-10-
Утро их встретило позднее. Солнце поднялось над горизонтом, коснулось верхушек деревьев и осветило стену напротив кровати. Прошлым вечером и ночью вниманием парня полностью владела девчонка, и он не смотрел вокруг. А сейчас она спала рядом, и Игнат озадаченно рассматривал рисунок во всю стену, показавшийся ему смутно знакомым.
Ну конечно! Разрисованная яркими красками картина в точности повторяла фантастический дизайн Мельбурна будущего на открытке, которую он когда-то подарил Сашке. Но как можно так точно все воспроизвести? Игнат вспомнил, как однажды они вместе на крыше рисовали карту, и как легко у нее все получалось. Как заворожено он тогда следил за ней, восхищаясь ее фантазией и неожиданным умением рисовать, которое она никогда после не показывала в школе. Вот и город на стене был как живой благодаря мастерству художника, его таланту и проработке деталей, придавших старой стене объем, а картине надежду, что именно таким город будущего и будет.
Внимание парня привлекли рисунки, висевшие над письменным столом. Их было не очень хорошо видно, и Игнат, осторожно выбравшись из-под одеяла, стараясь не побеспокоить Сашку, подошел ближе. Выключив настольную лампу, продолжавшую гореть всю ночь, с изумлением принялся рассматривать изображения людей и животных, сказочных существ – по большей части жутких и уродливых, выглядывающих из-под масок, оскаливших пасти, нарисованных талантливой Сашкиной рукой. Рисунки были везде – на стенах, на столе, выполненные карандашом, акварелью, графикой, поражавшие тщательной прорисовкой и детализацией. Удивительно, но в этой комнате Альку окружал мир, в котором вместе с ней существовали уродство и красота, застывшие в мгновении оттиски ее живой души, словно дагерротипы правды, проступившие из параллельной вселенной.
Игнат вдруг почувствовал горечь, услышал, как отозвалась болью за девчонку струна в его душе – та самая, главная, которая ее любила. И все же не смог не улыбнуться от гордости за свою Альку, рассмотрев в нарочитой неприглядности существ красоту и глубину таланта. Так неожиданно и застыл с улыбкой, заметив над столом, в центральной части домашней экспозиции, нарисованного с гитарой в руках паренька, и сразу узнал себя. Это был он в тот вечер, когда впервые выступил в школе. В тот вечер, когда случился их первый танец и первый поцелуй, и когда он на долгое время потерял Альку. Только сейчас на рисунке за его спиной расправились огромные сильные крылья, готовые поднять его вверх.
По пожелтевшим краям бумаги Игнат понял, что рисунок давний, в отличие от другого, что лежал перед ним на столе – она, Алька. Он узнал ее сразу. Обнаженная, со скрюченными у груди руками, опутанная клочьями паутины. Игнат и сам не понял, как поднял его и поднес к глазам.
– Не надо, Пух, не смотри.
Алька сидела в кровати. Поднявшись, подошла к столу и мягко отобрала из его рук лист бумаги. Небрежно отбросила в сторону. Оказавшись сбоку, взглянула искоса и отвернулась. Оба вдруг увидели пятна крови на постели, и Сашка, стремительно рванувшись вперед, скомкала простынь. Отбросить не успела, руки парня поймали ее и притянули спиной к его груди.
Игнат нашел у девчонки нежное место за ухом, отвел ладонью волосы и поцеловал.
– Привет, Аль! Смотреть можно, а вот стесняться нет.
Она поежилась, как от щекотки, но ответила:
– Привет.
– Неужели это все ты? – он повернул ее в своих объятиях к стене. Кивнул подбородком. – Вот этот город и все эти рисунки? Алька, ты же талантище! – воодушевленно выдохнул. – Я всегда знал, что ты особенная, а сейчас убедился, что ты у меня уникальная.
– Перестань, не смешно, – Сашка выкрутилась и подошла к постели. Не оборачиваясь, подняла с пола свою одежду и вышла в коридор, бросив парню поверх плеча: – Я в душ.
Вернулась быстро, надев джинсы и футболку на голое тело. Отбросив ладонью с лица влажные волосы, подошла к шкафу, открыла дверцу и достала чистое полотенце. Протянула Игнату, не глядя ему в глаза.
– Возьми, Пух. Горячей воды у меня нет, но я привыкла. Если хочешь, можешь пойти к себе домой…
– Нет.
– Хорошо, – она кивнула. – Тогда я на кухню, приготовлю нам чай.
Утро для героев выдалось позднее, ночь насыщенной встречей и эмоциями, и Сашка пожарила к завтраку яичницу, нарезала остатки хлеба и последний огурец. Пошкрябала в сахарнице ложкой, надеясь все же подсластить гостю чай. Себе сладости не хватило, но ей было не привыкать. Она бы запросто приготовила что-нибудь посерьезнее, жизнь с отцом очень рано ее многому научила, если бы холодильник не оказался пуст.
Когда Игнат вошел в кухню в одних джинсах и босиком, Сашка сидела напрягшись. Что она собралась увидеть на лице парня, вышедшего из ее ванной комнаты, она и сама не знала – возможно, разочарование или брезгливость (дешевый кафель держался на честном слове, а кран покрылся пятнами ржавчины, которые никак не счищались), но увидев на синеглазом лице широкую улыбку, растерянно на нее засмотрелась.
– Оказывается, мне нравится холодный душ и запах твоего шампуня, – сказал Игнат. – Ты даже в детстве пахла хвоей и зелеными яблоками. Вот как сейчас, – он наклонился и легко коснулся губами волос девчонки в месте выше виска. – Помнишь? – провел пальцами по нежной щеке, но она их поймала и отвела.
– Нет.
– Аля…
И не ответила на поцелуй. Нахмурилась:
– Игнат, пожалуйста, давай позавтракаем. Все-таки ты у меня в гостях, а гости у меня бывают нечасто. Я и так себя ужасно чувствую.
Игнату стало неуютно вовсе не от обстановки, а от сухости Сашкиного голоса, прозвучавшего еще не холодно, но с заметной прохладцей. Глупая. Напрасно она сомневается. Сейчас он ей расскажет о его планах. Об их общих планах. О том, что в эту ночь для себя решил, и сразу же все прояснится. Они теперь взрослые и будут строить свою жизнь, как захотят. Они имеют полное право быть вместе!
Сашка выслушала молча, но энтузиазма к его словам, как ожидал парень, не проявила. Сделав длинный глоток, отставила чашку в сторону и сказала:
– Я думаю, Игнат, тебе пора идти. Твои родители наверняка вернутся раньше. Зря ты отключил телефон, лучше бы соврал, что дома. Они слишком тебя любят, чтобы не беспокоиться.
Да, здесь Игнат допустил оплошность, Сашка права. Но не до того ему было вчера, чтобы думать. Хотелось от всего мира закрыться вдвоем. Хотелось быть смелым и сильным, и мечтать о будущем.
– Можно я приду к тебе вечером, Аля? Я хочу.
– Нет, – она мотнула головой. – Не надо, Пух. Ты ничего не знаешь о моей жизни. Она не для тебя.
От рассказа Игната у Сашки сжалось сердце. Его мечты оказались даже хуже ее собственных фантазий, в которых она видела себя свободной птицей. Так высоко, как он мечтал, ей никогда не взлететь. И ему не взлететь, если она окажется рядом. Люди не забудут, а потом и он не простит, когда поймет. А Майка? А ее долги? Она отогнала даже мысль о том, что будет, если о Пухе узнают дружки Чвырева-старшего, да и ее сумасшедшая подруга. Игнат идеалист, он слишком светлый, чтобы побороть тень. В борьбе за нее утонет с головой, и семья не поможет.
– Ты для меня, Алька, и этого достаточно, – уперся Игнат. – Ночью я сказал правду.
– Я знаю, но это ничего не меняет, – в этот момент главное не смотреть на него, тогда и ответить получится твердо. – Я тоже сказала правду, Савин, и повторю еще раз. Ты не для меня, и это проблема.
– Сашка! Ты сошла с ума! – Он вдруг очутился рядом, вздернул ее за плечи, поднял со стула и развернул к себе лицом. – Какая, к черту, проблема? В чем?! Я же чувствую, что ты хочешь того же, что и я – быть вместе!
Врать, глядя в синие глаза, оказалось трудно.
– Нет, не хочу.
– Алька, – он не хотел верить, – замолчи, слышишь! – пальцы больно сжали плечи, словно он пытался ее удержать. – Я все смогу. Все! Ты только не отворачивайся! Все твои страхи – ерунда! Самый счастливый день в моей жизни тот, когда в ней появилась ты. Я никогда от тебя не откажусь!
– Что ты сможешь? Что? – тепло исчезло из Сашкиных глаз, сейчас они смотрели на парня трезво и холодно. – Поссориться с семьей и потерять друзей? Встречаться со шлюхой на глазах у родителей, чтобы они возненавидели меня еще больше? Бросить им вызов и показать, что плевал на их заботу и любовь? Это ты сошел с ума, Савин, если думаешь, что они спокойно переживут твой выбор. Что не попробуют за тебя бороться. Примут то, что дочь пьяницы отобрала у них мечту увидеть единственного сына по-настоящему счастливым.
– Но это же и есть моя жизнь и счастье!
– Нет! Ты дурак, если считаешь, что счастье – это принести боль близким людям. Думаешь, я этого хочу? Увидеть тебя втоптанным в грязь, в которой живу сама? Узнать, что мальчишка, мечтающий стать музыкантом, стал грузчиком?
– Пусть. Мне решать, что для меня важнее. И ты не шлюха, Алька, не смей о себе так говорить!
– А ты не смей даже думать о том, чтобы быть со мной, понял? Какая разница, не сегодня так завтра стану, люди лучше знают! Я никогда не буду хорошей, а ты никогда не опустишься до меня, я этого не допущу! Ты не знаешь, в каком мире я живу. Черт, мне даже накормить тебя нечем! – вспылила Сашка.
– Зачем? Это я должен кормить тебя.
– Ты мне, Савин, ничего не должен, – жестко отрезала девчонка, – не выдумывай.
– Но как же мы, Алька?
– А что мы? – она сняла с себя руки парня и отошла. – Есть ты и я, и две непересекающиеся прямые. Эта ночь решительно ничего не меняет. Я извинилась перед тобой. Спасибо, что был со мной.
Игнат смотрел на Сашку потрясенно, побледнев в лице, и она не выдержала. Все же не таким каменным и неживым было ее сердце, каким казалось.
– Пух, не смотри так, – у Альки сорвался голос. Она кинулась и крепко обняла парня за шею. Привстав на носочки, прижалась щекой к щеке. – Пух, пожалуйста, не поддавайся, – прошептала. – Это пройдет! Ты станешь еще лучше, я знаю, я чувствую! Когда-нибудь полюбишь хорошую девушку и будешь самым лучшим отцом и мужем, будешь ею гордиться. Я прошу: ради меня не падай, ты родился, чтобы идти. Так иди, или я возненавижу себя еще больше!
– Но я люблю тебя!
– А я нет! Черт! – Сашка, рассердившись, оттолкнула от себя Игната. – Как ты не поймешь, Пух? Я тебя не люблю! Все это ошибка! Забудь меня и никогда сюда не приходи!
– Значит, нет?
– Нет.
И все-таки, прежде чем уйти, Игнат спросил не менее твердо, впервые назвав ее по имени, цветом которого кровоточила его душа:
– А если я всего добьюсь, Алый, ты будешь со мной? Если сделаю твой мир таким? – он показал из прихожей кивком на стену ее спальни, где был нарисован город, освещенный солнцем. – Будешь?
Сашка повернула голову и посмотрела на рисунок.
– Таким? – удивилась. – Я не доживу, Пух.
– Ответь, – упрямо повторил Игнат.
Этот мир был сказкой, в которую хотелось верить каждому. Неосуществимой мечтой.
– Да. Если ты еще будешь любить меня.
На полу под ногами лежал рисунок, на котором Алька изобразила себя в паутине. Игнат не стал спрашивать разрешения, вернулся в комнату за гитарой и просто забрал его с собой.
Уже больше двух лет никто из соседей ничего не слышал о Дмитрии Шевцове. Этот опасный тип никому не внушал доверия и редко кто о нем вспоминал. Но если бы кто-нибудь из них вдруг увидел, с какой методичностью его дочь в пустой, запертой ото всех квартире, избивает ногами и руками грушу и полосует дерево ножом, подумал бы, что она сумасшедшая и точно недалеко ушла от отца. И только, пожалуй, сам Дмитрий поверил бы в ее вменяемость. Этот мир опасен, он Сашку предупреждал.
– Ваня, скорее иди сюда! Немедленно! Ваня!
– Ира, что случилось? Чего голосишь? Начался всемирный потоп, или всего лишь потолок рухнул?
– Хуже! Ты только посмотри, что наш сын с собой сотворил! Мы говорили ему, просили, но он снова это сделал!
Ирина Савина стояла на пороге спальни сына, прислонив ладони к груди, и смотрела на Игната. Минуту назад он вошел в квартиру и стянул футболку с длинными рукавами с воспаленной руки, на которой во всю длину красовалась объемная татуировка. Рассеченное надвое лицо, словно нанесенное на кожу трафаретом, и разъединившая его надпись газетным шрифтом, проходящая вдоль всего предплечья: «Far from what i once was, but not yet what i am going to be». Игнат повернулся, чтобы бросить футболку на кровать и женщина увидела еще одну татуировку. Правую руку парня, под самым плечом, теперь обвивал кровоточащий стебель с шипами, от которого разлетались ноты и птицы.
Чайки. Как будто им с отцом оказалось мало нот на пальцах их мальчика – первый его эксперимент с подкожными чернилами, так теперь еще и это!
– Ваня, убери этот ужас с его руки! Как можно быстрее! Ты же врач, в конце концов, ты все сможешь!
Мужчина остановился позади жены и мрачно взглянул на сына.
– И что ты предлагаешь, Ира? Отрезать ему руки? Или содрать кожу? Скальпель я точно в руках держать умею.
– Господи, – ахнула женщина. – Ну, что за глупости ты говоришь! Должны же быть какие-то гуманные способы – специальные лазеры, препараты. Наш ребенок не может в таком виде расхаживать по улицам! Что скажут люди?
– В каком виде? – устало отозвался Игнат. Убрав гитару в сторону, он, не глядя на родителей, упал на кровать, как будто ему было все равно.
– Как какой-то гопник-неформал!
– Успокойся, мама, – парень закрыл глаза. – Очень даже могу. Это только начало, так что лучше вам с папой сразу привыкнуть к мысли, что ваш ребенок вырос. Своим телом я намерен распоряжаться сам.
– Что?! Ваня, ты слышал? Он не собирается никого спрашивать!
– А я тебе говорил, Ириша: не нужно из пацана андеграунд лепить. А ты музыка, музыка. Известный композитор. Задурила мальчишке голову творческой патетикой и стремлением к неординарности, а теперь чего уж! Осталось обрить налысо, вставить в уши эти, как их, туннели, и можно со спокойной душой смотреть в будущее! Подожди, то ли еще будет, когда поступит в свой музыкальный ВУЗ и соберет группу…
– Не будет музыкального. Я поступаю в университет, как ты и хотел.
– На факультет международных отношений, что ли? – отец недоверчиво нахмурился. – Игнат, ты серьезно или шутишь? Что-то не пойму.
– Очень даже серьезно. Решил отработать ваши вложения в частных репетиторов и дорогую школу. Не уверен, что попаду на бюджет, так что придется раскошелиться. Но учиться буду.
– Сынок, а как же музыка? – прошептала мать.
– Группу я создам, как и хотел, это не обсуждается.
– А фортепиано? А конкурсы? Мы же с тобой так хотели, мы же с тобой планировали…
– Забудь.
– А я решение нашего сына одобряю, Ира, – вступился отец. – Серьезная профессия для настоящего мужчины. Международная экономика и дипломатия – это сила, здесь можешь на нас рассчитывать. Только не понимаю, Игнат, зачем тебе эти эксперименты с собственным телом? Права мать. Ты же нормальный парень из нормальной семьи. Даже учитывая поголовную моду, все это выглядит некрасиво. Так, словно мы с матерью не имеем на тебя влияния.
– Зачем – это мое дело. От ваших нотаций ничего не изменится.
– Ваня!
– Сын, ты как с родителями разговариваешь?!
Игнат встал с кровати и подошел к двери.
– Разговариваю, как человек, которому плевать на людей, но не плевать на вас – довольны? А сейчас я хочу побыть один. Позже поговорим.
Когда дверь за их спинами захлопнулась, Ирина спросила у мужа:
– Ты не знаешь, что наш сын написал на руке? Я от неизвестности с ума сойду!
– Что-то вроде: «Уже далеко не тот, кем я был, но еще не тот, кем я стану».
Майка не стала ждать на улице и поймала Сашку в вестибюле художественной академии. Как всегда подскочила, пританцовывая, и схватила подругу за руку.
– Ну как, абитуриент Шевцова, поступила? А что сказали? Ты им понравилась? А твои рисунки? Ну, Сань! – заглянула с живым ожиданием в глаза, хлопая накрашенными в три слоя ресницами. – Не молчи! Что? – испуганно охнула, вглядываясь в белое Сашкино лицо, на котором невозможно было прочесть эмоции. – Неужели… нет? Вот же гады!
– Лучше бы, Майка, не поступила.
– Как это?
Девчонки вышли на улицу, и Сашка остановилась. Оглянулась на вход, возле которого толпилась молодежь – по большей части будущие студенты. Компьютера у нее не было, и свериться с вывешенными списками поступивших на факультет живописи и графики пришла в академию сама. Как раз и попала на встречу везунчиков с заведующим кафедры.
– Поступила, но мне не вытянуть здесь учебу, я только что поняла. Нужны кисти, холсты, краски… самые лучшие краски, и чертова куча времени, которого у меня нет. А еще, Майка, они оплачивают работу натурщиков и ездят на экскурсии по городам в знаменитые музеи. Берут частные уроки у преподавателей и консультации у старшекурсников. Их лучшие студенты стажируются в Италии и Франции в знаменитых школах живописи. Чем я думала, когда пыталась?
– А если ты не будешь ездить? Ну, не у всех же есть возможность, – пожала плечами Майка. – Так можно?
– Можно и пальцем на стекле рисовать, если больше не на чем, я пробовала. А все необходимое для учебы мне ни за что не купить. Я уже молчу о графическом планшете. Ты бы видела, какими работами сегодня хвастались студенты на встрече, а у меня только карандаш.
– Так что же делать? Сань, а может, ну ее, эту учебу? – улыбнулась девушка. – У меня вон вообще семь классов образования и ничего, живу. Уроки жизни они важнее. Подумаешь! Ты просто не в том направлении смотришь. А если бы смотрела в том, то, может, и краски бы нашлись и даже планшет. И натурщики бесплатные, ха!
– То есть? – не поняла Сашка.
– Как будто сама не знаешь, – фыркнула Майка. Достала из сумочки сигарету и прикурила от зажигалки. Затянулась, не обращая внимания на косые взгляды. – На тебя же парни слюной капают, Чайка, думаешь, я не замечаю? Даже мне завидно, как легко западают, хотя я тебя люблю. Могла бы уже давно соображалку включить и жить сытнее, с тебя бы не убавилось. А вдруг кто-нибудь и замуж позовет? Какой-нибудь приличный прилизанный мальчик, у которого найдутся лишние деньги на краски?