Глава 14

>— И конфет мне привези. Много.

— Много?

— Да.

— Ты же их не любишь.

— Уже люблю. Уже слезть с них не могу. Мне только и остается, что конфеты есть, пока ты в отъезде.

— Я скоро приеду.

— Когда скоро? Через пять лет?

— Через пять дней.

— Дима, ты хам, — возмутилась Катерина, а Крапивин легко засмеялся. — Да-да. Я полчаса тебе в ухо ною, а ты только сейчас говоришь, что через пять дней приедешь? — приподнялась выше, упираясь взлохмаченной макушкой в изголовье кровати.

— Потому что это еще не точно. Это, к сожалению, не только от моего желания зависит.

— Кто там тебе мешает? Всех на кол.

— Хорошо, я так и сделаю.

— Наконец-то. Дима, ты строгий начальник

— Нет, я добрый.

— А ты в курсе, что у добрых начальников подчиненные плохо работают?

— В курсе. Поэтому я сначала добрый, а потом всех на кол.

— Здорово. Молодец.

— Покажись мне.

— Нет.

— Да, — настаивал он.

— Нет, только по телефону, никакого скайпа.

— Я соскучился, хочу тебя видеть.

— Дима, я два дня с кровати не встаю, сама на себя в зеркало не могу смотреть, не то что тебе показываться. Вот приду в себя, потом будешь смотреть на меня сколько душе угодно. Потерпи пять дней, — усмехнулась.

— Угу, — хмыкнул, зная, что эти пять дней могли растянуться еще на две недели. — Не заставляй меня нервничать, я и так переживаю.

— Не переживай.

— И вообще, хватит заниматься самолечением, врача вызови, три дня температура не спадает.

— Да что со мной будет, Дима? Это просто сезонная простуда. Поваляюсь в кровати еще пару дней, и все. Врач мне выпишет то же самое, что и мама в меня впихивает.

— Сезонная простуда. Мало ли… Сейчас вирусов всяких полно.

— Дима, твои нотации лучше, чем таблетки, я прям уже вся выздоровела с ног до головы.

— Тебе придется выздороветь за четыре дня, иначе я приеду и затолкаю тебя в клинику на комплексное обследование.

— И ждет меня кровопускание.

— Или кровопускание, или ремень. Одно из двух.

— О, я вон тот хочу, рыжий, из телячьей кожи, мягкий, есть у тебя такой.

— Катя, не зли меня. Я не шучу. Это не повод для шуток.

— Ладно, я завтра выздоровлю, обещаю. Хотя, нет. Ты, как узнал, что я заболела, звонишь мне по восемь раз в день. Дальше буду болеть. Если повезет, то и приедешь ко мне пораньше. Или мне для этого умереть надо?

— Катя!

— Ладно, шучу.

— Я позвоню еще.

— Пока, Димочка, целую. — Положила трубку.

Прощание вышло сухим, безвкусным и бесцветным. Как мел. Так всегда случалось после долгой разлуки. Три недели без Димы — и Катя не узнавала сама себя. Из разговоров исчезала интимность, пропадала нежность. Как будто все было хорошо, но словно ничего и не было. Реже звучало «мы», чаще говорили о каких-то своих делах. Явственней чувствовался барьер, точно находились они на разных берегах одной реки и каждый жил сам по себе — только собственными интересами. Радовался своим радостям и грустил о своих печалях. Тонкое ощущение единения душ все глубже уходило под ворох мыслей, изломанных одиночеством, покрывалось налетом раздражения, присыпалось пеплом ревности. Ломалось болью и неудовлетворением.

Катя нервничала без Димы, тосковала. Злилась. Особенно сейчас, когда самочувствие оставляло желать лучшего. Очень хотелось, чтобы он был рядом. Позаботился, побеспокоился, посидел около нее. Даже поругал. Тепло и ласка лучше всяких таблеток. Так хотелось чувствовать его. Обнять Димку, прижаться крепко-крепко. Ей, разбитой болезнью, особенно не хватало привычного крапивинского спокойствия. Рассудительности, потому что у самой на душе совсем неспокойно было. Силы его не хватало. Она ведь за это его любила. За основательность, которой так мало стало в людях, за железные принципы, которые иногда ей мешали. Но именно на них и держится личность человека.

Ждала. И боялась новой встречи. Снова приедет как чужой. Снова привыкать, притираться. Учиться понимать его. А он весь в делах, в планах, в мыслях. Обновленный, энергичный. У него после долгого отсутствия в России появлялся акцент. Нет, не явный конечно, но что-то проскальзывало в интонации. Потом он перестраивался, она привыкала к нему заново. Но он снова улетал.

Невыносимо скучала. Безумно. Не могла найти места и раздражалась по любому поводу. Раздражало одиночество, когда одна оставалась в своей квартире. Родители раздражали, когда от скуки приходила к ним ночевать. Ванька с Алёнкой бесили, потому что все разговоры их были только о свадьбе. То шутили, то спорили. То с датой не могли определиться, то с платьем для невесты. И не только свою свадьбу обсуждали, но ее с Димой предполагаемую. Смешно им, конечно. А ее достали эти шуточки. Спасибо Крапивину.

Через пять дней… Он сказал, что приедет через пять дней, а ей не верилось. Когда надежда и ожидание горят в душе, крылья за спиной появляются, а их у нее не было. Хотя какие тут крылья, когда который день лежала к постели придавленная. Ни насморка, ни кашля, только температура держалась, бросало то в жар, то в холод, и кости ломило. Выкручивало. Словно через мясорубку пропустили.

Голод выгнал из постели. Выбравшись из-под одеяла, спустилась на кухню. Есть не особенно хотелось, но уже замучила желудочная боль. Дом казался холодным, по спине пробежал озноб. Собиралась налить себе чашку горячего бульона и снова уйти в свою комнату, но отец задержал.

— Привет.

— Ой, пап, привет. Не надо, не целуй меня, я заразная, — отклонилась, но Денис все равно поцеловал ее в щеку и тепло прижал к себе.

— Зараза к заразе не пристает, — засмеялся и уселся за стол. Хлопнул по стоящему рядом стулу: — Садись, Екатерина, хоть поговорим с тобой, а то ты вроде у нас, а вроде и нет тебя. Так же нельзя.

— Папенька, я сейчас страшно болезненна и невнятна. Со мной бесполезно разговаривать.

— Ни за что не поверю.

— Придется. Будешь чай?

— Буду.

Пока Катя наливала чай, Шаурин ответил на звонок охранника.

— На, — передал ей трубку, — Паша говорит, там тебе цветы снова прислали.

— Павлик, ну что? — чуть раздраженно спросила Катя. — Не принимаю я цветы, сколько раз говорить. Отошли этого курьера с его букетом. Что на карточке написано? Отошли, я цветы и подарки не принимаю. Всех вон! — Вернула телефон и поставила на стол чашки с чаем.

— Восьмое марта уже давно прошло, а ты все букеты получаешь.

— Задолбали они меня со своими букетами, — проворчала Катерина и устроилась за барной стойкой, плотнее запахнув полы теплого халата.

— Как это задолбали? Женщины без цветов жить не могут.

— Представь, папуля, это не про меня. Я прекрасно живу и дальше жить буду. К тому же, это не мне цветы, а тебе.

— Я тут причем?

— Ты что не понимаешь? Цветы-то не на мой адрес присылаются, а сюда. Чтобы ты поклонника заметил и оценил, так сказать, по достоинству, по размеру букета, — усмехнулась.

— А может там чувства, нет? Может ты им или ему действительно нравишься. Разве не может такого быть?

— Может. Но твои денежки, папенька, им нравятся гораздо больше.

— Это зря.

— Конечно. Мне как восемнадцать стукнуло, все с катушек послетали. Местное высшее общество интересует теперь только один вопрос: сколько ты мне отписал.

— Много.

— Вот. Никто ж в этом не сомневается. Я ж золотой ключик к решению всех проблем. Папочка меня не бросит, Ванечка не оставит. Ты совсем, я смотрю, бдительность потерял. Цветы, цветы… А вдруг там на цветулях споры сибирской язвы?

— Ну, это вряд ли, — засмеялся отец. — Вдруг это от Димы, а ты отослала.

— Нет. Во-первых, Дима никогда не пришлет мне цветы с курьером, я ему запретила. Ненавижу это. Во-вторых… Дима не пришлет мне цветы с курьером, иначе я его придушу. Когда он вернется.

— Принципиальная, — в серых глазах отца мелькнула усмешка.

— Конечно. Дима у меня тоже принципиальный. Сказал, вот не лягу у твоих ног я как собака, и все тут.

— Точно принципиальный, — еще больше развеселился Шаурин.

— Ну, я-то тоже не лягу.

— Не дай бог, — шутливый тон сменился твердостью. — Я не для того тебя растил и воспитывал, чтобы ты у каких-то мужиков в ногах валялась. Даже у таких, как Крапивин.

— Не переживай, папуля. Это не про меня.

— Ты ничего не рассказываешь, что там у вас происходит.

— Нечего рассказывать. Ничего у нас не происходит, папа.

— Так не бывает.

— А у нас бывает. Что у нас может происходить, если я тут, а он там? — недовольно скривилась. — Я согласна хоть десять лет с ним тусить, если буду знать, что в итоге мы придем к конкретному решению. Мне трудно выдерживать его сомнения. У меня же их нет. Я сомневаюсь в его чувствах, но не сомневаюсь в своем выборе. Это разные вещи.

— Тебе нужно сказать об этом Диме.

— О чем? — откликнулась Катя.

— О своих переживаниях.

— Нет. Дима этого не поймет.

— Мне кажется, ты ошибаешься.

— Дима принципиально другой человек, мы с ним очень разные. И постоянно ругаемся.

— Нормально все у вас, подурите и успокоитесь, так бывает.

— Ты всегда относился к нему с пониманием. И относишься.

— Я не могу не думать о завтрашнем дне, Катя. Мы всегда старались держать вас с Ваней в тени, подальше от публики. Дима придерживается того же принципа, и меня это радует. Тут все ясно.

— Что тебе ясно? А мне ничего не ясно.

— Так тебе расписка нужна о том, что он на тебе женится? — засмеялся Денис.

Катя поддержала:

— Было бы хорошо. Я удивляюсь, как это ты еще с него расписку не взял. Может, пора Олега Николаевича подключить?

— Нет уж, оставь решение этого вопроса мужчине.

— Папа, вот я и оставляю.

Появление матери прервало разговор. Катя вздохнула с облегчением. Все-таки не самое лучшее время сейчас для откровений. Еле-еле что-то соображала. Кажется, и отцу наговорила лишнего.

— О чем болтаете?

— Просто так, — ответил Денис жене. — Делимся кое-какими жизненными впечатлениями.

— Здорово. А я от Вани…

— Мамочка, я к себе. Поела, теперь спать хочу, — тут же поспешила уйти Катя, а то еще и мать присоединится к отцу, начнет вдалбливать в нее всю правду жизни. А правда у всех своя — мамина ей явно не по размеру.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Отлично. Слабость немного, а так уже все нормально, — успокоила мать и пригнулась к отцу. — Как собака он не ляжет… А мне и не нужно, чтобы как собака. Псов у меня полно, вон за забором бегают с цветами в зубах. Он же Божище. Мне нужно, чтобы он лег у моих ног как Бог.