Глава 18. ВП

— А что с глазами?

Хороший вопрос. Я едва сдержался от едкого смешка. И сам хотел бы знать.

— Отдыхают.

— Я слышала, пару месяцев уйдёт на полное восстановление.

«Яслышала» — это у неё означало: я обо всём уже подробно расспросила доктора, в общем, лежи, Данилов, не дёргайся.

— Надеешься совсем списать меня в утиль?

— Пф-ф-ф, — зашлёпала она напомаженными, раздутыми как переваренные вареники, губами. За те два дня, что я их не видел, вряд ли они стали меньше. — Ты и так утиль, Данилов. Смирись уже. Иди хоть в университет работать, пока предлагают. А то ведь Конь скоро на пенсию уйдёт, и всё. Никому ты будешь не нужен.

— У меня пока другие планы, — пошарил я по тумбочке рукой в надежде промочить горло. Но вместо этого столкнул кружку. Она глухо со всплеском стукнулась о линолеум.

Бывшая жена с трудом сдержала смешок. Но нечего было и мечтать, чтобы она подняла свою расползшуюся с годами задницу и подала мне воды.

— Надеюсь, нанять сиделку, что хоть твой хрен над унитазом подержит, тебе хватит денег? — всё же не смогла она промолчать.

— Даже пару, на смену, если одна с моим хреном справляться не будет.

— А, знаешь, Данилов, — заскрипели ножки стула по полу, убедив меня, что застелен он действительно линолеумом, и навалила свои бочкообразные ляжки одну на другую. Уверен, расправила на коленях расклешённую юбку. С того времени как разжирела, она и носила эти тяжёлые плотные юбки в пол, за что Герасим и прозвал Андриевскую барыня, а потом возвёл в титул государыни. — Ты ведь заслужил. Всё это. Слепоту. Одиночество. И старость, где тебе и стакан воды принести будет некому.

— Ты не рановато меня в старики-то записала, душа моя? — в отличие от кочующего по её ручным зверушкам «масика», я ей даже прозвищем не изменял.

— А дальше будет только хуже, Данилов. Хуже. Потому что ты как был мудаком, так мудаком и остался. Тебе же ничего не надо, кроме своих книг. Ты же, блядь, великий писатель. Тебе никто не нужен. Только твоя работа. Твои истории. Ни друзья, ни семья, ни дети.

Ну, началось! Хотя со «стакана воды» я уже знал к чему она клонит.

— Я не заставлял тебя делать аборт. Не заставлял.

— Но ты был не против, — загремела она стулом поднимаясь.

Сколько лет мы повторяем эту сцену слово в слово, как актёры, что раз и навсегда заучили роли. И если что меняется, только декорации. То лето, то зима за окном. То мы женаты, то уже нет. Но ничего нового. Она не простила. Я не согласился, что виноват.

— Я не был готов стать отцом. Именно поэтому и надевал по два презерватива разом, — пытался я даже пошутить. Напрасно.

— Ты никогда не хотел детей, — привычно закипала она.

— Нет, и никогда не скрывал этого. Но не моя вина, что тебе достался криворукий хирург. Не моя. Ты выбрала его сама. И пошла тайком. Ничего мне даже не сказала.

— Можно подумать, ты бы меня остановил.

— А я бы смог? — заученно, обречённо повторил я. И также привычно произнёс про себя: нет. Ксения Холмогорова второго шанса не давала. Она всегда жила как в глупой детской фразочке: первое слово дороже второго. Я не сказал: ура, у нас будет ребёнок. Я воскликнул: Ребёнок?! Нет, нет, только не сейчас. И что бы я потом ни говорил, сколько бы ни стоял на коленях, она бы сделала этот аборт всё равно. И я бы всё равно был виноват. Всегда.

Только жизнь тоже сыграла с ней в дурацкую считалочку. И второго шанса после неудачного аборта не дала. Больше она не может иметь детей. А я… я могу. Когда она заставляла меня сделать вазэктомию, перевязать, перерезать семенные каналы, я отказался. Вот с того времени и стал мудаком. Точнее, лицемером. Но таких слов Ксения Свет Андреевна не разумела. Только с того дня какая бы дрянь со мной ни случалась, прыщ ли на носу вскочил, кирпич ли упал на ногу, по мнению бывшей жены я её заслужил.

— Ну и кто ты теперь, Данилов? Без своей славы, почитателей своего таланта, своих тиражей, которыми так гордился. Кто ты без своих книг? — вдруг пропустила она целый кусок речи, в котором говорилось, что дело не в хирурге, а в моём «нет» и прочее пустое бла-бла-бла. И столько лишних «свой, своя, своих» в её богатой на связки слов речи я за жизнь наслушался изрядно, а вот столько злорадства, даже злонаслаждения, зловосторга в её голосе не слышал никогда.

— Я что-то пропустил? — На всякий случай уточнил я. — Моя слепота пожизненная? Мой мозг отмирает? Или меня заблокировали в интернете?

— Нет. К сожалению, нет. Надеюсь, ты поправишься, — произнесла она с досадой. — Но как писатель ты уже умер, Данилов. Камон!

— Аминь, — привычно поправил я. — В таких случаях говорят «аминь», — и хмыкнул. — А «камон» или come on…

— Заткнись! — перебила она тем тоном, что обычно говорила «не умничай». — Чао, масик!

— Встретимся в аду, душа моя! — улыбнулся я ей вслед. — Встретимся в аду.

Нашарил рукой бесполезный телефон. Чёртовы современные гаджеты! Я даже позвонить не могу. Если только вызвать голосовую помощницу. Но я же не дебил с телефоном разговаривать, я её отключил.

— Леонид Юрьевич, вам что-нибудь нужно?

— Светочка! — радостно узнал я по голосу медсестру. — Вызовите мне, пожалуйста, такси. Пора возвращаться домой.

— Но вам ещё нельзя…

— Можно, Светочка. Мне уже всё можно.