32. Было!!!

— Ролевушку? Да, Тимур Анварович?

Ее улыбка, мягкая, сладкая такая — как удар. Прямо поддых. Причем, похлеще, чем братишка обычно лупит. Искр из глаз не сыплется, а вот слезы и краснота — запросто.

Моя очередь тупо моргать теперь, потому что Мышь перестает отступать и мягко шагает вперед. Ко мне, облокотившемуся о барную стойку.

Идет и по пути расстегивает пуговки на форменной одежде.

И я, как идиот, топлю в этих простых движениях жадный взгляд. Не могу оторваться от открывающейся белизны нежной кожи, ямочки между ключицами, зрелища того, как тонкие пальчики аккуратно и неспешно освобождают одну пуговицу за другой…

Под форменной одеждой — телесного цвета простой лифчик, который мне сейчас видеть нужнее и горячее, чем самые дорогие комплекты от известных брендов. Нужнее до боли. Тонкие чашки охватывают небольшую грудь, непроизвольно сглатываю, потому что во рту — фантомный вкус ее кожи. Сколько раз я облизывал эти стоячие соски, добиваясь, чтоб они еще сильнее сморщились? Сколько раз умирал от кайфа, просто аромат ее тела вдыхая?

Сука, как же не хватает всего этого! Как же нужно сейчас! Именно сейчас!

Мышка подходит близко. Очень близко.

Покорная добыча, она больше не прячется от кота, позволяет схватить себя, сжать… Сожрать.

Все так просто, да? Всего лишь много бабок, хотя, не особо их и много, на самом деле… Но для нее, для таких, как она, много.

И все. И она — готова полностью. Прекратила играть.

Кладет ладошки на мои бедра, и, клянусь, они прожигают через ткань брюк! Смотрит в глаза коротко, снизу вверх — идеально! Взмах ресницами — переводит взгляд по животу — к своим рукам.

И ведет пальчиками по бедрам — выше, к паху, где очень ясно угадывается ответ на ее поведение. Любое поведение! Она на меня удивительно действует: огрызается — хочу ее, ластится — хочу ее, равнодушничает — еще больше хочу!

Наблюдаю, не вмешиваясь, давая полную свободу в поведении. Только стакан на место ставлю, чтоб скрыть внезапную дрожь рук. И очень сильно, сука, надеюсь, что лицо все же удается сдержать!

— Какую именно ролевушку вы хотите, Тимур Анварович? — мурлычет она сладко и улыбается. Губы пухлые такие. Сжать зубами, до крови. Чтоб вскрикнула. — Горничная и гость? Секретарша и начальник? Большой босс на переговорах и эскортница? Или… провинциалка и богатенький мажор?

Меня дергает, словно током, от последнего предложения. Роль? Да? Я прав?

Сука, да я давно уже прав, я же знаю! Но какого хера сейчас так не по себе? И что с ее тоном?

Перевожу взгляд с губ к глазам. И немею буквально.

Моя Мышь плачет.

Нет, слез не видно, ресницы сухие, глаза блестят яростью и злостью. Но вот внутри… Она, словно робот из рассказа того известного фантаста, книгами которого я зачитывался в детстве. Она делает то, чего от нее ждут. И плачет внутри. Каким образом я это вообще сейчас ощущаю, через пелену дикой похоти, предвкушение долгожданного кайфа, просто бьющий меня нервяк — непонятно. Но ощущаю. И остро так.

Понимание, что сейчас происходит что-то дико неправильное, жуткое по своей сути, режет по-живому, заставляет оцепенеть в попытке переварить ситуацию, оценить, осмыслить.

А Мышь, покорно опустив ресницы, начинает аккуратно высвобождать полы рубашки из брюк, расстегивать ремень… Меня кроет абсолютно противоречивыми эмоциями: похотью и страхом.

Я безумно хочу, чтоб не тормозила, она мне нравится такой — покорной и на все готовой. Сейчас нравится!

И в то же время есть понимание, что сейчас происходит нечто настолько страшное, что, если не тормозну…

— Стой… — голос у меня хрипит, а внутри все воет, потому что пальчики останавливаются именно в тот момент, когда уже можно бы и член погладить. И фантомные прикосновения жгут похлеще, чем реальные. Организм, предвкушающий невероятный кайф, сейчас мне глубоко не благодарен, мягко говоря, но я пресекаю попытки стать животным и повторяю настойчивей и жестче, — стой. Посмотри на меня.

Поднимает подбородок, смотрит. Покорная какая. Мысль эта не моя, верней, она не от головы, а от разбушевавшейся похоти. Покорная. Моя. Запросто — на колени, член в рот. Губы пухлые вокруг ствола. Глаза — снизу вверх — на меня. Шелковые волосы в кулаке. Сука! Почему тормозишь???

— Почему ты тогда ушла? — мне, конечно, важен ответ на этот вопрос, важен, но важнее — ее реакция, та, глубинная, на которую я каким-то образом настроился, и которую сейчас улавливаю, — испугалась?

— Что? — она раскрывает рот, и порно-картинки шарашат в башке с еще большей скоростью, но я только зубы сжимаю, — чего испугалась?

— Сама знаешь, Мышь. Не придуривайся. Про Руса.

— Руса? — теперь к раскрытому рту присоединяются хлопающие ресницы. И мой уловитель эмоций не врет — она сейчас реально в шоке. Не играет. Пальцы забыла на моем ремне, так и застыли они там, впаялись… Близко она сейчас. Так близко, что хочется все прекратить. Наплевать на то, какая она сучка и тварь, и просто, эгоистично насладиться ситуацией, словить свой кайф. Но терплю. Смотрю. Ищу признаки вранья. Мне кажется, я их увижу. Почувствую. И, как только почувствую… Вряд ли захочу остановиться. — А что про Руса? Он тебе рассказал?

Сука… Значит, было. Было. Было, блять!!!

— Да, все рассказал.

Она морщит лоб, хмурится. И рот закрывает, прямо потеря потерь…

— Знаешь… Я хотела ведь сейчас оправдываться начать, представляешь? — смотрит в лицо, убирает руки от ремня, усмехается грустно. — Надо же… Как ты умеешь…

— Да мне до тебя далеко…

Убрала руки… Верни! Верни сейчас же!

С трудом сдерживаюсь, чтоб не сграбастать ее, не встряхнуть, чтоб в чувство привести.

— Правда? — Мышь перестает усмехаться, — да, наверно… Далеко. Мы с тобой вообще — далекие. Всегда были. А я думала…

Она замолкает и отворачивается так резко, что порывом воздуха меня обдает, теплым-теплым.

— И я думал… — эхом повторяю за ней, — чего тебе не хватало, Мышь? Чего такого у него было, чего у меня нет? А? Или ты… Или реально только бабки?

— Что? — она ежится, словно холодно внезапно стало, — ты о чем вообще? О ком?

— О Русе, — терпеливо повторяю я, — о вас с ним.

— Да прекрати уже! — досадливо дергает она плечиком, — я не рассказала, потому что это вообще все несущественно! И смешно!

— Несущественно… Смешно… — слова эхом отдаются в голове, ставшей внезапно пустой, как барабан, — то есть, секс с другим мужиком, когда живешь со мной, для тебя — несущественно? Да?

Мышь резко разворачивается, смотрит на меня, и глаза у нее настолько удивленные, настолько шокированные, что я в одну секунду реально ощущаю себя дураком.

— Какой секс? С кем? С Русланом? Ты… Ты с ума сошел? Или… Или просто хочешь перевалить с больной головы на здоровую?

— Не надо сейчас играть, Мышка, — я уже не сдерживаюсь, она и без того все нервы вымотала! Еще до этого дня! А уж сегодня… Зря Темир говорит, что я — пиздюк малахольный нетерпеливый. Я, блять — образец терпения!!! — Сама уже призналась.

— В чем? — она недоверчиво вскидывает брови, словно слышит бред бредовый, — в сексе с Русом? Ты — нормальный вообще? Как ты себе это… Хотя…

Мышка отступает дальше, опять обхватывает себя ладонями, запираясь от меня на тысячу замков одновременно, разглядывает недоверчиво:

— Знаешь… А ведь я реально дура… До этого дня я как-то… Ну, знаешь, бывает же такое, что эмоции проходят? Я почему-то подумала, что у тебя что-то было ко мне… Не чувства, нет… Эмоции. Что ты ко мне искренне относился. В самом начале. А потом… Меня предупреждали, что ты не заводишь долгих отношений, а я смеялась… Помнишь? Смеялась… Зря.

Я слушаю, но ощущение, что Мышь на каком-то инопланетянском языке говорит: ни одного знакомого звука!

О чем она вообще? Какого хера обо мне? Это не я свалил среди ночи гулять по кабакам! Это не спал с другими за ее спиной! Бред один! Вокруг один бред!

Зубы сводит от злости не понимания. А она… Она добавляет в топку огня просто видом своим, нарочито беззащитным. Безвольным каким-то. На подсознательном уровне хочется ее обнять, утешить, защитить… От всего мира закрыть. Сука! Она знает эту фишку! Проворачивает опять! Опять! А я ведусь!

Делаю к ней шаг, разом покрывая все то расстояние, которое Мышь наверняка считала безопасным. Зря считала.

Ее плечи в моих лапах — хрупкие и ломкие. Чуть сильнее сожмешь — хрустнут. Голова запрокидывается, открывая беззащитное горло. Губы сжаты сурово, глаза горят бешено и неуступчиво. Если она и боится сейчас, то вообще этого не показывает.

— Ты… — у меня слов не находится, горло болит, а пальцы неосознанно сильнее сжимаю. И понимаю, что на нитке держусь. Что, если она сейчас хотя бы пошевелится, хотя бы даст намек на сопротивление, слечу, ко всем херам, с катушек! Перестану себя контролировать. И что в этой ситуации произойдет, не хочу думать. Предполагать. Слишком… Заманчиво. — Ты… Спала с Русом… А сейчас мне тут строишь…

— Я. Не спала. С Русом.

Ее голос неожиданно резкий и холодный. Такой же, как и взгляд.

Мы стоим посреди комнаты, близко, так близко друг к другу, и в то же время — между нами разлом. Пропасть дикая.

Мышка не пытается даже дернуться, покорно вися в моих лапах. Она прекрасно понимает, что ничего мне противопоставить не сможет, что полностью в моей власти, и, захоти я сейчас ее ударить, или принудить к сексу… Сопротивляться будет бессмысленно.

Но она сопротивляется. Гораздо эффективнее, чем если бы это было явным противоборством.

Я хочу ее, так сильно, что на все готов. Отомстить за слова, за мои мучения, за мои гребанные обиды и утраченные иллюзии.

И защититься от меня она может только вот этой холодностью, льдом своим, так для нее нехарактерным, слабостью, хрупкостью плеч под жесткими пальцами…

Она прекрасно умеет защищаться.

И бить в ответ. Нападать.

— Спала! Я видел фотки!

— Нашего секса?

— Нет! Ваших тисканий!

— На фотошоп не проверял?

Молчу. Держу. Дышу.

— Ты из-за этого привел в нашу постель ту брюнетку?

— Какую, блять, брюнетку?

Реально не понимаю, о чем она, вообще ничего не понимаю. Ничего.

Мышка смотрит внимательно, губы кривятся в усмешке.

— Не помнишь даже? Их много было… во время наших отношений?

— Ты… — у меня в очередной раз нет слов, один мат. А мат сейчас — малопродуктивен. — Ты… С чего ты… У меня никого… Какого хера ты…

— Я вас видела, — спокойно прерывает она мой бессвязный бред, и продолжает, словно гвозди в башку бьет, по одному. Насмерть сразу. — В том клубе, где ты… деловую встречу проводил. Интересный выбор места переговоров. И потом, утром, когда вы вдвоем из подъезда выходили.

Сказать, что я в шоке — вообще ничего не сказать. Шок — это не то слово, которое тут подходит. Таких слов нет в языке. Я их не знаю, по крайней мере.

Мышь не упускает момент и, резко крутанувшись, выворачивается из моих лап, отпрыгивает сразу на метр в сторону двери.

Дышит тяжело, смотрит злобно. И эти эмоции уже ласкают, после ледяного-то безмолвия.

— Ты, Тимур, в следующий раз, когда решишь поиграть в отношения, иди на Казанский, и прямо с поезда лохушку себе лови. Так оно вернее будет. И с друзьями ее не знакомь.

Она отступает в сторону двери, медленно, но очень целеустремленно, не сводя с меня бешеного жесткого взгляда.

— А еще мой тебе совет: проверь своего друга, он себя странно ведет, ощущение, что ревнует. Может, хочет сам к тебе в кровать залезть, вот и расчищает себе местечко?

— Стоять.

— Ну уж нет, Тимур Анварович, у меня работы полно.

— Стоять, я сказал.

Шагаю к ней, но Мышка разворачивается, открывает дверь и вылетает прочь из квартиры, только волосы из распавшегося во время нашего эмоционального разговора хвоста мелькают.

Но в этот раз я отступать вообще не собираюсь.

Эта стерва мне все пояснит.

Вот только поймаю.

В коридоре, слава яйцам, пусто. И некому пронаблюдать нашу дурацкую погоню волка за мышью. Я не особо тороплюсь, знаю, что ей некуда деваться, коридор длинный, но конец-то у него есть.

Она бежит впереди, лодыжки точеные мелькают быстро-быстро. Не оглядывается, кожей ощущая погоню.

Я иду, пытаясь хотя бы чуть-чуть тормознуть себя, привести в чувство. И, заодно, осмыслить ситуацию, в свете ее слов.

Видела меня. Видела. В «Арго», что ли? Моргаю, переключаясь на обрывки воспоминаний. Мы сидели с партнером… И девка. Точно, брюнетка. Липла, да.

А каким образом Мышь там оказалась? Кто-то навел? Первый вопрос готов.

Почему не подошла? Второй вопрос.

Почему потом свалила гулять по клубам? В принципе, ответ на него понятен и логичен, но хотелось бы конкретики. Особенно о том глумливом придурке, назвавшем меня «папиком».

Утром… Увидела меня, выходящим из подъезда. Сука, как неудачно все сложилось! Именно в тот момент! И мне приспичило эту овцу в квартиру пригласить, и Мышь это рассмотрела!

Понимаю, что, если брать за аксиому ее невиновность, то ситуация выглядит… Охуительно она выглядит.

И Мышь сзади выглядит охуительно. Форма эта… Ее запретить надо, бляха, на уровне приказа по холдингу. Слишком обтягивает. Слишком хочется сорвать.

Я торможу себя, пытаясь вернуться к списку вопросов, потому что далеко не все прояснено… И многое требует подтверждения. Вот только подтверждать будет, скорее всего, не Мышь.

А с ней я поговорю. Просто поговорю. До конца все узнаю. Про мужика того. Про Руса… Потому что первое, что я сделал, проверил фотки на подлинность.

Хлопает дверь прямо перед носом. Номер для командировочных.

Удар рукой по замку — и дорога открыта.

Захожу, закрываю.

Мышь стоит у окна, выставив перед собой какой-то нелепый веник. Откуда взяла? Не важно.

— Не подходите, Тимур Анварович!

— Опять на «вы»?

— Субординация.

— Брось.

— Нет.

— Брось, Мышь. Хватит бегать. Поговорим.

— Я вам все сказала. Все. Больше не хочу. Насчет финансовой стороны… Вычитайте мою зарплату полностью…

— Херню не пори. Иди сюда.

— Нет.

— Боишься, Мышь?

— Конечно. Вы очень несдержаны, Тимур Анварович. Уходите, а то я пойду в полицию. Сначала сниму побои, а потом…

— Какие побои, ты о чем?

— На плечах наверняка синяки.

— Да? Сейчас посмотрим.

Щетка летит в сторону, Мышь, упрямо закусив губу, дергается в моих руках, но я не пускаю, рву ворот форменного платья и пару секунд оторопело смотрю на темнеющие уже следы на белой-белой коже.

Мои пальцы на ее плече.

Это… Это должно быть больно. Ей наверняка было больно. Понимание режет по глазам, а темные пятна на нежной коже смотрятся… Остро. Хочется стереть их. Хочется убрать.

— Пусти, пусти меня, — яростно дергается в моих руках Мышка, и в ее голосе нет слез и просьбы. Приказ.

Не подчиняюсь.

Из головы пропадают все вопросы. Все, что наметил уточнить у нее, все, что хотел разъяснить… Ничего не остается, кроме этих черных пятен на белизне кожи.

И я не понимаю, когда, в какой момент касаюсь их губами.

Это… Это не взрыв, нет.

Это — забвение.

Падение в пустоту, в дикую, горячую бездну.

Под губами — нежная дрожь, Мышка реагирует на мои прикосновения так, что не могу тормознуть, не могу включить голову, осмыслить происходящее, все внутри обрывается и требует лишь одного — не останавливаться ни в коем случае! И я не останавливаюсь. Скольжу губами по отпечаткам, которые оставили мои пальцы, облизываю их, словно пес царапины, жадно, упиваясь долгожданным кайфом от вкуса ее кожи, ее дрожью, слабыми попытками остановить, лихорадочным беспомощным шепотом: «Пусти, пусти меня… Тимур… Пусти… Скот… Ненавижу…»

Она бормочет, бормочет это все, а сама послушно гнется в моих руках. И стонет, жалобно так, тихо, упирается ладонями в плечи, и в следующее мгновение с восторгом внутренним ощущаю, как пальцы уже не отталкивают, стискивают пиджак, ворот рубашки, царапают кожу на шее и затылке.

Меня клинит в этот момент, настолько сильно, что только круги красные перед глазами, только безумие в голове, руки действуют самостоятельно, губы скользят без остановки, не в силах насытиться, нажраться долгожданным, любимым вкусом.

Я потом, потом буду разговаривать, объясняться, решать, как дальше быть…

А сейчас… Сейчас я ее поймал наконец-то. И я ее съем. Всю. Без остатка.