Глава 8

А я тоже, между прочим, не ангел. Ставили мы Гоцци «Король Олень», а я — нет, не угадала, не главный герой, а напротив — гнусный злодей. А с главным героем у нас накладка небольшая вышла — в общем, не любили друг друга страшно. За что не любили? Ну, тебе какая разница — его много кто не любил — за то, что фаворит у местного режиссера, и зазнавшийся бездарь — да, да, прямо, как я. Но он, в отличие от меня, бессовестно своим положением пользовался, и житья от этого не было никакого. Однажды мы всем составом репетицию прогуливали — влюбленная парочка из наших год вместе прожила — отмечали; хотели сказать, что в расписании накладка, и мы не в курсе дел. А зараза эта, ну, главный герой, взял и заложил нас. В общем, на орехи получили — аж театр зашатался. И до того мне стало обидно, и ребят жалко, что им праздник испортили… в общем, собрались с парнями которые в спектакле играли, и решили супостату роль запороть — чтоб неповадно было. А конкретно — на генпрогоне ему что-нибудь тяжелое из бутафории на ногу уронить. От души — чтобы играть пришлось, хромая.

Прозрачная лёгкость мыслей и чёткое осознание всего, что произошло, были, кажется, хуже любого, самого тяжелого похмелья. Мышь села на кровати. Прикосновение атласа к обнаженному телу подбодрило и без того внятные воспоминания.

Молодец. Браво, Мышка! Ну и наприключалась на свою голову! Налицо была сказка про Золушку в самом своём натуральном и неприглядном виде. Пробили часы, карета, как и должна, превратилась в тыкву, лошади — в мышей, кучер — в крысу.

А Прекрасный Принц — не то чтобы обернулся пупырчатой лягушкой, или улетел нетопырём — всё много прозаичнее: он сбежал, не соизволив даже дождаться её пробуждения и попрощаться. Не говоря уж об объяснениях, которых как таковых и не требовалось.

Обида подкатила к горлу тошнотворным комом, и Мышь с трудом, огромным усилием воли справилась с дурнотой.

Нашарив футболку, она стала спешно одеваться. Душ принять можно и потом — дома. Домой! Скорее из этого борделя добраться до своего угла, а там подумать, что делать дальше. Хотя, что тут думать? Вчерашняя куртка за ночь успела, оказывается, помяться, и приобрела на левом локте пятно дешевой побелки. Об какую стену в городе она могла её обтереть — Мышь не помнила.

Заплетенные косички не сделали её вид более опрятным. Мышь по привычке потянулась застелить кровать, и расплылась в самой циничной улыбке: атласные простыни были отвратительного сиреневого цвета, брата-близнеца того, что стал фоном постельной сцены злополучного фильма.

Это её неожиданным образом встряхнуло. Произошедшее перестало иметь вес — это лишь отражение кино. Просто блажь увлекающейся натуры, не больше. Мстительно оставив одеяло валяться комком, она бросила поверх визитку на случай, если Йорк, по забывчивости, не расплатился, и вышла из номера.

Стоя на красной ковровой дорожке коридора, она ощутила непривычное, гадостное осознание собственного несоответствия. Зачем она здесь? Что заставило её окунуться в мир золотых часов и розовых букетов в ванной? Зачем он ей? Зачем она — этому миру? Они друг другу не подходят, не вписываются друг в друга, они друг другу чужды.

Напускная роскошь была излишней, отчасти — даже неприятной; тягостно и муторно было стоять в шикарном коридоре и чувствовать себя нищенкой, бессовестно лезущей на глаза хозяевам — просто мерзко.

Пусть катятся к чёрту! Она передёрнула плечами. Фальшивые улыбки и фальшивая любовь. Припудренные носики и замятые скандалы. Мышь припомнила дежурное рабочее выражение лица и решительно прошла в дверь «только для персонала». Здесь есть запасной выход, как и в любом отеле. Пройти через парадный холл её не заставят даже все сокровища мира.

Она села в полупустой автобус и, наконец, догадалась посмотреть на мобильник, ибо количество народа явно свидетельствовало, что час пик уже миновал.

Рабочий день начался, как оказалось, полтора часа назад. Кроме того, её ждали двенадцать неотвеченных вызовов. И все — от Ханса.

Чертыхнувшись, Мышь выскочила на следующей остановке. До телестудии всего три квартала; легче явиться к шефу — пускай на неё посмотрит и возымеет сострадание. Однако, сегодня судьба не была благосклонна: сердобольный начальник не попался ей ни у двери, ни в холле. Зато на пустой широкой лестнице, прямо при входе на нужный этаж, сидел Йорк.

Он не смотрел на неё, но с вдумчивым интересом изучал собственные ногти.

Мышь рефлекторно отшатнулась. По спине волной прокатил озноб — холодный и липкий. Не отголоски вчерашней страсти, а настороженность и брезгливость к самой себе. Однако Мышь не была бы самой собой, не сумей она собраться, создавая хотя бы видимость спокойствия.

— Доброе утро, — она хотела, чтобы голос прозвучал, как обычно — сдержано и вполне благожелательно; к несчастью, попытка не удалась, и получилось на удивление жалко.

— Мышь, прости, — бесцветно, отрывисто произнёс Прекрасный Принц, — жаль, что так вышло. Я… я не хотел.

После этой пламенной речи, он встал и утопал куда-то вглубь по коридору. Ни ссутуленные плечи, ни что иное не давало намёка на раскаянье.

Менеджер сглотнула горький ком в горле. И ощутила, как хребет между лопаток неприятно щекочет капелька холодного пота. Добраться к шефу. Должно быть, там что-то серьёзное, если он двенадцать раз звонил. Хорошая рабочая проблема — это именно то, что ей нужно!

В кабинете было на удивление тихо. Мышь даже усомнилась, на месте ли Ханс. Но он был там — сидел, на редкость серьёзный, над какими-то бумагами, и курил прямо в комнате, что было строго запрещено правилами пожарной безопасности и госпожой режиссером лично.

Заметив её, Ханс поднял взгляд и уставился на Мышку, будто не веря, что это она, живая и невредимая стоит перед ним. Молчание затягивалось.

— Что? — Мышь прокрутила пяток вариантов, способных так выбить шефа из колеи. Все были какие-то маловероятные.

Срыв предстоящей командировки? Чушь, снимать-то всё равно придётся. Может, не дай бог, что-то дома, с сыном беда? Тогда уж Ханс не стал бы тут рассиживаться и смотреть на неё совиными глазами. Опять какой-то скандал? Папарацци? Воры? Поклонницы взяли штурмом мужской туалет? Уж не из-за её же опоздания он изображает тут этот молчаливый драматический этюд?

— Эй, да что случилось-то? — она уже успела испугаться за шефа настолько, что собственные беды почти вылетели у девушки из головы, и голос вышел вполне по-человечески сочувственным.

— Вот, — прохрипел Ханс, помахивая в воздухе тонким листочком. Мышь подошла и, отобрав документ, прочитала.

Это был приказ на её увольнение.

Некоторое время она стояла, тупо открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды, и совершенно не знала, что сказать. Со стороны зрелище было забавней некуда: охрипший шеф в полосатом шарфе, и напротив него — фрау менеджер, столь же безмолвная, с совершенно неосмысленным выражением лица. Случись где-нибудь поблизости циничный юморист Йорк Энберг, ему понадобился бы помощник, чтобы пародировать эту сцену.

Усилием воли Мышь заставила стены не шататься, а пол — не пытаться ускользнуть из-под ставших ватными ног. Бумага в руках снабжена была двумя печатями и несколькими подписями; увольняли по форме сокращения штата.

— Ясно, — деревянным голосом выдала она. Потому что больше сказать было нечего. Слова, липкие и вялые, как недоваренные макароны, упорно не шли на язык.

А ведь надо, наверное, было спорить. Закатить истерику, скандал, потребовать объяснений, пообещать подать в суд… Интересно, что ей могли бы инкриминировать на суде? Аморальное поведение в процессе исполнения должностных обязанностей? Конечно, сами-то они все святые…

— А мне ничего не ясно, — изо всех сил прохрипел Ханс, и даже прихлопнул ладонью по полированной столешнице, — что ты натворила?! А, Мышь? Ну, скажи что-нибудь…

— Ничего, — невпопад отозвалась девушка, — ничего.

Паспорт — с собой, пропуск на проходной отнимут; осталось только зайти в бухгалтерию, получить причитающиеся оклады. Она беспомощно пожала плечами, потом улыбнулась — ободряюще — шефу. В этой улыбке и в открытом взгляде было много больше, чем можно было высказать словами: " Спасибо, Ханс. Благодарю тебя за то, что работать с тобой было неимоверно сложно, и чертовски интересно. За помощь и поддержку, когда я в этом остро нуждалась; за твои косяки, которые так смешно было исправлять. За дружеское плечо, всегда вовремя подставленное, если я споткнусь на тернистой дороге студийной карьеры. Но теперь, всё. И прости меня за доставленные неудобства". Она уже почти открыла рот, чтобы сказать хоть часть из этого, но дыхание вдруг перехватило, непролитые слёзы мешали сделать вдох.

— Удачи тебе, — с трудом выговорила она, сверкнув увлажнившимися глазами. Поскорей отвернулась, и вышла, по привычке тихонько притворив за собой створку.

Дверь бухгалтерии была наглухо закрыта.

«Ну и шут с ними. Всё равно на отпуск бы не хватило!» Мышь безразлично хлопнула пропуском по столу знакомого охранника. Тот от удивления чуть не потерял форменную фуражку с потного лысого лба:

— Эй, ты чего?!

— До свиданья, — улыбнулась девушка. Она уже вполне справилась с собой. Охранник ничего ей не сделал, он простой и хороший — так почему бы ему не улыбнуться?

Ноги сами понесли её через сквер. Казалось, вот-вот, и на бортике фонтана она разглядит знакомый точёный силуэт, и будет повод присесть на тёплый гранит, подставляя спину прохладным брызгам… а потом он запустит руку в фонтан, и плюнет холодной струёй брызг, поливая её и себя, и всех обидчиков, и весь окрестный мир заодно…

Когда это было? Месяц назад? Неделю? А кажется, будто прошло с тех пор много лет, почти целая жизнь.

На бортике вдохновенно целовалась какая-то парочка, не отвлекаясь на такие мелочи, как её, Мышки, присутствие.

Для приличия отойдя метра на три по периметру, Мышь подставила ладони под ледяную струю и умылась, снимая оцепенение и выступивший двадцать минут назад холодный пот. Вода пахла хлоркой и тиной. Всё было в порядке. Очередной неудачный роман — конечно не конец света.

Работа? А что работа. С этой стервой-режиссером — да она лучше в офис пойдёт секретарём-референтом, её возьмут.

Она расстегнула мятую куртку, сквозь тонкую футболку всей кожей почувствовав свежесть от фонтана. Всё в порядке. Ничего не случилось, и пора идти домой.

Это решает многие проблемы. Стоит только вспомнить, как летела она, не глядя ни под ноги, ни на проносящиеся мимо, отчаянно сигналящие машины, после окончания истории с Иданом. Окончания закономерного, если посудить, однако от этого было не легче…

Почему-то именно сейчас, остро и ярко, как вспышка фотокамеры, вспомнилось, как в тот раз прямо на неё, с диким гудением и свистом-скрипом бессильных при таком разгоне тормозов, выскочил прямо из-за угла огромный, лаково блестящий красной мордой, грузовик.

И как она мгновенно ощутила жизнь — всей кожей, каждой клеточкой, каждым невидимым волоском, и как эта жизнь обрушилась на неё — оглушительная, полноводная, прекрасная, исполненная запахов, звуков… и почти оборвалась — когда Мышь судорожным, невозможным движением, отшатнулась, терзая мышцы, отбрасывая собственное тело назад, на жесткий и не слишком-то чистый тротуар. Грузовик пронёсся мимо, а Мышь стремглав бросилась "домой", в куцую комнатушку общежития, уже поглядывая, впрочем, по сторонам.

Дома она первым делом скинула футболку и зашвырнула в угол. В ванной обнаружился ровно один шампунь — ментоловый, спёртый на прошлой неделе у ребят. Это навело её на очень верную мысль, и быстро приведя себя в относительный порядок, она оделась в чистую футболку и белые, драные на коленях джинсы, накинула на плечи сухое полотенце, и отправилась в гости к соседям.

Был примерно час дня. В это время Герман, конечно, на работе. Но ей не нужен был Герман, который — к гадалке не ходи — разнервничается и, как пить дать, полетит выяснять отношения. Зато дома Крис — он уже проснулся, но ещё не ушел на репетицию в свой кабак, который открывается в четыре.

Её звонок, видимо, был узнаваем, потому что ещё не закончилась требовательная трель, а из квартиры уже донеслось жизнерадостное:

— Заходи, не заперто!

Мышь вошла, шаркая стёртыми тапочками

— Крис, ты дома? Ты где?

— Здесь, — донеслось приглушенно. — Проходи в гостиную, я сейчас.

У друзей было, как всегда хорошо. В меру прибрано — это ведь квартира, а не музей, люди здесь живут. Пахло остывшим кофе, мужским парфюмом и чем-то ещё, знакомым, привычным, но неопределимым.

Она уселась на мягкий кожаный диван и попыталась принять максимально независимый вид, когда откуда-то из недр квартиры (видимо из ванной) вылез Крис — во всём своём долговязом великолепии, в распахнутом халате, в полотенце на бёдрах, и мокрый, как цыплёнок после дождя.

— Великолепно, — увидев подругу в таком же затрапезном виде, расхохотался он, — а я давно говорил, что нам пора бы жить вместе.

— И прослыть развеселой шведской семьёй? — хихикнула Мышка. — Я пас. Увольте.

Крис с сомнением осмотрел её с головы до ног, кажется, даже принюхался, потом пристально вгляделся в лицо:

— Так. Что случилось?

Девушка посмотрела на него долгим страдальческим взглядом: мол, ну что ты хочешь, зачем заставляешь каяться, мне и так уже плохо! С другой стороны, именно чтобы покаяться, излить душу, она и пришла, оба это прекрасно понимали. А начинать, как всегда, совершенно не хотелось. Это как визит к зубному — сначала откладываешь, сколько можешь, а потом терпишь — быстрей бы закончилось.

— Э-э. У тебя пиво есть? — раз уж предстоит выкорчёвывать больной зуб, то хоть анестезию-то применить можно?

Крис молча поднялся, прошлёпал босыми ногами на кухню и принёс две банки холодного светлого пива, галантно открыл одну, и обе подвинул ей.

— Я не буду, — пожал он плечами, поймав вопросительный взгляд, — у меня же ещё совсем утро.

Мышь не возражала, и надолго уткнулась носом прямо в банку, не спрашивая о глупостях вроде бокала — неторопливо, маленькими глоточками, отпивая горьковатое пиво.

Крис терпеливо ждал, перекатывая в пальцах маленький плоский камушек-гальку. Насколько Мышь успела его изучить, сей немудрёный предмет служил музыканту чем-то вроде чёток и пилочки для ногтей одновременно.

— В общем, так, — решительно сказала она, — я тебе сейчас всё расскажу. А потом мы вместе подумаем и решим, что скажем Герману.

Крис вдумчиво кивнул, и молча приготовился слушать, галька перестала мельтешить в пальцах, намертво зажатая в кулаке.

Через час пиво кончилось, и был составлен вполне приемлемый план действий. А точнее, примерный план пересказа последних событий для вспыльчивого друга, в соответствии с которым выходило, что участники в полном составе — разумные, уравновешенные люди, а всё произошедшее — как и Мышкино увольнение — результат неприятного стечения обстоятельств и некорректного поведения начальства, что является, безусловно, ощутимой неприятностью, но немедленных действий, шума и убиения виновных вроде бы не требует.

Крис проводил подругу наверх, потом вернулся в свою гостиную и задумчиво покрутил в руках пустую пивную банку. Сел, взъерошив подсыхающие волосы пятернёй, потом потянулся к телефону и сообщил, что задержится на репетицию. Извлёк из позабытой пачки тонкую ментоловую сигарету и закурил.

Очаровательная личность этот Энберг. Привлёк, заманил, в друзья набился, а потом — уже поздно, попалась мышка. Только что-то не давало покоя: какая-то деталь мешала законченности образа мерзавца.

Крису случалось общаться с актёрами; в массе своей они зануды и снобы, высокомерно проявляющие равнодушие к потребностям других людей (да и к существованию оных в целом). Зачем такому красавцу увиваться за девушкой, ничем не примечательной, макать в фонтан покровительницу, да ещё и делать такую постную мину поутру после страстной ночи? Не стыдно же ему стало, в самом деле?

Тут, как ни крути, не хватало данных, чтобы понять, чего он хочет, и почему повёл себя, как полная скотина. Разумнее всего было, конечно же, оставить всё как есть. Устроить Аду на работу, ну и найти ей, наконец уже, достойного спутника. Не всем везёт с любовью. Очень много людей по всему свету встречаются, целуются и живут просто с теми, кто им комфортен. Подходит, как зубная щётка, как мебель в кухне. И это — нормально, и люди так — вполне счастливы, по крайней мере, довольны жизнью. С другой стороны — а как поступала она сама, только мельком узнав, что с друзьями что-то приключилось?

Когда пришел Герман, удивленный, и немало обрадованный тем, что Крис дождался его перед уходом на работу, мыслитель помялся, сопоставляя дружеский долг с безнравственностью… и рассказал ему всё.

Ярость Германа была убийственной и тихой.

— И это всё? — спросил он, и Крис зябко передёрнул плечами: в таком состоянии видеть любимого ему ещё не приходилось. Исподволь наползало ощущение, что он хватил лишку, и надо было подать материал последних событий как-нибудь — э-э, помягче, точнее, где-нибудь капитально наврать, чтобы избежать нервного срыва. Он перевёл дыхание. Вранья совсем не хотелось, и потом, Герман не дурак, чтобы поверить в сказочку о том что "так случайно получилось". Крис вздохнул:

— Ну, в общем, да, — он сделал выразительную, многозначительную паузу, заставив-таки взбешенного собеседника обратить на него хоть ещё хоть каплю внимания. — Если не считать того, что девушка против радикальных мер, и настоятельно просила тебя… не кипятиться.

— Хорошо, — с убийственной покладистостью вскинув брови, ответствовал Герман, — не буду кипятиться, и ранний инфаркт не лишит вас моего назойливого общества.

На скулах его зло ходили желваки.

Не ранний инфаркт, но кое-чьи поломанные рёбра явно маячили в ближайшем будущем, даже хрустального шара не надо, чтобы разглядеть. Впрочем, Крис никогда не ходил по гадалкам.

— Давай подумаем вместе, — сделал он новый заход, стараясь разговорить приятеля, и снять тем самым остроту напряжения.

— А я, представь, уже подумал, — всё тем же чужим, холодным голосом сообщил собеседник. И без перехода поинтересовался, — Ты будешь обедать?

— Нет, — растерянный парень серьёзно задумался, а не зря ли он затеял эту канитель, — убегаю на работу. Или хочешь — позвоню Шульцу, и он меня заменит? Сходим куда-нибудь.

— Нет-нет, — усилием воли Герман расправил залегшую между бровей складку, понимая, что если не сыграть сейчас в доброго дяденьку, то друг от него не отцепится, — я лучше посижу… один. Мне надо остыть.

— Это точно! — пробормотал Кристиан. С одной стороны, всё сложилось удачно, вроде бы, Герман не летит никуда сводить счёты. Что, вообще-то удивительно, если он хоть сколько-то знает Германа. С другой стороны, у него было чёткое ощущение, что от собеседника искрило.

Дождавшись, пока за доносчиком закроется дверь, Герман налил на два пальца коньяка и опустошил бокал одним глотком. Потом сгрёб в горсть ключи от любимого "Volvo" и вприпрыжку понёсся по ступеням вниз.

В это время обидчик честных девушек проводил время самым, что ни на есть, очаровательным образом: а именно, имел пренеприятный разговор с фрау Штольман.

— С тобой носились как с избалованным ребенком! Тебя учили, тебе всё подносили на блюдечке. — Фрау режиссер курсировала по просторной гримёрной, как тигрица в тесной клетке. — И конечно, тебе и в голову не приходит подумать обо всех, кто в тебя вкладывает силы, когда ты затеваешь очередную пакость, Йорк. — Она скривилась. Очень выразительно, натурально. — А это — пакость! Ведь ты специально это сделал, чтобы меня позлить.

Йорк сделал вялый жест рукой, означавший одновременно "Как скажешь, пусть будет именно так" и "Отвяжись, без тебя тошно!"

— А разве нет?! Ты не подумал, во что выльется твоё головотяпство? А эта дрянь, — гримаса омерзения исказила правильные, холёные черты, — ещё осмелилась «случайно» потерять свою визитку там, где вы вместе развлекались. — Судя по сердитому сопению, это было наивысшей провинностью из всех перечисленных выше. — И что теперь?

Актёр равнодушно пожал плечами. Ему было всё равно. Фиолетово — как говаривалиони с приятелями где-то в средне-школьном возрасте. Да хоть "сиренево", ничего уже не исправишь. И что там теперь кричит, надсаживаясь, эта женщина, значения, в сущности, не имело.

— Репортёры уже, конечно, раскрутили весь персонал, и располагают не только именем, — даже идеально уложенные локоны встали дыбом, — а описанием того позорного вида, в котором ты там шлялся! Не делай такое скорбное лицо.

Имя… именем располагают репортёры. А как, её, собственно, зовут? Вот, чёрт! Сколько их было — безымянных, безликий, бестрепетных, ложащихся, да не же — утаскивающих его в постель? А вот имени этой девушки он не то что не запомнил — не знал. Не удосужился, видите ли, поинтересоваться! От приступа мгновенного, острого отвращения к себе его передёрнуло.

— Она не дрянь, — тихо, как-то через силу процедил Йорк, по остальным аспектам, видимо, возражений не имея, — Инга, послушай меня…

— Нет, это ты послушай, — прошипела она; тонкие пальцы впились в густой вихор волос на затылке актёра, запрокидывая голову, как для поцелуя. Ногти царапнули нежную кожу, — твой героический имидж — не больше чем пшик. Ты растворишься, как карамелька за щекой. Дешевая карамелька из жжёного сахара. Причём палёным уже воняет! — Штольман выдохнула, отпустила его волосы и села напротив, широко, по-мужски разведя колени, и глядя на парня в упор, продолжила совсем другим голосом — ласковым, и немного обиженным. — Ты хотел красивую карьеру, Йорк? Известности, денег, фанаток, которые только и мечтают под тебя лечь? — Йорк неопределённо скривился, повёл головой, силясь избавиться от режиссёрской пятерни на загривке, но фрау Штольман лишь сильнее сжала пальцы. — Тогда. Слушай. Умных. Людей.

В синих глазах застыло странное выражение — задумчивость смешалась с отвращением. Инга медленно наклонилась к нему, мятным дыханием скользнув по щеке.

Когда он разомкнул губы, звук был настолько тихим, что режиссер даже отстранилась недоуменно, не расслышав:

— Что?

— Сука, — чуть слышно повторил он.

Ни единой чёрточки не дрогнуло на её породистом лице:

— Никогда раньше тебя это не останавливало, — и расстегнула первую из перламутровых пуговок шелковой блузки.

— У вас назначена встреча? — подозрительно спросила немолодая, опытная секретарша, обозревая всклокоченного Германа с головы до ног.

— Да, — не моргнув глазом, соврал тот, — неужели он забыл? — продолжил он с напускным удивлением.

— Простите, я ничего не могу вам сказать.

— Тогда передайте господину менеджеру, что к нему пришел Краус, Герман Краус.

Подозрение на лице секретарши сменилось сомнением: «всё может быть, мало ли что, уточню на всякий случай», аккуратный пальчик пробежал по кнопкам телефона.

«Ну, держись, паразит, если ты мужчина!..» Через минуту он получил гостевой пропуск, и, зажав в кулаке, почти бегом понёсся по лестнице.

Дверь кабинета была приглашающе распахнута. Герман не поленился прикрыть за собой тяжелую створку: разговор предстоял серьёзный, хотя Герман искренне сомневался, что он будет долгим.

— Вы — Герман, — утвердительно, тихим хрипом, сообщил Ханс, — Мышь… то есть, я имел в виду, Ада о вас много рассказывала.

Грозившую вырваться немедленно вспышку гнева пришлось подавить. Попадись ему непосредственно тот плейбой, и никакая сила не заставила бы Германа удержаться от безобразного скандала с образцово-показательным битьём морд. Одной морды. Конкретной такой, смазливой.

Но перед ним сидел вовсе не молодой нахал, герой метровых плакатов и глянцевых обложек, а его ровесник, обличенный не меньшей ответственностью. И он вовсе не производил впечатления клинического идиота. Герман мгновенно, усилием воли, остыл — он тоже никогда не был дураком.

Через десять минут конструктивного диалога он понял, что пришел не по адресу: Ханс о похождениях юного говнюка ничего не знал, и приписал внезапное увольнение любимой помощницы непосредственно ссоре с режиссером. Слушая историю, в пересказе Германа представлявшую свод сухих фактов в пяти отрывистых фразах, перемежавшихся гневными взглядами и едва сдерживаемыми плотоядными рыками, Ханс постепенно бледнел и, не замечая, комкал в кулаке какой-то ни в чём не повинный документ.

— Что ж ты, — закончив рассказ и помолчав немного, спросил Герман. Он сам толком не знал, что именно хочет спросить. Или сказать. Всё и так было сказано, всё и так было ясно, яснее дня. И в общем-то не было ничего особенного в этой истории: молодой, обуреваемый гормонами и не отягощенный мозгами смазливый хлыщ задурил светлую голову разумной и чуткой девочке. Бывает, сплошь и рядом, на каждом углу, куда ни глянь. Вот только на сей раз пострадала через простую кобелячью дурость не какая-то абстрактная девушка, будь она хоть сто раз разумной и светлой, а вот эта, конкретная, живая и настоящая. В чём-то небезразличная каждому из них.

Собеседник, не глядя, выкинул скомканный документ в угол, даже не попытавшись прицелиться в мусорную корзину:

— Пошли.

В дверях гримёрки они нос к носу столкнулись с молоденькой ассистенткой, как раз собиравшейся постучать в дверь.

— Брысь, — бескомпромиссно и глухо бросил Ханс. Из глаз блеснули колючие искры; девушка, тихо пискнув, испарилась. Менеджер без стука распахнул дверь; они шагнули в душноватую комнатку, словно два демона ада, чуть не столкнувшись плечами в проёме — суровые, насупленные, прямо-таки истекающие праведным гневом, алчущие возмездия и настроенные более чем решительно. Герман в последний момент догадался приотстать на полшага, пропуская Ханса вперёд, дабы не закупорить проход, и тут же изнутри задвинул в пазы хлипкую щеколду.

Йорк сидел у зеркала — в распахнутой рубашке, растрёпанный и апатичный. Поза его выражала крайнюю степень равнодушия и презрения к происходящему сейчас, и ко всему окружающему миру в целом: длинные ноги в помятых брюках вальяжно разъехались, занимая чуть ли не полкомнаты, одна рука патетически вскинута, холёные пальцы упираются в висок, другая — небрежно брошена на подлокотник кресла.

Германа передёрнуло: в комнате едва уловимой тёплой струйкой вился запах порока. Ему показалось, что выключили свет. Не думая, не рассуждая, он рванулся вперёд — убивать. Размазать к такой-то матери эту снобскую физиономию вот прямо по зеркалу, по полочке с бесчисленными баночками, чтоб разлетелись, звеня, и на пол, на пол… но Ханс успел первым.

Он ухватил актёра за воротник и вздёрнул на ноги.

— Ах ты, мелкая паскуда! — у него даже голос прорезался; и сразу сорвался на октаву выше.

— Ханс, ты что?! — обалдел актёр, пытаясь прикинуть, звать ли охрану, или всё же рискнуть самому попытаться унять взбесившегося менеджера.

— Это я что? — Ханс тряхнул его с такой силой, будто тот был щенком, наделавшим постыдную лужу — аж зубы клацнули. — Это я что?! Это я тебя спрошу…

Йорк попытался судорожно сообразить, что происходит, и какие у него шансы на благополучный исход всего предприятия. Идей было мало, расклады что-то не блестели. А когда тебя сильно и больно мотыляют за шиворот — вообще особо мозгами не пораскинешь.

— Вот ты вытер об девочку ноги — и что? — Ханса совершенно не заботило, что голос его звучит как ария не распевшейся оперной дивы. — Тебе мало красивых баб?! — Он резко замахнулся, и Йорк мысленно приготовился к расквашенному носу…

Йорк мысленно приготовился к расквашенному носу, но помощь пришла, как это изредка, но всё-таки бывает, откуда не ждёшь. Второй, пришедший с Хансом, высокий, широкоплечий мужчина с проклёвывающейся на висках сединой ухватил драчуна за шкирку, и тот вместо хрупкого актёрского носа припечатал кулаком предплечье.

Пока менеджер произносил свою сиплую пламенную речь, Герман успел хоть малость придти в себя, и решил, что раз уж не он превратит эту ряху в доброкачественное месиво из соплей и крови, то и вынужденному напарнику, стало быть, мараться незачем.

Йорк отскочил назад, загородившись стулом. Мысли вертелись как ежи на сковородке. Нет, как ужи! Актёр мысленно залепил себе тяжеленную затрещину, пока она не прилетела откуда-нибудь извне, и сгенерировал хоть один осмысленный вопрос:

— Это ещё кто?

Седоватый незнакомец, кажется, даже усмехнулся уголком рта. Жестко, неприятно.

— Я друг Ады.

— Кто такая Ада?! — он действительно не понял; поэтому смысл последовавшего угрожающего тихого монолога, в котором самыми приличными эпитетами, применяемыми к нему, Йорку, были «вшивый щенок» и «половая тряпка» дошел до него только через минуту. А когда дошел…

Изменившись в лице, Йорк попытался что-то сказать, но был предупредительно схвачен за ворот проповедовавшим незнакомцем. Всё так же негромко, хрипловатым, но не от простуды, а по природе своей, голосом он заканчивал очередную мысль:

— И если я тебя на расстоянии пушечного выстрела от неё увижу — тебе на голову свалится кирпич. — Свободная от злополучного воротника рука помахала у Йорка перед носом, потом мизинец согнулся. — Или у твоей дорогой тачки случайно откажут тормоза. — Безымянный палец. — Или на очередных съёмках софит сорвётся с укрепления. — Ещё один. — Меня потом поймают и посадят. — Указательный палец незнакомца крайне невежливо уткнулся несчастному Йорку прямо в грудь. — Но тебе будет, мать твою, уже всё равно, это ясно? — Перед носом актёра завис хороший, качественный пудовый кулак.

Герман отпустил помятый воротник, и Йорк заметил странный жест — словно грозный дядя поборол желание вытереть руку о штаны.

— Это всё, чего ты заслуживаешь, — проскрипев абсолютно сорванными связками, сплюнул в сторону культурный Ханс.

Герман хлопнул его по плечу, едва не свалив с ног, выплескивая нерастраченное напряжение; и так рванул на себя входную дверь, что отлетела задвинутая щеколда.

Они шли по коридору, по-прежнему молчаливые и хмурые как два демона преисподней, пока на очередном повороте коридора со стены на них не уставился улыбчивый постер с изображением ненавистной суперзвезды. Герман дал себе волю — и от души вмазал по глянцевой загадочно улыбающейся физиономии.

Дождавшись своей очереди, Ханс последовал хорошему примеру, ненароком пропоров в постере дыру. Там кулак встретился с какой-то жесткой частью крепежа и нещадно засаднил.

— Полегчало? — сочувственно спросил Герман, наблюдая, как тот растирает выступившую на костяшках сукровицу.

— Нет, — честно отозвался Ханс.

— Поехали, выпьем. Так сказать, за знакомство.

— Мышка — это нечто, — просторный бар, помещавшийся в подвальном этаже, утопал в сигаретном дыму. Несмотря на это — атмосфера была уютная, комфортная и сдержанная. Особенно радовало Ханса отсутствие извечных на рабочих посиделках полуголых развеселых девиц; напротив — даже шмыгавшие мимо официантки казались скромными, приятными в общении и вполне интеллигентными барышнями.

— Знаешь, — Герман сделал очередной глоток коньяка, — ей всегда не везло с мужиками. Вот ты сам — почему её не приголубил?!

Ханс серьёзно задумался. Качнул из стороны в сторону почти полный стаканчик, тупо глядя, как маслянистая жидкость неспешно, преисполненная самоуважения к годам заветной выдержки, скатывается по стенкам обратно вниз. Это сложно было описать: то безграничное тепло, что он чувствовал каждый раз, как рядом с ним появлялась эта внешне ничем непримечательная девушка. Тепло, но не влечение. Странные отношения — то ли взрослая дочь, то ли старшая сестра. Он опрокинул стаканчик с текилой, помедлил, выдерживая подобающую паузу, тихо выдохнул и вынес вердикт:

— Не сложилось. Мы не пара.

Крис, не так давно слезший со сцены, отрешенно барабанил пальцами по столешнице, прикидывая, что лучше: быстренько ехать домой и напроситься к предмету обсуждения в гости — чтоб не сидела одна; или просто ей позвонить, а самому остаться здесь, пока эти два «сильных мира сего» не упились в усмерть и не решили выдать бедолагу замуж, например, за премьер-министра Зимбабве.

— Она мечтатель, — печально вздохнул Герман.

— Да-а, — горячо поддержал Ханс, — а знаешь, она ведь так хотела поехать в эту долбанную командировку, с этими долбанными съёмками…

Герман знал. Он знал о Мышке много. Они познакомились давно, когда он, свободный от всяческих личных обязательств средней руки бизнесмен, облюбовал симпатичный бар неподалёку от работы, и как раз по пути домой — удобно и приятно было заехать после тяжелого рабочего дня, пропустить пару рюмочек, немного расслабиться. Выдохнуть. Вскоре бармен стал его узнавать и приветливо здороваться. Это было приятно: не столько льстило, сколько повышало градус уюта и расслабленности состояния "как дома". Впрочем, дома-то как раз его никто не ждал.

А ещё через пару визитов, к нему приставили постоянную официантку. Девушка была расторопна, в меру смешлива и на редкость понятлива. Как-то раз он, усталый вдрызг, приглашающе указал на вечно пустующий стул напротив.

— Задолбало пить в одиночестве, может, сядешь?

Она бросила вопросительный взгляд на бармена, тот величественно кивнул, разрешая передышку, раз уж постоянному клиенту так угодно.

Он не пытался с ней заигрывать. То есть, вообще-то, изначально план был именно такой, но слова не шли на язык; не подворачивались к месту ни пошлости, ни скабрезности. Девушка, ничем не примечательная с виду, была словно выше всего этого.

Ада сидела, подперев кулачком щёку, и слушала рассказы о его нелёгких трудовых буднях, изредка подталкивая разговор уточняющими вопросами. Ещё реже — хихикала на описаниях ляпсусов бестолковых Германовых подчиненных. Зато она — улыбалась. Не загадочно, а… понимающе, что ли? И не стеснялась смотреть в глаза собеседнику. В этой улыбке не было хищного обаяния заправской светской львицы, но определённо было что-то…

Герман почти решился разгадывать эту загадку с помощью постели — чего проще, угостить коктейлем-другим, заболтать, пригласить, покатать на машине… машина была его персональной гордостью, новенький, с иголочки, только с завода "Volvo". А там, глядишь, и станет гораздо яснее, что это за серенькая обаятельная Ада, и чего она так улыбается.

Но непоправимой, возможно, самой страшной ошибке в его жизни не суждено было случиться. Собственно, теперь Герман вообще сомневался, что план "коктейли-машина-мотель" мог в данном случае сработать; скорее — нет.

Как-то раз он умотался настолько, что перебрал лишнего. Откровенно говоря, глаза у него закрывались, и спать хотелось прямо здесь и сейчас. И всё же он, блюдя собственный, тщательно выверенный регламент, шатаясь поплёлся к машине.

Холодная, продуваемая ветром ночная парковка его немного отрезвила. За руль садиться в таком состоянии не следовало, теперь он это прекрасно понимал. Явным доказательством служил тот немудрёный факт, что он нигде не мог найти ключей от авто.

Ещё минуту промаявшись борьбой с опьянением, он сообразил, что оставил кожаный органайзер "большого босса", с которым не расставался ни при каких обстоятельствах, прямо на столике в баре. Мысленно "похвалив и одобрив" себя распоследними словами, Герман поплёлся обратно, дав себе зарок в назидание (а также во избежание встречи с дорожной полицией) взять такси — а завтра долго и нудно с похмелья добираться до парковки при баре, чтобы воссоединиться с верной машинкой.

Дверь бара ещё не успели запереть, штатного охранника видно не было, вероятно заболтался с уборщицей в каком-нибудь укромном уголке.

…Представшая Герману картина была такой омерзительной, что до сих пор заставляла взрослого, повидавшего виды человека передёргиваться от омерзения.

Пухлый, грузный хозяин заведения, никогда не удосуживавшийся хотя бы помаячить для приличия за стойкой, не то чтобы самолично обслужить клиентов и посплетничать о здоровье и делах — этот вот самый прыщ зажал хрупкую официанточку Аду прямо в зале, бесстыдно, не стесняясь, что может войти уборщица или охранник, или вот — забывчивый клиент.

Ада вырывалась. Зло и истово, до синяков пытаясь выдернуть тонкие руки из захвативших запястья массивных жадных пальцев. Раскрасневшаяся морда хозяина маячила возле лица девушки словно в ожидании внезапного приступа взаимности. На висках выступал пот. Девушка выглядела скорее решительно, нежели испуганно. Попытки её были тщетны, но сдаваться без боя она не собиралась. Собиралась царапать ногтями, рвать волосы и брыкаться всеми частями тела.

Герман не был ни святым ни пуританином. Он много чего в жизни видел, пробовал и даже знал и любил. Но изнасилование входило в чёрный список чуть ли ни первым номером.

Может быть, алкоголь тому виной, хотя вряд ли — он мгновенно протрезвел — но обуяла его такая ярость, которой он не испытывал давно, если ему вообще случалось пережить столь яркое переживание прежде.

Он озверел. Из уважаемого, в целом весьма сдержанного человека, по большей части проповедовавшего пацифизм, он мгновенно превратился в одухотворённого мстителя в стиле боёв без правил.

Обычно Герман отворачивался даже когда на экране телевизора кого бы то ни было били ногами по лицу. Сама идея ему вовсе не нравилась. Воплощение этой идеи в жизнь ему не понравилось — тоже. Но он подумает об этом после.

А в тот момент он просто пнул-отшвырнул под стойку обмякшую бесформенную, булькающую красными пузырями тушу.

— Это хорошо, что Вы вернулись, — серьёзно, и без грамма истерики, сказала Ада.

Герман не думал, не сопоставлял свои действия с дальнейшими перспективами. Просто обнял девушку, и ободряюще похлопал по плечу. Жест скорее свойственный соратнику, поспевшему на выручку вовремя, нежели взрослому человеку, успокаивающему обиженного ребёнка.

Этот жест стал у них чем-то вроде ритуала.

С тех пор они часто и много разговаривали.

— Знаю, — печально улыбнулся, выходя из минутной задумчивости, Герман. — Просто она никогда не была на море.

В это время Мышь деловито сновала по комнате. Утрированно жизнерадостная музыка на фоне стала идеальным аккомпанементом для большой уборки и радикальной стирки.

Завтра она составит резюме и сообразит, в какой сфере теперь будет искать работу. А пока — новая работа, новая жизнь — новый порядок. И, в конце концов, если раз в полгода под настроение разгрести завалы — может это и не поднимет настроения, но, по крайней мере, поможет ни о чём не думать. Она безжалостно смотала в валик и бросила в распахнутое жерло пятидесятилитрового мусорного пакета старую потёртую толстовку изысканно-болотного цвета с оттянутыми карманами и потёртым рукавом. Свёрток с безымянной видеокассетой она упокоила там ещё раньше, на самом дне — для затравки. Она не будет вспоминать. Она не станет ни о чём жалеть. Она прищёлкивала пальцами в такт группе Битлз.

***

От дорогого шампанского у госпожи Штольман заломило виски. Она не обращала внимания, продолжая лениво потягивать благословенную жидкость из очередного запотевшего бокала. Расслабленная, всевластная и довольная, как сытая кошка.

***

Йорк сидел, прислонясь спиной к прохладному мрамору, облицовывавшему стену в ванной, и вертел в пальцах тоненькую серебряную серёжку. Можно было зарыдать, закатить истерику, или скандал. Или шабаш, с вином и девочками: творческие люди эмоциональны. Он чувствовал себя абсолютно пустым. Помнится в детстве, когда ему влетало за какую-нибудь крупную шалость, он убегал вот так же, в тёмную ванную. И как тогда, ему теперь хотелось просидеть в этом холодном, но таком безопасном панцире всю оставшуюся жизнь.

Только вот в чём проблема: ведь Гоцци — это же махровая классика. Сплошные переодевания и маски. А по сюжету мы с обожаемым главным героем примерно в середине спектакля должны местами поменяться — ничего сложного: мы парики переодевали, и камзолами обменивались, а грим там у всех примерно одинаковый — это же сказка — то есть все как бы думают, что он — это я, а я — это он! Но подразумевалось, что все — это только зрители. Мне в голову придти не могло, что парни, которые за «несчастный случай на производстве» отвечали, настолько плохо знают пьесу. А так бывает — когда из зала смотришь — тебе всё понятно. А за кулисами — за сюжетом следить не успеваешь — твоё дело вовремя выйти и так как надо встать. Ребятам в усердии не откажешь — они додумались (там по сюжету статуя иногда фигурирует)… они бутафорский постамент хорошим таким ящиком с гвоздями заменили. Представляешь себе, сколько он весит? Стою я на сцене, ничего не подозреваю, а эти обормоты у меня из-за спины выносят статую. Двое — статую, а двое — постамент. И тут один из них картинно спотыкается, и аккуратно приземляет этот ящик мне на ногу. Ну, посмейся, посмейся — справедливо, конечно. Но очень больно. Только костюмный сапог спас — а то бы ногу сломали к чёрту. В общем, хромать по сцене пришлось твоему покорному слуге, а с главным героем нас различить стало можно по размеру обуви. У меня ступня вдвое распухла — пришлось «сапоги-скороходы» от детской сказки быстренько под костюм подгонять.