Глава 38. ВП

— Не нравятся, что этот дьявол Бесс блондина практически казнил. А ведь тот в него попал. В самое сердце. Только не знал, что Бесс не может умереть, потому что бессмертен.

— О, да! — даже как-то отлегло у меня. В этом весь смысл. Иначе зачем засранцу провоцировать его на эту дуэль. И да, это казнь. За это Анна его и возненавидит.

— Но он же любит её!

— Жизнь несправедлива. А любовь… любовь никого не спасает.

— Читательницы вас четвертуют, — зашипела она.

— М-м-м, точно?

— Абищаю, — угрожающе постучала она пальцами по столу.

— Тогда это именно то, что нужно, — броском гадюки накрыл я своей её руку и не промахнулся. Не отпуская, встал, обогнул стол и, подвинув задницей ноутбук, оперся на край стола. — Расскажи мне о себе, — потянул, вынуждая её встать. — Расскажи мне, что ты чувствуешь в этой сцене.

— Это ужасное чувство.

Она была так близко, что сердце пустилось вскачь. И хоть я её не видел, она-то меня видит. Мои сомкнутые жёсткие губы. Щетину. Пульсирующую жилку на шее. Нервно дрогнувший кадык. Я представил себя, с пробитой грудью у неё на руках. И горячую кровь, что толчками в такт этой жилке течёт по её рукам. Как она пытается остановить пузырящуюся алую струю. Не понимая, что это не просто крошечная дырочка, пробившая лёгкое. И как же хорошо, что не видит развороченную спину. Только чувствует промокший насквозь подол. Тошнотворный запах.

— Нет, — прошептала она и положила руку на мою грудь, как раз там, где я и представил рану. — Нет, нет, нет и нет. Это невыносимо понимать, что уже ничего не исправить. Что уже никогда не будет как раньше. Что эти листья облетят. Кровь впитается в землю. Настанет завтра. Но его там уже не будет. Никогда уже не будет. Что эти губы не разомкнуться, чтобы её поцеловать. Эти руки никогда не сожмут её в своих объятиях. Он больше не улыбнётся, не откроет глаза, не вздохнёт. И никогда не назовёт своей женой. Никогда не родятся их дети. Никогда не исполнятся мечты. Никогда, — её голос сорвался. Я неверной рукой коснулся её лица и почувствовал побежавшие по щекам слёзы. — Нет ничего страшнее этого слова. И этого момента, после которого у них уже ничего не будет.

Это было сильнее меня. Я прижал её к себе. Целомудренно, за плечи. Одной, потом двумя руками. Потом выдохнул в макушку. И прижался к волосам губами.

— Не плачь, — прошептал я. — А то мне кажется ты плачешь обо мне.

Она положила голову мне на грудь. И словно зажала рану.

— Тебя я бы спасла. Отвоевала. Отмолила. Отогрела. Душу бы продала, но спасла. Если бы это была моя книга. Но знаешь, за что я люблю твои?

— За безысходность? — выдавил я улыбку, едва справляясь с дыханием, едва сдерживая дрожь.

— Да, сьер Лео. Как ни странно, но именно за это. За «да» или «нет» и никаких «может быть», «не уверен», «не знаю». Я бы вечно сомневалась.

— Как честный человек после таких признаний я, конечно, обязан на тебе жениться, — боясь её смутить, спугнуть, разрушить эту хрустальную чистоту, я постарался перевести всё в шутку. — Но думаю, можно остановиться на том, чтобы перейти на «ты».

— А поцеловать? — улыбнулась она, ничуть не смутившись.

— Пять сек, — нащупал я её подбородок, приподнял голову и запечатлел смачный невинный поцелуй на мокрой щеке. — А теперь работать?

И где-то в этот момент или чуть позже, когда приехал чёртов Анисьев, с каким-то запоздалым отчаянием я понял, что обнимал не её. Что я думаю не о Софи. Что я проклятый идиот, задуривший девушке мозги своими рефлексиями, книгами и похотливым эгоизмом.

Но она не Анна ди Тру, а я не Бессарион. И хуже всего, что она не Цапелька.

— Герман, найди мне на сегодня бабу, — выслушав агента, холодно и мрачно попросил я.

— Что, яйца болят? — усмехнулся он. — Да не вопрос. У меня даже есть одна на примете, такая… худенькая тёмненькая с чёлочкой.

Я кивнул. Он всё отлично понял и без пояснений.

— А что жена Агранского?

Герман нервно кашлянул.

— Денег дал. Квартиру снял. А на развод он подал сам. Ей осталось только подписать…