34. Мышь убежала от кота

На Арбате я оказываюсь чисто случайно. Сама не понимаю, каким образом туда ноги приносят.

Такое бывает, когда голова отрубается напрочь.

Вроде, куда-то шла, вроде, куда-то ехала, потом опять шла… бездумно совершенно, не понимая, в какую сторону топаю и зачем это все делаю.

Мозг, лихорадочно напрягшийся в последние полчаса, а до того — полностью насильно вырубленный, работал со сбоями, что было вполне логично и объяснимо.

Арбат шумит.

Он всегда шумит.

Иду, разглядывая лотки с товарами. Останавливаясь возле развалов и картин, слушаю выступления певцов и музыкантов.

И отрубаюсь от реальности еще больше, ощущаю себя песчинкой, смешной и бессмысленной, в море пустыни.

Меня просто ветром несет, несет, несет…

И вой ветра этого, его сухой шелест, на который похож многоголосый шум толпы, неожиданно прорезает чистая нота скрипки.

Она пронзительная настолько, что бьет по сознанию, словно молнией прошибает.

Останавливаюсь. А затем целенаправленно иду на звук.

Просто иду на звук.

И пару минут удивленно моргаю, рассматривая темноволосую, безумно красивую скрипачку.

Мелодия, струящаяся из-под смычка, настолько совпадает с моим настроением, что становится страшно. Она — плывущая, тяжелая и обнадеживающая одновременно. Она — правильная.

Моя.

Надо бы уйти, просто развернуться и уйти, пока есть даже ничтожный шанс, что меня заметят…

Но не могу.

Стою, словно завороженная, сжимаю ремешок сумки и слушаю.

Что мокрые щеки, замечаю только когда нос забивается, и дышать становится тяжело.

Музыка летит, погружается в меня, и кажется, даже что-то перестраивает внутри, как опытный настройщик пианино, правильно воздействует на инструмент, добиваясь идеального звучания.

И мне просто необходимо стоять здесь и слушать, это целебно, это лечит.

Занятая своими ощущениями, не сразу понимаю, что музыка звучит уже только у меня в голове, а передо мной стоит скрипачка.

Аля. Сестра Тимура.

Поднимаю на нее взгляд. Ничего сказать не могу, голоса нет. И только слезы текут по щекам, прямо на губы, а потом на шею, и это некрасиво и смешно.

Надо развернуться и уйти. Не позориться.

Но Аля не позволяет.

Резко прижимает меня к себе, обнимает.

И я… Я не выдерживаю этого простого дружеского участия. Плачу, как в детстве, когда еще думала, что мамины руки уберегут от беды.

Аля не говорит ни слова, просто гладит, обнимает меня… Позволяет выплакаться.

И ждет, пока слезы стихнут.

Вокруг нас сначала образовывается небольшая толпа, но затем она рассасывается. В самом деле, ничего интересного, ну плачет взахлеб какая-то истеричка…

Мало ли таких?

— Пойдем, — коротко комментирует мое состояние Аля и вытирает с моих щек слезы.

Берет за руку и ведет куда-то.

И мне сейчас не важно, куда. Мне хочется идти за ней.

Через полчаса, сидя на кухне и прихлебывая из здоровенной чашки вкусный травяной чай, я как-то незаметно и очень спокойно рассказываю Але свою глупую историю. Всю. От начала и до конца.

Удивленно замолкаю, осознав лишь в финале, что весь рассказ занимает от силы десять минут.

Вот как… Столько эмоций моих, столько нервов, дней счастья, дней несчастья… Все это — лишь краткий отрезок времени, совершенно несопоставимый с большой, сложной жизнью… Такое сравнение успокаивает получше травяного чая, я выдыхаю наконец, только сейчас осознавая, насколько напряжена.

Аля сидит напротив, ее сын, веселый вихрастый Данька, азартно рубится в комнате в приставку, только возгласы победные слышны.

— Ну что сказать… — Аля задумчиво вертит в пальцах ложку, и я понимаю, что, наверняка, зря вот так все рассказала. Она — сестра Тимура, пусть и двоюродная, но общаются они хорошо… И тут я, не пойми кто, пришла жаловаться на ее брата… — Я думаю, что во всем этом есть какой-то подвох… Понимаешь?

— Какой подвох? Ты думаешь, что он… Аль, я сама видела, как он обжимался с той бабой. И сама видела, как они утром выходили из подъезда. Я, конечно, как выяснилось, наивная ромашка, но не до такой же степени! Но ты прости, тебе наверно неприятно… Я пойду.

— Сиди. — Ошарашенно бухаюсь обратно на табуретку, рассматриваю Алю с удивлением. Ничего себе тон… Семейные черты во всей красе… Хорошо, что я Темирхана Анваровича очень мало знаю, жаль его подчиненных, они наверняка писаются от страха на совещаниях. — Куда рванула? — Аля решительно отставляет в сторону кружку, — ночевать тут будешь. Я так понимаю, что идти тебе некуда?

— Не переживай… У меня есть деньги, я сниму койку в хостеле…

— Не надо. Живи, сколько будет нужно. Об оплате не беспокойся, я уверена, что скоро найдешь работу, с твоей энергией-то…

— Аля… Мне неудобно…

— Удобно. И еще… Тимур сто процентов уже в курсе, что ты здесь. И возможно ждет тебя снаружи.

А вот это — как обухом по голове…

— Зачем, Аль? — получается с надрывом, хотя вообще не хочу ничего такого. Просто… Вот тебе, Вика, за твою доверчивость. В очередной раз получаешь…

— Да это не я, — досадливо морщится Аля, — он же ко мне охрану приставил, после одного… Ну… Инцидента. Так что о твоем появлении он знает. И не звонит до сих пор… А это значит, что не хочет тебя спугнуть. Ждет, когда выйдешь…

— Ох…

Сама мысль о том, что я могу сейчас попасться в лапы Тимура, пугает и напрягает… Низ живота сводит волнительно, и это ощущение очень уж похоже на… Вика, ты — дура. Напоминай себе об этом почаще, Вика.

— А ты не выйдешь, — хитро улыбается Аля, — вот и посмотрим, как дальше он себя поведет…

— Аля…

— Ну что «Аля»? Да, Аля… Он мой брат, но я же не слепая и не дура. Он — тот еще… Блядун, — последнее слово она произносит шепотом, оглянувшись предварительно на дверь комнаты, — так что я допускаю, что все может быть… И это тоже. Но все-таки прошу не рубить с плеча и выслушать его спокойно, когда появится здесь.

— Появится? — пугает. Сжимается все внутри. Да что я за дешевка такая???

— Ну а ты как думала? Конечно. Но не бойся, я тебя в обиду не дам. Все хорошо будет.

— Ага…

Мне очень хочется выглянуть в окно, посмотреть, не стоит ли внизу машина Тимура. И не делаю я этого чисто из вредности. Нет уж. В морг, значит в морг…

После мы с Алей болтаем на отвлеченные темы, она рассказывает что-то про смешные случаи из жизни Арбата, я — про клиентов кофейни и их закидоны, затем мы обмениваемся кулинарными секретами и пьем по бокалу белого, исключительно для расслабления.

Данька периодически заглядывает на кухню, прихватывает из нарезки то помидорку, то колбаску и идет обратно играть.

— Он, вообще-то, редко это делает, — комментирует его поведение Аля, — много я не позволяю играть, но сегодня он принес три пятерки, и еще в музыкальной хвалили… Пусть отвлечется.

— А где его отец? — знаю, что вопрос бестактный, но мы немного пьяненькие, и язык как-то развязывается…

— Не знаю… — пожимает плечами Аля, отворачивается, — где-то… Мы разошлись, когда я забеременела. Он предлагал аборт. Я отказалась.

Я молчу, не зная, что сказать даже. И Аля, заметив мою неловкость, улыбается:

— Да не бери в голову, обычная же история…

И переводит тему на другое.

Я радостно подхватываю, расслабляюсь. И ловлю себя на мысли, что удивительно мне комфортно сидеть вот так, в этой маленькой светлой кухоньке, пить чай и белое сухое и болтать на чисто женские темы. Отходят на второй план проблемы с семьей, коллекторами, работой, Тимуром, общей неустроенностью моей и невезучестью… Москва, как оказалось, совсем не ласковая. Но вот с людьми сводит правильными. Главное, не пропустить их. Не оттолкнуть.

Нашу беседу прерывает звонок в дверь. Замолкаем, смотрим друг на друга настороженно.

— Я думаю, что знаю, кто это… — говорит Аля, а Данька в это время топает к дверям, — Даня, подожди!

Но Даня уже открывает дверь и с воплем:

— Тимур! — впускает в квартиру гостя.

Аля выразительно смотрит на меня, качает головой, чтоб не волновалась, и встает к брату, уже обозначившемуся на пороге кухни.

— Привет, Тимур, какими судьбами?

— Да вот… За невестой своей приехал…

Он смотрит на меня, только на меня. И взгляд его темных раскосых глаз яростный и холодный.

Мне бы спрятаться, очень хочется, но сижу ровно и отвечаю на его пронизывающий взгляд не менее настороженным и вызывающим. А внутри все трясется и… да-да! Сжимается! Дрянь ты безвольная, Вика…

— Невестой? — Аля разворачивается ко мне, смотрит удивленно, я только плечами пожимаю. Ну не стала я ей рассказывать о всех его постельных словах и упражнениях… Это как-то чересчур уже.

— Ну да, — тут же гудит утвердительно Тимур, — вот… И кольцо есть. Мышь, поехали?

— Нет. — Я наконец-то раскрываю рот и обозначаю свою позицию. По всем вопросам сразу.

Тимур хмурится, смотрит на меня, словно плитой придавливает.

— Мышь… — кажется, он едва сдерживается, чтоб не вытащить меня из-за стола силой. И, наверно, в любом другом месте именно так бы и сделал, но тут Аля и Данька. — Пойдем… Поговорим.

— Не о чем.

— Есть о чем.

— Аля, — Тимур поворачивается к сестре, — могу я поговорить с Викой… Наедине? В подъезде, например? Или в машине у себя?

— Нет! Я не пойду!

Мысль, что снова останусь один на один с Тимуром — пугает и будоражит. С ужасом понимаю, что второго — больше в разы, и злюсь дико на себя. А от злости начинаю делать глупости. Голос повышаю, например. Истерю, чего за мной вообще не водилось раньше. Размотал мне таки нервы, гад.

— Мышь… — Тимур опять смотрит на меня, со значением, взгляд все больше тяжелеет, — пойдем… Поговорим. Только поговорим. Ну хватит уже бегать, а?

— Мне не о чем…

— Здесь поговорите, — решает Аля, — мы с Даником в комнате посидим… И, Тимур… Без глупостей.

— Не волнуйся, Аль, не трону я ее…

— Аля, я… — пытаюсь что-то сказать, уже понимая, что битва проиграна.

Аля наклоняется ко мне, шепчет так, чтоб Тимур не услышал:

— Не волнуйся, у нас стены — картонные. Тихо даже если позовешь, я услышу.

И выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь и бросая на Тимура предупреждающий взгляд.

Мы остаемся наедине.

Первое, что делает Тимур, это молча приставляет к двери единственный в кухне стул с высокой спинкой таким образом, чтоб невозможно было открыть снаружи.

Я раскрываю рот, понимая, что, если орать, то только сейчас, но Тимур успевает и тут.

В одно движение пересекает маленькую площадь кухни и закрывает мне рот поцелуем.

И Бог мой… Это — как удар по голове. Беспомощно трепыхаюсь в его лапах, пытаюсь, несмотря на головокружение и вероломное нападение, сопротивляться, хотя бы дать понять Але, что тут происходит ужас, но Тимур спокойно пресекает все мои смешные попытки.

Его язык напористо играет с моим, принуждая подчиниться и делать так, как ему хочется.

Мне жарко и душно, и воздуха не хватает, того и гляди — в обморок шандарахнусь…

И Тимур, похоже, этого и добивается. Потому что терзать мои губы не прекращает, а еще руки подключает. Если до этого просто сжимал, не давая пошевелиться, то теперь активно лапает.

В итоге я просто перестаю сопротивляться. Да чего там! Я и дышу-то с трудом!

Тимур отрывается от моих губ, но тут же мощно перекрывает рот ладонью. Шепчет тихо-тихо на ухо:

— Мышь, не кричи. Обещай, что не будешь. Обещай, тогда отпущу.

Киваю.

Аккуратно убирает руку, но отпускать меня и не думает.

Садится на табуретку, тащит меня на колени, прижимает к себе.

— Пусти, — упираюсь в его плечи ладонями, — ты обещал! Пусти!

— Посиди чуток, Мышь, ладно? Я чего-то перенервничал…

Он устало выдыхает, прижимается ко мне сильнее, упирается лбом в плечо.

А я замираю. Эта интимная поза так напоминает те счастливые времена, когда я ждала его с работы, а он приходил, трахал меня в коридоре, потом ел, а потом вот так же любил посидеть со мной на коленях. И просто молчал… Скотина… Как он мог все предать?

Тихо всхлипываю от жалости к себе, к своей, такой счастливой прошлой жизни, которая не удалась и была короткой, словно утренний первый луч. Раз — и все. И нет ничего.

Только воспоминания, от которых больно.

— Зачем ты так, Тимур? Зачем так? — слова срываются помимо воли. Я не хочу, на самом деле, ничего слышать. Никаких оправданий, никаких слов. Все сейчас будет лживым.

— Мышь… — он шепчет мне в ухо, и волосы тепло шевелятся от его дыхания, это мурашисто и сладко, — я не буду сейчас ничего говорить… Я, пока сидел внизу в машине, кое-какие справки навел… Это все — дикая ошибка, Мышь. И все вообще не так, как ты подумала…

— Ну да, ну да…

Ну а чего я, собственно, ждала? Правильно, что не хотела слов. Не нужны они, лишние. Он сделал фигню, разрушил все, а теперь «все не так, как ты подумала».

Настолько смешное водевильное оправдание, что не по себе даже. Разве так бывает в реальной жизни? Нет же. Нет.

— Ты не веришь мне, Мышь… Я понимаю. Скажи… — он делает паузу, аккуратно прихватывает губами мочку уха, и я вздрагиваю, — скажи… Ты ведь… Не спала с ним?

— С кем, Боже мой… — я понимаю, что сил нет совсем. Ни на что. Он сегодня меня до дна высушил. Просто до кожи, до пустой оболочки. Если сейчас он захочет опять засунуть в меня член, я не буду сопротивляться. И ничего не почувствую. И в самом деле, пустая.

— С Русом…

— Нет, конечно. С чего ты взял?

— Он сказал…

— А ты поверил?

— Да…

— Дурак…

— Наверно… У него фото были…

— Дурак… Пусти меня, пожалуйста. Я умру сейчас.

Наверно, мой тон сейчас настолько безжизненный, что Тимур понимает, давить бесполезно. И разжимает ладони.

Я встаю, пересаживаюсь на табуретку. И устало смотрю на него.

— Слушай… — начинает он, явно желая что-то предложить, но я не в силах слушать.

— Не надо, Тимур. Знаешь… Говорят, что отношения надо строить. И что чувство, если оно настоящее, невозможно разрушить. Мы не строили отношения, а наши чувства… Их оказалось так легко разрушить. И с твоей стороны, и с моей. Наверно, это знак. То, что сегодня случилось… Знаешь, это ведь не я была. Я внутри плачу, Тимур, плачу.

Он вздрагивает от этой моей фразы, тянется ко мне, но я уклоняюсь от его рук.

Прекрасно понимаю, что, если ему захочется, то никуда я от него не денусь. И именно это он говорил сегодня днем, когда валял меня по всей площади гостиничной кровати.

Я не могу от него защититься. Ничем. Кроме честности.

— Ты можешь меня сейчас забрать, опять утащить к себе… Привязать к кровати, да… Но, понимаешь, это тоже буду не я. Не я. Хотя… Может, так лучше. Забирай. Я тебе быстро надоем, и ты будешь думать, как от меня избавиться… Ты же так быстро устаешь от однообразия…

— Мышь, ты вообще не права! Я сегодня днем… Ну да, переборщил… Но и ты хороша… Зачем сказала, что спала с ним? Я же озверел… А теперь говоришь, что нет… И как тебе верить?

— Не верь. Я не понимаю, о чем ты, но не верь. Мы с тобой как-то быстро все стадии прошли, наверно, в этом все дело… давай уже и последнюю пролетим побыстрее?

— Да бля! О чем ты?

— Я о том, что ты себе придумал меня такой, какой я не являюсь. И я тебя тоже придумала. Между нами никогда ничего не будет, кроме постели. Мы не разговариваем и не доверяем друг другу. Я не хочу так. У меня слишком много душевной энергии уходит на обычный секс с тобой. Оно того не стоит.

— Вот как? То есть, я был прав? Обычный секс?

— Да.

Он наклоняет голову, скрипит зубами, сжимает руки в огромные кулаки.

А я даже не чувствую страха. Ничего не чувствую. Ощущение усталости — всеобъемлющее. Какое-то неправильное. И в то же время умиротворяющее. Пусть так. Пусть хоть как-то.

— Ладно. — Он вскидывает на меня жесткий взгляд, — я понял тебя. Нет, значит нет. Ты можешь вернуться на работу, если хочешь. И в квартиру наш… То есть, твою. Насчет долга не волнуйся, я все уладил уже.

— Спасибо, — киваю я, опять же, не имея сил вслушиваться в его слова, — не стоило…

— Мне решать. Прощай.

— Прощай.

Он уходит, а я не смотрю.

Зачем смотреть на то, что больше не твое? И никогда твоим не было?

Мышка как-то легко убежала от кота. Вот только всю кровь у него на лапах оставила.