33. Без остатка

Я — тупая, слабовольная, бессмысленная дура.

Я позволила… Сама позволила всему произойти. Не смогла отстоять себя, не смогла оказать достойное сопротивление этому… агрессору. Зверю.

Это так смешно. Это так глупо. Просто сдалась.

Едва его губы коснулись кожи, словно с ума сошла.

Голова закружилась, во рту пересохло настолько, что даже сказать ничего не получилось. Только бессвязный глупый бред, больше похожий на кокетство, чем на реальные попытки остановить.

И ведь он не сделал ровным счетом ничего для того, чтоб я могла так себя повести. Не объяснил ничего, не повинился даже! Нет! Он просто поймал меня. Загнал в угол…

И применил запрещенный прием.

В эту ночь я поняла одну, верней, две вещи: он — беспринципный гад, всегда добивающийся своего любыми способами, и я не способна от этого хоть как-то защититься. И еще то, что я — дура. Да. Потому что получила удовольствие от всего происходящего. Произошедшего. Поневоле задумаешься, я нет ли у меня наклонностей мазохистки? Все же, ловить кайф, когда о тебя ноги вытирают… Такое себе.

Раньше не подозревала, а вот теперь…

Я смотрю на довольно сопящего голого Тимура, совершенно без стеснения раскинувшегося на всей площади гостиничной кровати, и прикидываю, а не въехать ли ему шваброй по морде? Хочется очень.

Но вместо этого тихонько пытаюсь собраться и свалить побыстрее из номера, пока он не проснулся и не заставил меня… Опять не заставил. Потому что уверена в одном — нифига не устою.

При одной мысли о подобной возможности все внутри начинает сладко сжиматься, а бедра непроизвольно подрагивают.

Мое глупое тело помнит жадные поцелуи, жесткость пальцев и властность движений. Мое глупое тело этого всего хочет. Оно не против.

Несколько часов назад Тимур это просек и воспользовался.

Крепко зажмуриваюсь, пытаясь сдержать ворох картинок, тут же возникающих в еще неостывшем мозгу, но не могу.

Тимур все сделал для того, чтоб я это навсегда запомнила.

Начиная от самого первого раза, когда просто разодрал на мне платье, чтоб получить больше площади для зализывания темных синяков, оставленных его пальцами, а затем, обезумев и не слыша моих нелепых и вялых возражений, поднял на руки и жестко усадил на каменный член. Это проникновение стало для меня долгожданной неожиданностью, потому что сразу на всю длину, и так много показалось, так сильно! Я отвыкла уже от его размеров, и теперь все воспринималось очень остро.

Вскрикнула, машинально цепляясь за вздувшиеся мышцами плечи и изумленно глядя в темные татарские глаза моего мучителя. А он оскалился лишь:

— Мокрая вся, а, Мышка? И какого хера бегала?

Я открыла рот, пытаясь возразить, что это все не так, что я не собираюсь… Короче говоря, глупости какие-то пытаясь сказать, несущественные и, учитывая, в каком я сейчас положении, даже смешные.

Но Тимур не дал мне этого сделать, опять заткнув губы поцелуем и одновременно начиная двигаться. И так это у него слаженно получалось, так ловко, что я не могла и шевельнуться даже! Только стонала беспомощно в ответ на каждый жесткий толчок, выбивающий из и без того шаткого положения.

Меня еще никогда не брали вот так, на весу, не давая никакой опоры, кроме рук, губ и члена партнера. И это странное, безумное ощущение! Потому что понимаешь, что вообще ничего не контролируешь, если раньше была иллюзия хотя бы, то сейчас и ее нет! Есть только бешеное сокращение всего организма, безумие от происходящего и туман в голове.

Передо мной все кружилось и летело, голова не соображала, воздуха не хватало, а Тимур только усиливал мое падение, ускоряясь и не давая ни грамма свободы! Ни грамма! Это было так жутко! Это так заводило!

Я кончила буквально через пару минут такого сладкого ужаса.

И, кажется, вылетела из вселенной куда-то в черную дыру, потерялась в пространстве и времени.

Потому что пришла в себя уже на кровати.

И Тимур был наверху и во мне, жадно рассматривал мое бледное, безумное после оргазма лицо и скалился высокомерно.

— Глупая Мышь, — сказал он перед тем, как закинуть мои ноги себе на плечи, — ты думаешь, что сможешь убежать? Хер я тебя теперь отпущу, поняла? Разберусь во всем этом бреде, а потом… Потом женюсь на тебе, поняла? Попробуй только свалить опять! Найду и к кровати привяжу.

В ответ на это ужасное заявление, у меня иррационально сжалось все внутри, и Тимур это почувствовал, наклонился, усмехнулся в губы прямо:

— Тебе нравится такое. Я помню. Мне тоже нравится.

Моих возражений о том, что вообще не нравится, как и обо всем остальном, он тоже слушать не стал.

Поудобнее закинул мои ноги себе на плечи, навалился так, что даже дышать толком не могла, опять заткнул рот грубым поцелуем и начал двигаться так сильно и жестко, что на время я перестала быть Викой, благоразумной и циничной, обиженной на него и не собирающейся прощать… Я превратилась в визжащую от кайфа самку, забывшую про все на свете, кроме тягучих сильных движений внутри, грубого предостерегающего рычания и запаха мужчины, так сладко и сильно терзающего меня.

Это была гибель. В полном и самом жутком ее воплощении.

Эти несколько часов Тимур не выпускал меня ни на секунду, заставлял кончать, сам кончал, даже не думая пользоваться защитой, валял меня по кровати, словно игрушку для удовольствий… Я, собственно, ею и была.

В редкие минуты просветления сознания, я пыталась выползти из-под него, пыталась что-то возразить, но все это смешное сопротивление тут же исчезало, стоило Тимуру просто начать целовать меня, отключая всякие зачатки личности и интеллекта.

Я, кажется, вырубилась прямо в процессе, потому что финала не помню. Совсем.

Очнулась, словно от обморока, вынырнула из глубины, и какое-то время не могла понять, где я: в прежней счастливой жизни, которая была обманом, во сне еще, сладком и тоже лживом насквозь… Или в реальности. Пугающей и жуткой.

Оказалось — последнее.

И вот теперь мне срочно надо предпринять усилия для того, чтоб хоть как-то сохранить себя.

Хотя… Нет уже меня. Нет. Он все забрал, все себе присвоил…

Не хочу думать о тех жутких словах про «женюсь» и «привяжу к кровати».

Естественно, ни о чем таком и речи быть не может.

Пусть я и слабовольный кусок мяса, как выяснилось, но жить-то еще хочу. А жить я смогу, если хоть чуть-чуть буду уважать себя. Хоть чуть-чуть.

Конечно, никаких иллюзий насчет того, что Тимур реально на мне женится, я не испытываю. Предложения не делают, предварительно засадив член в живого человека. И лишая таким образом возможности отказать. Это неправильно.

А вот то, что он, поняв мою слабость перед ним, будет этим пользоваться, не вызывает сомнений.

Придется увольняться, черт… Отовсюду, причем.

Пытаюсь приладить на место часть пуговиц с форменного платья, радуюсь, что фартук выдержал крепость рук агрессора, и часть последствий можно ликвидировать. Обувь тоже целая. А трусы пусть Тимуру останутся. На память.

Подхватываю телефон, который весь первый час, пока Тимур трахал меня, трезвонил, не переставая, и в итоге этот гад, матерясь, потянулся, чтоб его вырубить. Я в этот момент, помнится, пришла в сознание и попыталась отползти в сторону, но Тимур, отбросив замолчавший девайс, хмуро пресек мои слабые попытки, за ногу вернув обратно, на подходящее, по его мнению, место, то есть под себя и на свой член.

Комментировать попытку побега и слабые протестующие стоны он не стал, а просто жестко наказывал до тех пор, пока я не завыла в кулак от безумных спазмов кайфа.

Ох… Долго я еще свое падение буду переживать…

Выскальзываю за дверь и несусь со всех ног прочь, на цокольный.

Надеяться на то, что Тимур будет долго спать сейчас, не следует. И потому надо действовать быстро.

Покидать вещи в сумку, быстро обтереться хотя бы влажными салфетками, надеть, бляха муха, трусы!

И вперед, прочь из этого ада!

И телефон! Телефон поменять опять!

От последнего только плюсы, коллекторы не будут больше названивать.

Мама с братом пусть сами справляются, не понимаю, что на меня нашло, когда решила остаться в высотке и поработать какое-то время, чтоб было, что высылать.

Не матери, само собой. А коллекторам.

А теперь все, как отрезало.

Тимур, если ему шлея под хвост попадет, сам с ними разберется.

А если нет… Ну, с моих взять нечего, кроме тараканов. Даже квартира — и та муниципальная. Бить их без толку, это должны понимать, показательно наказывать — тоже.

Так что… Ничего они им не сделают. Вообще ничего.

Вспоминаю, как мне плохо было все то время, когда, после неожиданной шокирующей встречи с Тимуром и разговора на парковке, позвонили коллекторы с сообщением о долге матери и брата. Добили меня просто.

Я словно в пучину какую-то, беспросветность погрузилась, никак не могла соображать нормально. Позвонила матери, она рыдала в трубку и просила помочь, потому что брата уже побили несколько раз, и ей угрожали. На вопрос, куда пошли такие огромные по меркам нашего поселка деньги, начала что-то бессвязно лепетать про «кушать нечего» и «день рождения же».

У меня просто руки опустились.

Мать не было жалко, честно. Она сделала свой выбор, и я никогда не считала, что должна ей что-то… Но все равно, было жутко, что их могут там просто убить.

Потому и медлила. И работала. И даже думала, что получится избежать ненужного… Общения.

Дура, да.

Почему-то Тимура на мне зациклило. Меня, собственно, тоже, но про меня-то все понятно: уже говорилось, что дура. Ничего нового.

А вот его почему?

Странно вообще. Очень странно.

И так удивлялся, когда я про эту бабу упомянула… Словно… Не помнил? Но нет… Не до такой же степени…

Ладно, об этом будем думать позже. Потом.

А сейчас — делаем ноги.