Глава 37. ВП

— Это уже было, — откинулась она к спинке стула и, тихонько кряхтя, с трудом расцепила затёкшие ноги. Плохая привычка складывать их одна на другую, но она всё время сидит именно так. А я, предвкушая очередную разлуку, уже зная, что не напишу без неё ни строчки, словно насиловал её эти два дня своими мыслями, что генерировало и генерировало на неё моё творческое воображение.

— В каком смысле было? — заскрипел я креслом тоже откидываясь к спинке, по голосу, дыханию, звукам, с которыми она разминала шею и плечи, понимал, как она истерзана и устала.

— В прямом. В «Пасмурных городах», когда Вера приходит к Илье там уже есть все эти ваго, вэлато, вэнусто. Красиво, приглушённо, изящно.

Да что ж у меня книги все такие неплатонические. Точно, ведь там я тоже описывал акт далеко не романтической любви музыкальными терминами.

— Но можно оставить, как подпись мастера, фирменный штрих, код, — словно опомнилась она, что делает мне замечание. И не в самой нежной форме.

Понимаю, что это от усталости. Я же строчу как сумасшедший. Вернее, она строчит. Не разгибаясь. И за те несколько часов ночного сна, я, обуреваемый вовсе не невинными фантазиями о ней, закутанной в кокон одеяла, успеваю наговорить ещё тысяч десять знаков на диктофон. И пока сам отсыпаюсь с утра, выдохшийся, выплеснувший преследующие меня эротические видения в микрофон, она, давясь кофе, старается набить текст в файл к моему пробуждению.

— Серьёзно? — хмуро спросил я. Она дёрнулась, кашлянула, словно хотела извиниться, но не успела. — Ты читала «Пасмурные города»?

— Я читала всё, — улыбнулась она.

И… «эРБэБэ»? — застыл я, вдруг осознавая почему она такая «моя». Почему словно чувствует меня, знает, понимает.

— Угу, — засмущалась.

— А..

— Да.

— Я же не сказал, что, — улыбнулся я. — Но вижу, ответ очевиден.

— Все двадцать восемь. Их же двадцать восемь?

— Наверно, — пожал я плечами. Давно не считал. — И какая по-твоему лучшая? А какая больше всего про меня?

— Лучше книг могут быть только книги… те, которых ещё не читал, — улыбнулась она. — Но вы не ваши книги, — снова закинула ногу на ногу, и я затаил дыхание, боясь услышать, что же она скажет. Я не мои книги, а… — В жизни вы совсем другой. Вы интереснее, глубже, сильнее.

Будь у меня не завязаны глаза, я бы, наверно, прослезился, но только судорожно сглотнул, а потом усмехнулся:

— Я бы сказал: прозаичнее. И не хотел бы тебя разочаровывать, но поверь, я намного хуже своих книг, — вздохнул я и поторопился сменить тему. — Дальше пишем, Софья Алексеевна? — вернулся в исходную позу раздумывающего поэта. Мне бы гусиное перо в руку, чтобы меланхолично им покачивать.

— Пишем, сьер Лео, — назвала она меня на манер обращения в книге. Это авторское, типа «сэр».

— А на чём мы остановились? Не в предыдущей главе, где надо переписать эти вэлато крики на обычные, приглушённые, а в новой.

— На дуэли, — тяжело вздохнула она. — На жестокой, бесчеловечной, вопиюще неправильной дуэли. У меня сердце разрывается, что снова придётся эту сцену пережить.

Она права. Мы переписывали её третий раз. И третий раз я всё недоволен и недоволен. То слишком банально — дождь. И герой, получивший пулю в грудь навылет, ничком падает в грязь. То чересчур пафосно, когда бедняга умирает на руках возлюбленной, заливая её платье кровью. Последний, третий раз вышло более-менее и цвет алой лужи так правильно гармонировал с цветом нарядной осенней листвы. Но всё равно мне казалось что-то не то. Слабовато. Ожидаемо. Хоть и слезливо.

— А нельзя, чтобы этот несчастный белокурый юноша остался жив? — вдруг робко спросила Софья, перечитав мне описание последнего живописного смертоубийства. — Чтобы он не совсем умер?

— Нравятся блондины? — демонически усмехнулся я, неожиданно задохнувшись приступом неконтролируемой ревности.