Глава 24. ВП

Её пальцы бегали по клавиатуре с такой скоростью, что «яблочные» клавиши с новой системой нажатия «бабочка» издавали звук, словно на улице зарядил дождь. А мне никогда так хорошо не работается как в дождь. Хотя в окно кабинета и доносился зуд жаркого летнего дня, а спина прилипала к спинке кресла от пота.

Я раскачивался в кресле, она печатала. Она печатала и перечитывала напечатанное, а я раскачивался в кресле. И всё было хорошо, пока она набирала то, что с грехом пополам я уже наговорил на диктофон и что написал сам, когда ещё видел. Но дальше мысль не шла.

Нет, если честно, она и вообще не шла. Ну не могу я, не умею озвучивать свои мысли вслух. Это просто акт какого-то эксгибиционизма — вот так вываливать прилюдно свои мысли как гениталии. Я и мой текст — это всегда настолько интимная близость, что любой третий точно лишний. Но выбора у меня не было.

Нет, можно, конечно, лечь и плевать в потолок два месяца вынужденного бездействия. Можно, вот только нельзя. Нельзя, потому что никто не обещал мне, а меньше всего лечащий врач, что точно по графику, как заканчивается, например, турпоездка, я приземлюсь в аэропорту города Здоровье. И здравствуй, моё любимое зрение! Я вернусь в отчий дом ежедневной занятости. Отмокну в ванне с надёжными перспективами. Смахну пыль с вдохновения. Разбужу отдохнувшую музу. И… за работу!

Никто.

Не хотелось об этом думать, но ведь я могу ослепнуть и насовсем. И с этим придётся жить. Жить и бороться. Потому что сдаваться я не собирался. Сдамся я тогда, когда бессмысленно будет любое сопротивление. Когда выжатый высохший мой мозг больше не сможет облекать мысли в слова. А пока я пишу — я существую.

И прискорбнее всего, что именно сейчас, когда меня и пустой лист разделяла кромешная темнота, на бумагу рвались слова. Скреблись, царапались, кусались, сбивались в истории вопреки всему. И теснились, толкались, наступали друг другу на пятки в голове как в загоне. Не будь они выпущены, освобождены, выгуляны прямо сейчас, ведь задохнутся и сгинут. И навсегда отравят смрадом гниющей плоти когда-то живого дышащего слова захламлённый сарай, в котором и так полно всякого сора: банальностей, клише, штампов, глупостей, пафоса, драматизма, фальши, страха не оправдать читательских ожиданий, редакторских ограничений, собственных табу.

Я должен во что бы то ни стало преодолеть этот барьер. Научиться говорить. Научиться воспринимать свой текст на слух.

Работать. Я должен работать. Работать, чтобы не сойти с ума. Пахать, чтобы так остро не ощущать свою никчёмность. Въёбывать, как раб на галерах, чтобы не думать ни о будущем, ни о настоящем. Только о книге. И в конце концов, зарабатывать, а то на старых дрожжах, переводах, довыпусках и переизданиях долго не протяну. Я же не классик.

Это, кстати, Герасим, подал мне идею нанять секретаря. Он же разместил объявление с домашним телефоном. Зина принимала звонки. Я лично выслушивал кандидаток.

Первые дни это походило на забавную игру: по голосу, манере речи, шорохам, вздохам, покашливаниям угадывать возраст, образование, рост, вес, цвет волос. Но, как и всё остальное, быстро наскучило. Утомляло. Злило бесполезностью. Потому что определяющими в принятии решения стали не скорость набора текста, не грамотность, которую я в принципе проверить не мог, возраст или размер груди. А искра. Щелчок.

Я вдруг обнаружил в себе некий абсолютный вкус, хотя медведь мне на ухо наступил ещё в детстве и вкусом я обладал отвратительным. Он и не нужен мне музыкальный или эстетически безупречный. Скорее это нечто на стыке интуиции и вкусовщины: мне нравилось или мне не нравилось. И всё. Я хочу слышать, вдыхать, впитывать нёбом послевкусие общения с этим человеком и возвращать его снова и снова. Или хочу прополоскать рот, вымыть руки и забыть про него.

И я ждал щелчок. Но чаще находил неприязнь.

Хотя приходили девочки и совсем юные, мой внутренний камертон браковал всех.

А эту, опоздавшую, я ведь заранее решил выгнать. Я такого неуважения не терплю: она опоздала на сорок минут. Сорок, Карл! Она кем себя возомнила? Дженифер Лопес? И ни «извините» вам, и «вот блин» вместо здрасьте. Юная наглая девица. Наверняка блондинка, решил я. Симпатичная, сисястая, размалёванная. Эти всегда беспардоннее остальных. Я ждал лишь удобного момента чтобы её уесть и с треском выгнать.

А оно не то, чтобы щёлкнуло, но вдруг тоненько завибрировало в унисон с ветреностью её духов, изломом голоса, дрожанием интонаций. И я, неожиданно для себя, её оставил.

И теперь мучительно прислушивался к её дыханию, нет, пыхтению старательного ученика, корпевшего над домашним заданием, к стаккато клавиш под её пальцами и думал: какая она?