Глава 15

Через восемь дней после разговора с Катей Крапивину удалось вырваться. На самом деле откладывал он приезд, потому что хотел приурочить его ко встрече с Нелли Смоленцевой, главным редактором известного ювелирного журнала.

Какой смысл тратить время на перелеты, приезжая на сутки-двое? Разумнее утрясти все, пожертвовав несколькими днями, чтобы потом остаться в России подольше и заняться своими делами. Личной жизнью, наконец. Невозможно же так. Устал.

Не думал, что ему будет без Кати так трудно. Казалось, для них привычное дело — расставаться на какое-то время. Но в этот раз разлука была невыносимой. И, вроде, скучать ему некогда — дел по горло, — а мысли текли только в одном направлении, и сердце рвалось туда же.

— Катя, ну ты где? Мы опаздываем.

— Уже бегу.

Дверца автомобиля открылась, и Катя уселась рядом с ним на сиденье.

— Мы сильно опаздываем?

— Нет.

— А зачем ты тогда так сказал?

— Чтобы ты поторопилась.

Запах женских духов заполнил салон. Воздушный, тонкий, в меру сладкий, в меру свежий.

У Кати их с десяток, но этот аромат Диме особенно нравился. Знал его, помнил, но каждый раз вдыхался он по-новому. Сегодня казался таким сладким, что во рту появлялась слюна и одолевали совсем неуместные желания. Хотя нет, почему… Очень уместные, нормальные желания. Заниматься любовью со своей девушкой — очень здоровое желание. С Катькой только об этом и можно думать. Они сегодня увиделись коротко. Как будто перекусили — быстро, вкусно, мало. Слегка насытились, но не удовлетворились.

Придвинулся к ней, чтобы поцеловать.

— Дима, у меня губы накрашены, — строго одернула, но больше насмешила. Не верил ее серьезности, мягкие губы еле-еле сдерживали улыбку.

— Ну и что.

— Помаду размажешь, а толку нет.

Засмеялся на эти слова:

— Как это толку нет? Почему?

Она выразительно посмотрела на него:

— Потому.

— Что ты вся такая раздраженная?

— Ты бы еще через недельку приехал, я бы начала током биться.

— Не обижайся. Просто я действительно думаю, что тебе на этом ужине будет скучно. Все будет в формате «вопрос-ответ».

— Почему этот «вопрос-ответ» нельзя было закончить еще днем?

— Потому что вторая часть беседы должна пройти в неформальной обстановке. Так нужно. Сделай губки бантиком.

— Вот что ты за человек, — вздохнула она, выпуская наружу искрящееся веселье.

— Что за человек? — улыбнулся Крапивин, придержал ее за подбородок. Она сомкнула губы, растирая на них яркий блеск.

— Все мужики ненавидят помаду.

— Какие все?

— Эм-м-м-м, какие-нибудь… я думаю.

— Психи. Это же так вкусно. Девушка должна быть яркая, сочная, вкусная

— Ладно. Аккуратно.

— Я очень.

…Как только они расположились за столиком, завязался непринужденный разговор. Начался он с впечатлений гостьи. Благодушно настроенная дама светилась очаровательной улыбкой.

— Мне, конечно же, не терпится задать вам кое-какие вопросы, — не теряя времени, перешла к делу.

— Нелли, Дмитрий о работе может говорить бесконечно. Для него в жизни нет ничего важнее работы, — не к месту встряла Агата.

Шаурина глубоко вздохнула, набираясь терпения. Оно ей сегодня понадобится. Приподняв бровь, она посмотрела на Филяеву, удивившись ее наглости. Крапивин ожидаемо проигнорировал неуместное замечание. Видимо, надеялся на благоразумность бывшей. Но, как видно, все свое благоразумие Агата давно потеряла.

— Буду рад ответить на ваши вопросы, — улыбнулся он улыбкой человека готового к приятному разговору.

— Тогда в первую очередь на расскажите немного о ваших планах.

— Как говорится, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Я не очень люблю делиться именно о планах. Но с удовольствием расскажу о том, что уже успешно воплощено в жизнь. В этом году мы начали работу с очень известной швейцарской часовой мануфактурой. Это будет лимитированная коллекция.

— Часы?

— Циферблаты. Миниатюрные живописные композиции из эмали, очень сложные по исполнению…

— Вы с таким чувством говорите, что мне уже не терпится увидеть эту коллекцию часов, — призналась Смоленцева после рассказа Димы. — И все же, почему вы обосновались на Западе? В России у вас, если я не ошибаюсь, всего один проект.

— Справедливый вопрос, — понимающе улыбнулся Крапивин. — Российские художники, дизайнеры и архитекторы на Западе не защищены — ни юридически, ни практически.

— Не могу не согласиться. Западный дизайнер может запросить за свой проект какую угодно высокую сумму, и ему не откажут. Вне зависимости от объективной ценности проекта.

— Конечно. Поэтому все стремятся сделать себе имя, получить «золотую табличку» на Западе. Имя становится гарантией того, что в дальнейшем тебе будут предлагать достойные условия. Я не исключение. Занимаясь ювелирным делом нельзя быть в стороне, нельзя быть просто наблюдателем, нужно быть в центре.

— У вас получается. Но ведь на самом деле очень трудно совмещать в работе творчество и коммерческий компонент.

— Трудно, но возможно. Если сразу определиться: художник ты или бизнесмен. Все-таки второе мне ближе. Иначе я не смог бы обеспечить себе самостоятельность и продолжать работать, не прибегая к помощи сторонних инвесторов. У меня нет специального ювелирного образования, хотя я изучал различные техники, и кое-что попробовал сам. Хотел иметь представление о работе ювелира, хотел почувствовать в руках металл и камень, подчинятся ли они мне.

— И как? Подчиняются?

— Да, — уверенно кивнул он. — Но сейчас максимум, что я делаю, это вырезаю восковку, если вдруг загораюсь какой-то идеей. А остальное дело закрепщиков, ювелиров, эмальеров.

— Я заметила, что вы любите принимать непосредственное участие в светских мероприятиях, организуемых от имени вашего бренда. Почему?

— Когда товар представляет первое лицо компании, это всегда производит впечатление на аудиторию и становится событием. Согласитесь, тогда рассказ воспринимается как более личный, а образ продукта становится не таким индустриальным. Я сам чужд любого идолопоклонничества, живу по принципу «не сотвори себе кумира» и с опаской отношусь к идее привязывать бренд к какому-то определенному лицу, пусть даже известному. Не стоит создавать стереотипы восприятия.

Смоленцева нахмурилась и посмотрела на Филяеву.

Крапивин понял не высказанный вопрос и объяснил свое заявление:

— Бренд «JewelryStories» создавался немного с другими задачами. На начальном этапе мы не могли обойтись без бренд-амбассадора, потому что громко о себе заявили. Взяли смелость говорить о возрождении русской ювелирной школы. Нам нужен был человек, который сможет увлекательно рассказать историю появления бренда и его цели. Агата замечательно справилась. И все-таки логика потребителя по-прежнему остаётся загадкой. Даже используя весь инструментарий маркетинга, невозможно с точностью просчитать, где проиграешь, а где выиграешь. Практика показывает: любую классическую закономерность можно сломать.

— Вы успешно ломаете.

— Я люблю решать сложные задачи, те, которые для других кажутся невыполнимыми. Все решаемо, но людям часто недостает терпения. Я очень терпеливый человек.

Агата выглядела злой, ее уязвили слова Крапивина. Он фактически назвал ее пустым местом, прямо заявив, что на данный момент не нуждаются в ее услугах. Катю это откровенно порадовало, но она ничем не выдала свои эмоции — не время и не место.

— Например, мы граним жемчуг. Это очень сложно. Если случайно снять лишний слой перламутра, жемчуг будет испорчен. Гранями покрывается тот слой, который снимается при обычной шлифовке. Получается очень необычный эффект. — Неожиданно он поднял руку и, скользнув пальцами по Катиной щеке, мягко заправил пышный локон за ухо. Аккуратно расстегнув, снял сережку. — Когда-то слова Фаберже о граненом жемчуге все восприняли как шутку, а сейчас, пожалуйста…

Смоленцева восторженно замерла, потом извинилась перед Катериной за свое любопытство:

— Простите… — Взяла сережку с раскрытой ладони Крапивина. Не смогла отказать себе в удовольствии полюбоваться столь роскошным изделием вблизи.

— Не стоит, — лишь улыбнулась Катерина, — если Дмитрий считает это уместным, я ничего не имею против.

— Это прекрасно. — Рассматривала крупную черную жемчужину в обрамлении нежнейших бабочек, инкрустированных бриллиантами и покрытых серо-голубой эмалью. — Серьги получились достаточно объемные.

— Они объемные, но не тяжелые. Вес сбалансирован. Этому мы всегда уделяем особенное внимание, вещь должна быть удобной для носки, она не должна доставлять клиенту дискомфорт, а приносить только радость.

Нелли взглянула на Катерину, ожидая подтверждения.

— Да, это так. Я не чувствую их на себе. Ну, — улыбнулась, — чувствую, конечно, но не так, чтобы это приносило какое-то неудобство.

— Очень красивая, тонкая работа. Просто невероятно, — продолжала восхищаться Смоленцева.

— Катерина тяготеет к бабочкам.

— Я очень тяготею к бабочкам. — Катя улыбнулась, как Диме показалось, каким-то своим мыслям или воспоминаниям. — Но это самые красивые, самые значимые бабочки в моей коллекции.

Редактор вернула Крапивину сережку. Бросила на Шаурину улыбающийся взгляд и взяла ее за правую руку, на безымянном пальце которого красовалось великолепное кольцо.

— Потрясающе. Я вижу прожилки на тонких крылышках. Разве можно представить, что это возможно?

— Вы же видите, что возможно. Наши эмальеры используют до ста цветов, вместо привычных двадцати, как у прочих мастеров. Должен сказать, что такие вещи продаются только с условием их предоставления на ювелирные выставки. Так что Катерине иногда придется расставаться с этой красотой, позволяя и другим полюбоваться.

— Я давно поняла, что, когда украшения на женщине, они смотрятся совершенно по-другому, чем на выставочном стенде. Что очень хорошо смотрится на одной, может совсем не пойти другой. А уж на такой красивой девушке, как Катерина, эти маленькие шедевры выглядят просто потрясающе. Вы знаете, — с воодушевлением сказала она, — вам очень идет.

— Они оживают, не правда ли? Украшения на женщинах. Они что-то обязательно рассказывают, — улыбался Дмитрий, и Смоленцева впадала в восторженный транс от его улыбки.

— О, безусловно. И мне они говорят о том, что вы, Дмитрий, невероятно очарованы вашей спутницей.

— Очарован безмерно, — скромно подтвердил Крапивин.

— Катерина, скажите, каково это — принимать такие подарки, носить такую коллекционную вещь?

— Очень волнительно. Тем более я знаю, с каким трепетом Дмитрий относится к подобным вещам. Поэтому принимать такой подарок было правда очень волнительно.

Волнительно. До слез. Они месяц не виделись. Дима до последнего не говорил точно, когда приедет. Видимо, хотел сюрприз сделать. Ей этот сюрприз чуть поперек горла не встал. Он позвонил — она сорвалась с занятий. Когда увидела его, долго смотрела, стояв в нерешительности, словно не могла поверить, что это не обман зрения. А потом бросилась ему на шею. Даже не понимала, что чувствовала в этот момент. Любила безумной любовью; ненавидела за то, что так долго не приезжал.

— Это ты безмерно очарован, а вот Катенька совсем, кажется, без тебя не скучает, — шепнула Агата Диме, но так, чтобы все слышали.

У Кати внутри все похолодело. Да, она не сидела дома как затворница, иногда ходила куда-нибудь с друзьями — ничего дурного тут нет. Разумеется, Дима знал об этом. Конечно, Агата могла ее с кем-нибудь видеть, но она так преподнесла свою мысль, будто за парой слов скрывалась какая-то тайна — нечто страшное и порочное.

— Вернемся к нашему разговору, — вздохнул Крапивин.

— С удовольствием. Скажите, а как обстоят дела с ювелирными украшениями для мужчин?

— Куда сложнее, чем у женщин.

— Почему?

— Потому что у мужчин сложный характер, своя жизненная и довольно устойчивая философия.

— Обычно да, — согласилась редактор. — В идеале.

— Драгоценное украшение — это ведь вещь прикладная. Украшение должно что-то рассказывать о его хозяине. У нас совсем недавно был один заказчик… охотник. Хобби у него такое. Так вот он пожелал запечатлеть в украшении свой трофей — застреленного в Африке леопарда.

— Неужели? — удивилась редактор.

— Не удивляйтесь. Для многих мужчин хобби — вторая работа. Занимает очень много времени, но приносит еще больше удовольствия. Так вот мы сделали для него украшение, обыграв силуэт леопарда, переходящий в очертания Африки. Получился такой крупный кулон, что его можно было поместить в рамку. Наверное, наш клиент так и сделал.

— Дмитрий, а вы носите украшения? Если носите, то что предпочитаете?

— Нет. Я не ношу украшения.

— Никакие? А кольца?

— Нет.

— Почему?

— Избавляюсь таким образом от дополнительных забот. Представьте, как часто мне бы пришлось менять кольца и сколько внимания бы публика этому уделяла.

— А какое у вас хобби?

— Мне повезло, хобби для меня — моя работа.

— Почему же, Дима? Ты лукавишь, — улыбнулась Агата змеиной улыбкой.

Катя отвернулась, обежала взглядом стены, ища за что бы зацепиться, дабы отвлечься — не выдать истинных эмоций. Ярости своей не выдать. Уставилась на камин, разглядывала прожилки на белом мраморе. Небольшой зал, в котором они расположились, сегодня закрыт для других посетителей. И смотреть было некуда, не на кого.

Так хотелось одернуть эту идиотку и сказать: «Какой он тебе Дима?». Неужели не понимала очевидных вещей? Или специально так делала? Не Дима он здесь. Дмитрий. Дмитрий Олегович, в конце концов!

Мама никогда отца не называла Денисом в окружении посторонних людей — ни на работе, ни на каких-то мероприятиях. Только Денисом Алексеевичем. Катя и сама отца так звала. Так положено. Если бы Агата додумалась Крапивина еще и Димкой назвать, у Шауриной бы инфаркт случился.

— А спорт? Разве это не хобби? Ты достаточно активно занимаешься спортом, — никак не могла успокоиться Агата.

— Да, Дмитрий, вы в отличной форме.

— Спорт для меня лишь способ поддерживать себя в тонусе для работы.

— Вы не представляете, — с лживым воодушевлением продолжила Филяева, — какой бешеной популярностью Дима пользуется у женщин и что значит работать под началом такого человека.

— Наоборот, — присоединилась новоиспеченная Адочкина «союзница», — я очень легко это могу представить, сама буквально очарована!

Господи, какая она идиотка! Филяева. Ни малейшего понимания ситуации. Или у нее на почве Крапивина совсем крыша поехала. Катя сделала глоток воды. От злости во рту пересохло.

Нет, к этой вдохновленной редакторше Катя не ревновала. Вообще. Даже если эта молодящаяся баба вдруг за такое короткое время влюбилась в Крапивина до смерти, то умереть она должна только после того, как напишет свой гребаный очерк. И в нем Дима должен блистать. Пусть хоть по швам тут от восторга разойдется, но чтобы в статье он у нее — блистал!

Вернулись поздно Катя ужасно устала. Вымоталась не от болтовни, не от разговора, в котором ей совсем мало довелось принимать личного участия, устала она от выпадов Агаты, от ее наглости и невыразимого нахальства. Главное, что нахальство это было только ей одной заметно, потому что только на нее направлено. И подколы ее, и шуточки. Крапивин этому невольно поспособствовал, изначально поддержав легкую непринужденную атмосферу. Она и должна быть такой — дружеской, — чтобы беседа не получилась сухой, как залежавшийся коржик, а вышла сочной и вкусной, приправленной эмоциями и личным отношением к происходящему.

Но особенно негативный эффект произвело утверждение о том, что якобы Катя не скучает без Димы. Таким ядовитым тоном сказанное. Да еще и при постороннем человеке. Дима словно не заметил, но от этого не легче. Катя была уверена: он заметил, он все слышал, и это ему не понравилось.

Что скрывать, Шауриной бы тоже не понравилось, услышь она нечто подобное. Ее бы до глубины души задело. Только камень мог остаться равнодушным, а она не камень. Невозможно управлять такими эмоциями, слишком часто и подолгу они с Димой находились на расстоянии друг от друга.

— Катя, — позвал он ее не в первый раз, но она продолжала молчать. — Мне не нравится твое молчание. — Ему хотелось ее встряхнуть. Но он попытался сделать это пока только словами.

— Если я начну говорить, тебе это тоже не понравится. Помню, некоторое время назад, когда я очень эмоционально высказалась, мне это боком вышло, — припомнила ту жуткую ссору после отпуска. — Не хочу повторения.

Те злобные ненавистные взгляды, которые Агата весь вечер посылала ей, точно прилипли намертво. Не привыкла играть в такие игры и не собиралась. Чувствовала, скоро вены полопаются от напряжения. Отмыться хотелось. Даже пришла мысль уехать к себе. Никакого предвкушения предстоящей ночи не было. Оно испортилось, как отравилось. Сейчас бы не раздеться для любовных утех, а переодеться во что-то сухое и теплое.

— Я не хотел, чтобы ты на этом ужине присутствовала, именно поэтому. Знал, что все закончится очередной сценой.

Встряхнуть наконец получилось: Катерина резко повернула к нему голову.

— Тогда какого черта ты меня сейчас дергаешь, если ты не хочешь этих сцен?

— Потому что в молчании тоже нет ничего хорошего.

— А мне нужно помолчать. Я весь вечер терпела ее выходки. Весь вечер она на тебе висла. — Катя собралась высказать накипевшее, но поняла вдруг, что сказать ей нечего. Диме — нечего. Что есть, будет звучать сущей глупостью. Что она скажет? Что взбесилась, когда Агата пару раз тронула его за плечо и томно заглянула в глаза, пытаясь обратить на себя внимание? Она уже знала, что на это услышит, даже знала тон, которым он скажет.

— У меня такое чувство, что мы в ресторане сидели за разными столиками. Я на Агату даже не смотрел. Мне совершенно неважно, кто именно будет сопровождать Смоленцеву в ресторан. Но логично, что это должна была сделать Агата. В масштабах своей работы и общей занятости, я не могу об этом думать. Меня такие мелочи не волнуют.

Катя про себя усмехнулась. Вслух неопределенно хмыкнула. Что и требовалось доказать.

— Отвези меня домой.

— Нет!

— Отвези. Давай на сегодня закончим все это. Я устала.

— Катя, послушай…

— Я послушаю, но ты все равно отвези меня домой.

— Мне наплевать на эти бабские разборки, мне наплевать на Агату. Тебе на нее должно быть тоже нап-ле-вать. В любом случае разбираться и думать над ее поведением нужно было точно не сегодня. Не на этой встрече, между репликами Смоленцевой. И точно не сейчас. Наши отношения с Агатой никогда не предполагали ничего серьезного.

— Она так не думает.

— Да мне плевать, что она думает, как ты не понимаешь! Я просто с ней спал!

— Спасибо, что напомнил! А то я что-то подзабыла, что ты с ней спал!

— Катя, я похож на идиота? Неужели ты думаешь, что любая амбициозная сучка может заставить меня сделать то, что я не хочу?! Господи, — тут же окоротил себя, будто внезапно от собственного крика пришел в чувства, — сам не верю, что кричу на тебя.

— Наверное, это все, что я заслужила за время моего ожидания. Чтобы ты приехал и поорал на меня. — Не было так обидно, пока она не произнесла это вслух. Сказала и будто разом попала в сети разочарования.

Дима потер лицо и выдохнул в ладони.

— Ну, ты тут тоже, говорят, не скучала, — выдал с непонятной самому себе злостью.

Шаурина на миг потеряла дар речи.

— Крапивин, ты вообще ошалел.

— Не спорю. Со мной тоже бывает.

— Тебе надо такую, чтобы она, пока тебя нет, с какого-нибудь члена кокаин слизывала. Тогда, может, и я покажусь не такой уж плохой. Какие ко мне могут быть претензии?

— Никаких.

Она сорвалась с места, чтобы уйти. Он поймал ее. Схватил, как тогда в темноте, прижал к себе обеими руками.

— Я этот проект замутил, только чтобы у меня повод был в Россию мотаться. Иначе мне просто нечего тут делать. А повод мне был нужен, чтобы видеть тебя так часто, как это возможно, — признался он, расписываясь в собственной слабости.

Она тогда, два года назад, его одолела — слабость. Он тогда испытал незнакомое для себя бессилие. Страх перемен. Впрочем, что-то подобное всегда ощущается перед началом организации нового проекта. Но отношения с Катей — это не рабочий проект, который можно потом перепродать. Чувства не выкупишь и не заложишь. Не договоришься о компенсации, не просчитаешь рентабельность.

Катя украдкой стерла покатившуюся по щеке слезу. Хорошо, что она стоит спиной и Дима ее не видит. Бессильное желание что-то изменить ломило грудную клетку. Или Крапивин так сильно сжал, что не вздохнуть. Они же не чужие друг другу, совсем родные, близкие, почему же тогда все плохо, больно? Признание его, слегка шокирующее, совсем не помогало, уже не лечило. Вроде вместе стоят, крепко друг к другу прижатые, тесно приплавленные чувствами, но под ногами как зыбучий песок. Все ползет, крошится, сыпется.

Да-да, я понял. — Крапивин разговаривал по телефону, когда в его кабинет вошла Катерина. По ее лицу понял: случилось что-то серьезное. — Созвонимся. Буду рад, — распрощался он со своим собеседником. — Что случилось? — сразу у Кати и спросил, встревожившись.

— А вот меня волнует, — ехидно начала она, — следующий раз я что увижу? Ваши свадебные фотографии? Знаешь, даже не сомневалась, что, как ты и обещал, я тут у вас найду много чего интересного. Ну, правда не без помощи дражайшей Адочки, но все же.

Она положила ему на стол какие-то документы. Он только сейчас заметил их в ее руках, до этого сосредоточился исключительно на лице. Взгляд горел такой непримиримой ненавистью, что у него по спине пробежал холодок.

— Что это?

— Посмотри.

— Будем в угадайку играть? Или я должен снова прочитать твои мысли?

— Ты сказал, что ваши отношения никогда не предполагали ничего серьезного, но она вот мне вручила экземпляр брачного договора. С тобой! Тут твоя фамилия! Хочешь сказать, что ты никогда его не видел?

— Видел. — Он даже не спрашивал, как Агата умудрилась впихнуть Катьке эти бумажки. Это и так ясно. Его мастерская больше напоминает огромную уютную квартиру, нежели строгий офис. Здесь есть комнаты для отдыха, комнаты для работы, гостиная, в которой они принимают клиентов. Есть столовая для совместных обедов или ужинов, есть кухня, на которой каждый может сам себе сварить кофе. Туда Катя и вышла. Не это Крапивина волновало, а другое.

— Ну вот, — усмехнулась Шаурина, найдя в его словах подтверждение своим нерадостным мыслям.

— Что — вот? — разозлился он. — Расчетливость Агаты, конечно, границ не имеет, как и твоя непроходимая глупость. Видел я эту филькину грамоту. Предлагала она мне… союз, — пренебрежительно выделив последнее слово, объяснил.

— А-а-а, — опасно протянула Катя, — тогда что ты со мной делаешь? Раз я так непроходимо глупа.

— Я уже начинаю об этом задумываться.

Они еще от того ужина с главным редактором не отошли, два дня прошло, а тут новая волна. Катя, как ему показалась, так и не пришла в чувства. Вела себя апатично, замкнуто.

— А что тут думать? Вон у тебя претендентка готова. Женись! Ее расчетливость и прагматизм как раз по твою душу! Документки уже вон готовы и график на всю оставшуюся жизнь — все, как ты любишь! Она точно страдать и переживать не будет, если ты на пару месяцев пропадешь. И претензий к тебе никаких не будет. Будет сидеть как мышь, лишь бы ты ее не пнул!

В какой-то момент Дима перестал на нее смотреть, отвернулся. Когда Катя вновь столкнулась с его голубыми глазами, замолчала.

— Продолжай, продолжай, — подстегнул он.

— Не будь того первого секса, ты бы ко мне не подошел. — Сердце у Кати тревожно екнуло, но остановиться она не смогла. Понизила тон, но от этого слова не перестали быть острее и больнее. — Так и встречался бы со своей Адочкой. Просто принципы у тебя такие, не знал, наверное, как отцу моему в глаза смотреть будешь, вот и пошел на поводу…

Он поднялся с кресла, но остался стоять у стола. Схватил чашку с кофе, быстро глотнул несколько раз, словно куда-то торопился. Дождавшись от Кати внушительной паузы, взял авторучку и подписал лежащие на столе бумажки. Те самые, кто Катерина принесла ему в кабинет. Брачный договор. С Филяевой.

Щелкнул авторучкой. Этот щелчок в убийственной тишине кабинета прозвучал как выстрел. В голову. У Кати от боли заломило виски.

Один быстрый четкий росчерк. И все. Все.

Больше не хотелось говорить. Ни говорить, ни слушать. Ни любить, ни встречаться. Ни страдать, ни мучиться, ни болеть. Ей больше ничего не хотелось