы Мышки нежно скользнули по его руке — от плеча вниз, и вверх, по напрягшимся мышцам. Он понял намёк, и перестал беспокоиться о пустяках. Нежными движениями он ласкал её грудь, потом отстранялся, шутливо дул на разгоряченную плоть, и кожа девушки мгновенно покрывалась мурашками. Он сцеловывал их по одной, губами отогревая, обещая, умоляя…

Она подчинялась легко, раскрепощенно, без вычурной наигранной страсти… впрочем, подчинялась ли? Трепещущая под его касаниями девушка скорее угадывала его малейшие побуждения. Она сама прижималась теснее, когда этого хотелось. Сама чуть отстранялась, давая ему простор для действий. Сама игриво провела ладошкой по его мгновенно подтянувшемуся, как у хищника перед броском, животу, и вниз, вниз, туда где было уже нестерпимо, мучительно горячо.

Отведённое в сторону колено, тонкие пальцы, вцепившиеся в мускулистые предплечья — почти отчаянно. Напряжение в первую секунду, блаженная расслабленность, и сразу за ней — завораживающий, всё нарастающий ритм. Сильно и глубоко. Затем быстрее, судорожнее. И снова мучительно долгая пауза, в которой только рваное дыхание, без слов, без недомолвок. И снова…

Где-то на другом конце обитаемой Вселенной, за зашторенными бархатом окнами, рассвет холодил восточный горизонт.

Она забывала перехватывать дыхание между поцелуями. На улице ветер самозабвенно гонял по проезжей части обрывки вчерашних газет, но Йорк не помнил, что на свете бывает ветер.

Девушка в его объятиях была проще и сложнее всего мира. Её пальцы с оттяжкой провели по его спине, и он выгнулся навстречу, пропуская по телу мучительно сладкую судорогу. Он закрыл глаза, и в душе звучал детский восторженно-радостный смех. Он хотел об этом сказать, но не знал слов. А потом её ответный тёплый, едва слышимый стон с головой накрыл его мягким одеялом. Больше он ничего не соображал, не помнил и не понимал. И не хотел понимать и помнить.

В разреженной предутренней темноте она лежала, приподнявшись на локте и смотрела на спящего Йорка. Было легко и спокойно: ни сомнений, ни лишних мыслей, только счастливая опустошенность. Всё правильно, всё здорово, просто и свободно.

Лежавший рядом парень казался безмятежным и беззащитным. Сейчас, без масок, без постоянной смены образов, он выглядел моложе, чем обычно. Двадцать два года — уже не подросток, ещё не мужчина…

Когда она проснулась, Йорка рядом не было.

…а вечером того дня у меня было свидание. Трогательная девочка, бесталанная совершенно, и романтичная соответственно. Обнялись мы с ней в закуточке, болтаем какую-то ерунду; там кулиса сложенная лежала, ну, я помог девушке сесть… а там темно было — она промахнулась. И своей прекрасной попой… что ты смеешься?! Между прочим, там не до смеха было! — своей прекрасной попой прямо на мой давешний гвоздь. Все в панике, джинсы порвали, кровь течёт, она плачет, я не знаю, куда бежать — за врачом, или за пассатижами — выдрать из пола этот злосчастный гвоздь, чтобы ни дай бог никто не догадался. И тут идёт мимо вахтёр. Уже пьяный, а потому добрый до чрезмерности. «Вот, — говорит, — предупреждал же ж я тебя, — не вбивай гвоздей, не вбивай…» И ушел. Моя красавица даже плакать перестала. Смотрю — на лице осознание нарисовалось… в общем, накрылся мой роман… чем такие вещи накрываются? Ну, медным тазом скажем, для приличия. Ещё и фонарь под глазом мне поставила. Откуда только силы взялись?