Глава 26. Иванна

— Ив! — оклик пронзает пространство так, будто кто-то дёрнул за нитку внутри меня. Каждый раз этот голос щиплет, как горячая струна.

Я не поворачиваюсь сразу. Держу пальцы сжатыми в кулак до лёгкой судороги — маленькая, знакомая боль, чтобы остаться в здравом рассудке.

— Нам нужно поговорить, — слышу его тише, чем обычно. И в тоне — не демонстрация силы, а какая‑то хрупкая надежда.

Сжимаю губы. Отвечаю холодно, ровно, чтобы не дрогнуть:

— Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, Влад. Ни слова. Понял?

Он делает шаг к перилам и вдруг — лезет наверх.

Ненормальный, думаю сначала, и хочется рассмеяться от того, как нелепо выглядит эта попытка. Детский садик, блин.

— Что ты творишь? — ругаюсь, хотя в слове слышится испуг. Чёрт, выдаю ведь себя с потрохами.

— Если уйдёшь, я спрыгну, — говорит он без тени шутки.

Я прищуриваюсь, оцениваю: может, это пьяная выходка или очередная цирковая постановка. Раньше за ним такой явной дурости не водилось.

— Допустим, — говорю. Складываю руки на груди. — О чём ты хотел поговорить?

Он сидит на перилах, будто это его новая ниша — так странно смотрится: семиэтажная мамба рваных джинсов и усталой ухмылки.

(Примечание автора: образное, ироничное сравнение.)

— Я прилетел за тобой, — простое признание, и в нём нет спектакля, только какое‑то голое отчаяние. — Ты мне нужна, Ив. Не на ночь, не ради игры. Целиком. Без тебя я просто оболочка. Живу, не чувствуя ничего. А с тобой — всё иначе. Хочешь — смейся. Я понимаю.

Внутри что‑то колет, но я улыбаюсь по привычке — не потому что хочу, а чтобы не показывать, что это больно. Тонко, по инерции — будто ничего не происходит.

— Влад, — говорю спокойно, — оставь эту лапшу для тех, кто в неё верит. Между нами ничего нет и не будет. Никто никому ничего не должен.

Он качает головой, и в этом движении он больше похож на ребёнка, чем на мужчину: упрямый, неловкий, уязвимый.

— Ошибаешься, маленькая, — тихо произносит. — Между нами слишком много.

— Не называй меня “маленькая”, — рык раздражения, который я не держу в себе. — Сними с себя эту драму: выпей, трахнись, успокойся — и дай мне жить.

Он предлагает другой план. Голос странно ровный:

— Есть вариант получше. Я забираю тебя. На несколько дней. Уедем. Постараемся разобраться.

Слова висят в воздухе, как мелкие камни. Я моргаю и сначала смеюсь — тихо, едко, потому что это паранойя на фоне приличного сумасшествия.

— Правда? — говорю, смех в голосе, но он не смеётся. — Похоже, те ребята ошиблись тебе мозги.

Разворачиваюсь, готова уйти, и слышу снова:

— Если уйдёшь, я спрыгну.

Я бросаю через плечо:

— Наиглупейший ультиматум, Морозов.

— Зато эффективный, — отвечает он без тени хвастовства.

Внезапно — глухой звук. Оглядевшись, понимаю: перила дрожат под его весом.

Сердце проваливается в пятки. Он повис — и это не шутка.

Я подбегаю, перегибаюсь через ограждение и вижу его — бледного, с кривой улыбкой, будто это лучшая шутка в мире.

— Ты больной! — кричу, поднимая голос, чтобы приглушить воронку в груди. — Вылезай и не позорься.

Он цепляется руками, смотрит вверх — и вдруг условие:

— Вылезу, — говорит спокойно, — но при одном. Проведи со мной четыре дня. Только четыре. Потом я отвезу тебя обратно. В Москву.

Я смотрю в его лицо: бледное, упрямое. Когда сцепился с теми амбалами — испугалась до чертиков, они неслабо ему вмазали.

Вижу, что держится сейчас на чистом упрямстве, через боль. Слова звучат как последнее требование — как попытка договориться с тем, что внутри него трещит.

— Ты ненормальный, — шепчу. Но не ухожу.

Он качает головой, и — тихая угроза‑просьба:

— Если уйдёшь — я отпущу руки.

Над городом гудит движение. Музыка снизу, смех, бессмысленные голоса.

А мы стоим на краю — и я понимаю, что это не та постановка, где побеждают оба. Это жизнь, где иногда ставится крест на гордости.

Выдох. Голос дрожит, но решение принимает тело быстрее ума:

— Ладно. Четыре дня. И потом — ты уезжаешь. Навсегда. Понял?

Он кивает без лишних слов. Мы оба знаем: “навсегда” звучит как рукав на ветру — трудно удержать.

Позже, когда помогаю ему перелезть обратно, его руки дрожат — не от спасения, а от боли, напряжения.

Мои тоже дрожат; злость и усталость текут по венам, и где‑то рядом прячется пульс того, что ещё не сказано.

Я думаю, что делаю огромную глупость.

Но четыре дня — это не столько. Это срок, который можно протянуть сквозь зубы. И я хочу знать: что за человек прячется за этой смешной демонстрацией. Может, в этих четырёх днях будет ответ. Может, он просто устал.

Или мы оба устали быть чужими друг для друга.

Правда?..

***

Примечание автора:

Фраза «семиэтажная мамба рваных джинсов и усталой ухмылки»

• «Семиэтажная» — потому что они стоят на крыше/балконе многоэтажки, и Влад стоит на перилах, на высоте семи этажей. Это подчёркивает и опасность, и абсурд происходящего.

• «Мамба» — отсылка к ядовитой змее. То есть он вроде бы и притягателен, и опасен одновременно — скользкий, гибкий, с нервной энергией.

• «Рваных джинсов и усталой ухмылки» — конкретика, визуальная деталь: его внешний вид (небрежный, привычно брутальный) и выражение лица, где усталость смешана с бравадой.