Глава 41. Иванна

Дорога тянется бесконечной змеёй.

Асфальт под фарами блестит, будто его посыпали блёстками.

Сзади хихикают Злата и Марго — неубиваемые, как всегда.

Перескакивают с темы на тему: загар, море, чьи-то шуточки.

Их смех скребёт по моим нервам ржавыми гвоздями.

Даня время от времени бросает косые взгляды, будто ищет момент коснуться моей руки.

Я отдёргиваю ладонь, даже не поднимая глаз — словно от раскалённого металла.

— Может, остановимся на ночь? — мягко спрашивает он.

— Нет. Доедем. — мой голос ровный, плоский, безжизненный.

— Ты устала. Я устал… — он раздражает меня этим нытьём. Сейчас меня раздражает буквально всё.

— Устал — я поведу сама. Или доверю нашему асу сзади, который точно умеет ездить по лужам. — огрызаюсь, прожигая галёрку взглядом.

Страхов тяжело выдыхает, но спорить не пытается.

Мы всё же останавливаемся на заправке.

Я остаюсь в машине.

Ноги гудят, глаза режет от усталости, но сон не приходит.

Внутри всё полыхает синим пламенем.

Не замечаю, как возвращается Даня, протягивает кофе и белый шоколад.

Запах обрушивается сразу: сливочный, сладковатый… слишком знакомый.

Меня накрывает — будто кто-то резко отмотал плёнку назад.

Заправка. Раннее утро. Горы.

Я стояла у машины и пыталась не дрожать.

И вдруг — он. Без куртки, с бутылкой воды.

Подошёл спокойно, словно так и должно быть.

— Доброе утро, Белка.

Разговор был тихим, словно хрупкая вещь, которую можно уронить.

Даня — с неправильным капучино.

С неправильным шоколадом.

И Влад — спокойный, как лёд — произносит:

«Она терпеть не может альтернативное молоко. И “Твикс”. Ей — кофе с горчинкой и белый шоколад».

И ведь правда.

Обычный запах кофе вырывает мне сердце.

Глотаю побольше, обжигаю нёбо.

Жаль, память выжечь нельзя.

Даня суетится, матерится, шарит по карманам, вынимает маленькую упаковку салфеток.

На колени падает открытка.

«Схожу с ума от твоих веснушек».

Прошлое бьёт в грудь кувалдой.

Как это похоже на него — мысль успевает проскользнуть, прежде чем Марго выхватывает открытку:

— Это моё! Брала машину у Дани, от букета отцепилось! — тараторит скороговоркой.

Я киваю, будто мне всё равно.

Шоколад забрасываю в карман двери.

Кофе слишком мерзкий и горячий.

Но упорно продолжаю его пить.

Едем дальше.

Тринадцать часов дороги позади.

Мир за окном меняется — осень проваливается в зиму.

А между мной и домиком среди сухих лоз — тысяча с лишним километров.

Там остался вырванный с мясом кусок моего сердца.

Я не сплю.

Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его.

Слышу его.

Почти чувствую кожей.

Аудитория. Запах мела, кофе, сладости.

Я дрожу.

Он снимает через голову свой свитер и протягивает мне.

Шутит что-то про «ненужный цистит».

Пока я ворчу — он усмехается.

Свитер пахнет кофе и мятой — его запахом.

Тогда он впервые согрел меня по-настоящему.

Грудную клетку ломит от сбившегося дыхания, по щекам струятся слёзы.

Мы сорвались с обрыва.

Я кричала.

Он смеялся.

А потом, валяясь в мокрой траве, сказал:

«Я люблю тебя, Ив. И если ты сорвёшься — я полечу следом. Всегда».

Я сорвалась, Морозов.

Почему ты не летишь следом?

Как только машина въезжает в гараж, я вылетаю из салона.

Здороваюсь сухо, мимоходом — и тут же запираюсь в комнате.

Сползаю по двери, оседаю на полу.

На кровати — его толстовка и свитер.

Ноги будто набиты паралоном — встать не могу.

Ползу к ним.

Вдыхаю запах.

И всё.

Везувий взрывается.

«Последний день Помпеи наступил».