Глава 25. Влад

Нужно отдать Мадине должное — не подводит.

Сижу у бара, и в какой-то момент замечаю её.

Мою Ведьму.

Она чертовски красива.

Платье — чуть длиннее того, в котором я видел её в последний раз, но всё то же: короткое, яркое, вызывающее, дерзкое. Из тех, от которых у любого мужика начинает плавиться мозг.

И если на Мадину мне плевать, то на то, как такие же идиоты, как прошлый я, раздевают её глазами — нет.

Бесит. До дрожи, до белого шума под кожей.

Я вижу, как эти самоуверенные тела скользят по ней взглядами, оценивают, примеряют — и внутри всё закипает, как в перегретом котле.

Музыка набирает обороты.

Мадина тащит её на танцпол, и толпа мгновенно расступается.

Я замираю.

До этого момента я не видел, как она танцует.

Она двигается в ритм, гибко, с той опасной уверенностью, которая сводит с ума.

Каждое движение — будто дыхание самой музыки.

Она не танцует — управляет.

Пространством, людьми, ритмом.

Моя малышка.

Моя.

И — не моя.

Парни один за другим начинают к ней подходить.

Улыбки, руки, дешёвые подкаты — на которые она не ведётся.

Стервятники, мать их.

Каждая попытка дотронуться до неё — словно удар под дых.

Кулаки сами сжимаются, ногти впиваются в ладони.

С меня хватит.

Спускаюсь.

Толпа, свет, гул басов — всё проносится мимо, расплываясь в цветных пятнах.

Пробираюсь сквозь тела, пока не оказываюсь прямо за ней.

Мои руки — будто действуют сами.

Находят её бёдра, прижимают ближе.

Она замирает на секунду.

Глубоко вдыхает. Её грудная клетка дрожит, приподнимая аппетитную грудь.

Потом делает вид, будто ничего не происходит.

Танцует дальше, мягко двигаясь в такт.

Я схожу с ума от одной мысли — кто-то другой может держать её так же. Так же близко, так же уверенно, дышать в то же место на шее, где всегда дышал я.

И она не оттолкнула.

Не вывернулась.

Чёрт, может, узнала меня сразу?

Или настолько влюблена, что готова позволить какому-то ушлёпку лапать себя только чтобы доказать, что ей плевать?

Где-то глубоко кольнуло — остро, мерзко, будто кто-то изнутри вонзил иглу прямо под рёбра.

Она спиной прижимается к моей груди, будто специально.

Её кожа — горячая, дыхание — сбивчивое.

Руки скользят вверх, по моей шее, как нож по горлу.

Мир сжимается в одну точку — такт, движение, вдох.

И я, как последний идиот, стою, пьяный от злости и желания, и думаю только об одном:

если кто-то ещё прикоснётся к ней — я разнесу всё к чёрту.

Я наклоняюсь, провожу носом вдоль изгиба плеча.

Клянусь, её запах сносит круче самого чистого кокоса, который я когда-либо встречал.

— Скучал, — шепчу, прикусывая мочку уха. — Безумно.

Она вздрагивает, будто от электричества; внезапно вырывается из объятия и делает шаг назад.

Я успеваю схватить её за запястье — пальцы вцепляются, как клин, холод кожи под ладонью.

— Подожди, — успеваю сказать.

— Отпусти, Влад! — голос срывается, и в нём не гнев — страх.

— Послушай…

— Не трогай меня! — тихо, но так, что под грудиной всё стягивает.

Она отступает — на шаг, на два.

И вдруг делает выпад вперёд — почти неосознанно, прямо в бездну упрямства. Как будто проверяет, кто кого.

Разворачивается, ловит из толпы какого-то лося — высокий, широкоплечий, в белой рубашке, с тупой ухмылкой. Типичный охотник на один вечер.

Она улыбается — хищно, зло и намеренно.

Смотрит мне прямо в глаза, берёт его за лицо и целует.

Меня словно током проводит.

Внутри всё выворачивает наизнанку — не от обиды только, а от того, что я не в силах контролировать то, что чувствую.

Ревность входит не мыслью — а болезнью: жжёт, колет, делает дыхание тяжёлым.

Хочется выть, ломать, учить этого лося доброму — показать, что такое настоящая боль.

В глазах рябит.

В груди — пустота, рваная и кровоточащая.

Сцена в дверях снова всплывает.

Карма, мать её, смеётся где-то в углу.

Она пытается отстраниться, но он не отпускает.

Хватается за талию, ухмыляется нагло.

— Куда собралась, крошка? — его голос влажный от самодовольства.

— Отпусти, — шепчет она; паника в голосе — и это как нож по горлу.

Он лишь прижимает сильнее.

Я не думаю долго.

Действую так, как умею: неловко, грубовато, бестактно.

Подхожу близко, хватаю её за руку — не чтобы наказать, а чтобы вытащить.

Тяну к себе, закрывая её плечо своим корпусом.

Движение корявое и точное одновременно, как гипсовая заплата на трещину — некрасиво, но держит.

— Она сказала: «Отпусти», — вырывается из меня ровно, низко.

В голосе нет угрозы — металл усталой злости и просьба, чтобы сегодня никто её не трогал.

Парень смотрит на меня с презрением.

— А ты кто, герой ночи? — провоцирует, выпятив мускулы.

Отвечаю коротко и хамовато — положив на его чувства:

— Или съёбываешь, или я сношу тебе ебало.

Он фыркает, ржёт, но я уже рядом.

Толчок — и ухмылка сползает.

Пара некрасивых ударов — у нас не балет, у нас драка у края танцпола.

Двое его дружков хватают меня, тащат вперёд через котёл людей.

Печень, бок, челюсть — по очереди напоминают, что я жив.

Вкус крови, гул в ушах — мир играет серой гаммой.

Сплёвываю алую слюну, встаю, усмехаюсь криво.

— Эй, Лось, — сиплю. — Трое на одного? Без поддержки — очконул?

И вдруг — её голос.

Тонкий, дрожащий, но такой нужный:

— Не трогайте его! Клуб принадлежит семье моей подруги. Если вам не нужны проблемы — проваливайте.

Троица переглядывается. Один бурчит что-то про «охуевшую лань».

И они расходятся.

Мы остаёмся в вихре света и тени.

Я стою, шатаясь, пытаясь выглядеть спокойным.

— Ну вот, — хриплю. — Раз испугалась — значит, не всё потеряно. Значит, не зря выхватил.

Она смотрит долго.

В её взгляде — смесь боли, усталости, ненависти… и, чёрт, любви.

Да. Любит.

Всё ещё любит меня, уёбка.

И это как удар ножом — и как спасение.

Она закатывает глаза, разворачивается и уходит — обида в каждом шаге, как след от ожога.

Вот-вот исчезнет в толпе под мигающими лампами.

Я стою, слушая, как клуб снова поглощает шум и музыку.

Будто ничего не было.

Только кровь на губе и пустота в груди.

Нет, так просто не уйдёт. Не в этот раз.

— Ив! — зову ей в спину, хрипло, почти сорвавшись. — Нам надо поговорить.

Она не оборачивается.

И всё равно знаю — услышала.