Глава 15. Влад

Я не помню, в какой момент всё сорвалось с тормозов. Когда её смех стал звучать громче всех. Возможно, когда в каждом её «нет» я начал слышать вызов. Или, может быть, когда она появилась в гостиной — в этом блядском топе без бретелек и серых джоггеров. Будто не специально, но именно так, чтобы свести меня с ума.

Стою у окна, делаю вид, что проверяю телефон, а на самом деле просто слежу. Как она смеётся с Даней, что-то обсуждает, он наклоняется ближе, а она — не отстраняется. Губы, волосы, открытые плечи — всё в ней будто нарочно кричит: «Смотреть можно, трогать нельзя». И я смотрю — на эту стерву. Борюсь с желанием утащить, заклеймить и вытрахать из неё всю эту дурь, чтобы кричала моё имя, принимая капитуляцию.

Не замечаю, как сжимаю рокс так, что стекло начинает хрустеть. Заебись!

— Ив, ты идёшь? — кто-то зовёт из кухни.

— Да, сейчас!

Вот это «сейчас» становится для меня пыткой. Потому что я знаю — стоит ей повернуться, и Даня снова что-то скажет.

Игры начинаются безобидно: настольная викторина, пара бутылок виски, карты.

Но «дальше — больше», — как говорится. Пространство между нами трещит, нарастает напряжение. Я сажусь напротив. Специально. Хочу просто наблюдать — и с каждой минутой понимаю, что зря, ебло утиное, я это делаю.

Она смотрит на всех — только не на меня. А когда смотрит, улыбается так спокойно, что тянет встряхнуть. Заставить вспомнить, как недавно пыхтела подо мной, как дрожали её пальцы на моём животе, как нам обоим не хватало воздуха.

— Вик, твоя очередь. — Смех. Ожидание.

Деваха пожирает меня взглядом и произносит с таким жирным намеком, который только дрочеру не разобрать. А потом переворачивает в отрицание стопку.

— Я никогда не целовалась с Морозовым.

Пацаны ржут, опрокидывая в себя вискарь, пара девок воздерживаются, давая понять — было дело, а я и не помню. Удивляет и вымораживает тот факт, что среди них нет Белки. Брови взлетают так высоко, что лоб начинает болеть. Пилю вопросительным взглядом наглую лгунью, на губах которой моя слюна ещё не обсохла. Или перед Данечкой боится спалиться?

Комната замирает на пару секунд.

Ива опускает взгляд, потом фыркает, будто ей всё равно. Даня усмехается.

Я вижу, как она специально кладёт руку ему на плечо — задерживает дольше, чем нужно.

И тогда что-то внутри просто срывается.

Часа через два все расходятся — кто на кухню, кто в палатки — я нахожу её у камина, в пустой гостиной. Она стоит к нему лицом, волосы рассыпаются по плечам. От огня свет падает неровно, выхватывая каждую линию — тёплую, живую, слишком открытую и безумно красивую.

Последняя моя внятная мысль перед тем, как срывает крышу — перехватываю под грудь, прикипая пятернёй к слишком открытому участку кожи одной рукой. В то время как вторая собирает и оттягивает волосы. Перекидываю рыжую копну через плечо, открывая шею. Кусаю пульсирующую венку, совершенно не заботясь о том, что может остаться след. Мне так похуй. Допрыгалась. Пусть теперь все видят, что была со мной.

— Хорошо сыграла, брехушка — она дёргается, покрываясь мурашами.

— А ты что, не играл?

— Я уже давно в игре. Просто правила не мои, — выдыхаю ей в затылок, чтоб по новой набрать выжигающий изнутри запах ванили и мёда.

— Что такое, не привык проигрывать Владюш?

— В точку, — утробно рычу, потираясь стояком об упругую задницу, чтоб хоть немного ослабить давление.

— Что ты творишь… а если нас кто-то увидит?

Я притягиваю её ещё ближе. Хотя куда уже — и так припаянные.

— Кто же? Твой ненаглядный? Ты правда думаешь, что можешь вот так — ходить, смеяться, касаться его, и я просто буду смотреть?

Она откидывает голову мне на грудь — медленно, нарочно.

— А что ты сделаешь, Влад?

— Блядь

Вижу, как поднимаются её сиськи, с апупенно похожими на шоколадную крошку веснушками. Как она прикусывает губу — то ли от злости, то ли от страха. Да пох, выглядит просто секс.

Моя Белка. Моя — она играет со мной так же, как я с ней. Рука сама собой ползёт выше — к проступившим через тонкую ткань вершинам. Маленькие, твёрдые бусинки, такие чувствительные. Знаю — трогал. Теперь попробовать хочу, на вкус.

— Ты не посмеешь. Не здесь, — шепчет, но не предпринимает попыток отдернуть.

— Останови меня, Ив. Или очень даже посмею. Хочешь проверить?

Веду пальцами по её шее, перехватывая за горло, притормаживаю, оценивая ситуацию. Она не отстраняется.

Вздыхает, прикрывая такие же мутные от похоти глаза, как и мои. Это финешь, и я хочу свою награду.

Поцелуи получаются резкими, почти грубыми. Мня кроет, хочу, чтобы все знали правду, особенно Страхов. Чтоб сука никто, вообще никто, даже не дышал в её сторону. Ревную её пиздец.

Ива задыхается, стонет, но отвечает — глубоко, горячо, с вызовом. Мы оба знаем: это неправильно. Но никто не собирается тормозить. Уже нет.

Дышу, как загнанная псина, переключаюсь на исследование ничем не прикрытой шеи, плеч, груди. Старательно пытаюсь слизать «шоколадную посыпку». Пока её руки, ухватившись за ткань моих спортивок, сжимают её в кулачки и тянут в разные стороны. Нехотя прерываю трапезу, чтоб обозначить:

— Если вдруг в лесу ты не поняла, я повторяю: «Вот что бывает, когда ты меня злишь». — Стягиваю с себя мастерку, накидывая ей на плечи. — На твоём месте я бы застегнулся, ты вроде переживаешь за свою репутацию.

Ив, послушно запахивает края кофты, обхватывая себя руками.

— Не трогай его, — добавляю с нажимом. — Ни Даню, ни кого-то ещё.

— А ты кто, чтобы мне запрещать?

— Тот, кто всё равно не позволит. Ты поняла меня, Белка?

Она резко отстраняется, хватает бокал со стола, делает жадный глоток.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Так что не усугубляй.

Я разворачиваюсь и иду в сторону ванной комнаты. Забираясь под струи — спускаю пар, иначе наделаю глупостей. Стоя под струями ледяной воды, прокручиваю события последних дней. Вдыхаю — резко, глубоко. Отказываюсь принимать то, что разворачивается за грудиной и растаскивает, как никогда раньше.

Я не просто хочу её.

Я становлюсь зависимым.

И, похоже, дрочка тут не поможет.

На дворе ночь. Все уже спят. Я брожу по коридору, как тень.

Не могу уснуть — слишком много внутри. Страх, что будет ночевать не одна. Ревность ебучая. Запах её волос. Её голос. Моё имя, срывающееся с губ. Да что за хуйня? Когда со мной такое было вообще? Никогда?

Останавливаюсь у двери её комнаты. Свет выключен. За дверью — тишина, которая добавляет причин загреметь в рехаб.

Хочется постучать. Но что сказать?

Прислоняюсь лбом к дереву, закрываю глаза. Так и стою. «Стату’я — два метра с хуем». Снаружи воет ветер, трещат стены из сруба. Представляю, что между нами — не дверь и не воздух, а всего лишь дыхание.

Дергаю ручку — поддается. Не знаю, слышит ли она, как я подхожу к изголовью кровати, как нависаю, невесомо целую её аккуратный носик, покрытый веснушками. А потом забив на всё, ложусь рядом, притягивая ближе.

Вот и конец пьесы. Занавес. Только на костре горю я. И единственное, чего хочу — чтобы она горела со мной.