Глава 16

Крапивин решительно вошел в открытую дверь кабинета Агаты. Она столкнулась с его холодно пылающим взглядом и вздрогнула. Замерла, перестав суетливо складывать в коробку какие-то документы.

— Что-то ты задержалась. Я тебе еще пятнадцать минут назад сказал: чтобы духу твоего здесь не было. Или ты мое спокойствие принимаешь за слабость? Я таких глупых людей, как ты, еще в своей жизни не встречал. Ненавижу людскую глупость. Просто ненавижу.

— Уже ухожу, — быстро сказала и снова завозилась руками. Опустила глаза, боясь смотреть Дмитрию в лицо.

— Ужин со Смоленцевой — это уровень паршивых американских комедий. Было тупо, пошло и грязно, я уже это тебе говорил. Но. Никогда не замечал в твоем поведении каких-то признаков психического расстройства. Потому что только истинный самоубийца может думать, что после “>этого будет жить спокойно, долго и счастливо. — Поднес зажатый между двух пальцев брачный договор к ее лицу, держа его с таким пренебрежением, словно боялся испачкаться. — Или ты забыла, кто я? Забыла?

— Нет.

— А мне кажется, забыла. Стала вдруг беспечно самоуверенной. Знаешь, что меня бесит больше всего? — Бросил документы в урну, подождал, пока Агата посмотрит на него, и скривился, точно раскусил что-то горькое и неприятное. — Меня жутко раздражает, когда приходится опускаться до примитивного уровня, произнося вслух и так вполне очевидные вещи. Что со мной так вести себя нельзя. Что один звонок, и твоя жизнь превратится в ад. И это тебе не Катьке нервы мотать, проблемы у тебя будут покруче. Еще раз рот откроешь, и я заставлю тебя съесть эти бумажки, — с плохо спрятанной злостью закончил он и пошел к двери. На пороге замер, снова с досадой взглянув на бывшую любовницу: — Вот что за примитив, а? Почему люди не понимают хорошего отношения? Я нормально с тобой расстался. Я дал тебе возможность спокойно работать дальше. Что за тупизм? У Катьки-то, понятно, от ревности крышу снесло, а у тебя от чего? Ты меня никогда не любила.

— Ты и сам всегда презирал подобные страсти, — не очень смело, но все же ответила она.

— Не призирал. Просто никогда до нее такого не испытывал.

— В твоем лице я нажила себе кровного врага? Ты теперь будешь мне мстить?

Окинул ее презрительным взглядом:

— Я не привык пировать на падали. Катись уже отсюда к чертям собачьим.

Торопливо вышел из кабинета и вздохнул глубоко, но не свободно. После всего горло словно забило пылью.

Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Набрал номер Гергердта.

— Артём, давай пораньше встретимся, я уже освободился. Да, получилось раньше. Нет, могу сам к тебе заехать. Мне не трудно. Да, — засмеялся скупо, — можно сказать, по пути.

Ему было не по пути, но хотелось выйти на улицу. Уйти отсюда, двинуться и двигаться, только не сидеть на месте. Поэтому уже через полчаса сидел у Гергердта в клубе, пил с ним крепкий горький кофе и пытался поддерживать разговор.

— Правильно, а то побрякушек надарил, а шкатулку под побрякушки — нет. Ей понравится, не переживай. Женщины такое любят, чтобы была шкатулочка с замочком, а внутри секретик. Любят они такие штучки.

— Вот это я понимаю сервис. Как говорится, с доставкой на дом. — Гера сегодня был на удивление разговорчив.

— К особым клиентам — особенное отношение, — доброжелательно улыбнулся Крапивин.

— Чем же я могу отблагодарить тебя за такое отношение? — иронично рассыпался Артём в благодарностях.

— Кофе достаточно.

— В обед нужно не кофе пить, а обедать. Пойдем.

— Не хочу, — отказался Дима. — Только кофе.

— Димитрий, ну как так? — поддевал Гера. — Что ты упорствуешь? Прям как выпускница на выпускном, ей-богу.

— Артём, не до шуток.

Гергердт всерьез нахмурился:

— Буржуа, ты не здоров? Надо лечиться. Пойдем, говорю.

— Гера, ты как…

— Как кто?

— Как банный лист.

— Вот никогда не думал, что ты можешь так опошлить мои старания. Я ему про порыв души, а он мне про задницу.

— Потому что иногда жизнь — полная задница. И все, что ни делаешь — все в задницу.

— О-о-о, Димитрий, да вы точно температурите. Надо срочно принять жаропонижающее. Пойдем. Я приглашаю, — поспешил подняться с кресла.

— Меня поражает твоя настойчивость. — Крапивин тоже встал и поправил пиджак.

— Не удивляйся, я с корыстным интересом. — Упрямо подтолкнул Дмитрия к двери кабинета. — Во-первых, я голоден, а одному есть скучно. Во-вторых, у меня в ресторане новый шеф. Если скажешь, что он нам фуфло приготовил, уволю его к такой-то матери.

— Ладно, уговорил.

— Другой разговор, а то — не хочу, не буду.

— Исключительно затем, чтобы ты шефа своего не уволил просто так и к такой-то матери.

Мужчины поднялись на третий этаж. Для них приготовили прекрасный сет из шести блюд.

Крапивин выполнил свое обещание и честно высказал свое мнение:

— Я, конечно, не ресторанный критик и вряд ли когда-то мог бы им быть… Карпаччо безупречно на мой вкус. Очень понравилось, что мясо чуть тронуто по краям. Зелени в меру, пармезана тоже. Тартар практически идеальный. Тунец отличный, тапенада к нему — тоже. Гребешок мог быть прихвачен получше, а то вкус у него вялый. Морковное пюре под ним не понял. Чем-то надо оттенить. Фуа-гра с грушей… Не мое совершенно. Мало печени и много груши. И как-то заезжено. Возьмите тыкву, что ли, вместо груши. Свинина. Отличная получилась свинина, сельдерей хорошо сыграл. Неожиданно для меня, потому что свинину я не очень люблю. Спасибо, все было прекрасно.

— Я очень ценю ваше мнение, — благодарно кивнул шеф-повар и удалился.

— Дмитрий Олегович, спасибо за критику. Шеф жить будет, а от водочки ты зря отказался.

— Это мне на голодный желудок думалось плохо.

— Я так и понял. Совсем тебе не радостно, Буржуа.

— Угу. Как ты там говоришь, завечерело?

— Смеркалось.

— Ну, вот — смеркалось. Не люблю я водку, не хочу.

— Я же плохого не посоветую. Свинина требует водки, — уговаривал Артём.

— Это понятно, но только не в обед, — все еще сомневался Дима.

— Буржуа, какой обед? У тебя уже завечерело.

— Ты даже мертвого уговоришь.

— А все почему? Потому что расслабляться ты не умеешь. Работать умеешь, а расслабляться нет.

— Ну, как ты я точно не умею, — вздохнул Крапивин. — Не светит мне такое удовольствие с моей поджелудкой. Сегодня праздник, завтра скорая.

— Серьезно?

— Нет, шучу, блин. Конечно. Так что забыться хоть на время в алкогольном опьянении мне не удастся. Чуть больше нормы, и будет мне смеркалось.

— Черт вас раздери, этих аристократов, я начинаю за тебя переживать.

— А я начинаю тебе завидовать.

— Крошка мне не простит, если с тобой что-нибудь случится, — усмехнулся Гергердт, не понимая, что задел за живое. Не задел, а протоптался по свежей ране.

— Крошка будет только рада, если со мной что-нибудь случится, она об этом мечтает.

— Это ты зря. Поругались, что ли?

Крапивин красноречиво вздохнул, не подтверждая, но и не отрицая.

— Что не поделили? — поинтересовался Гергердт.

— Да вот… тоже спорили, куда на обед пойдем и не сошлись во мнениях.

— Ну, голодным ты все равно не остался. Так что давай, Буржуа, поднимай стекло, я с удовольствием поддержу твою акцию «Мир без подкаблучников».

Дни текли мутным невнятным потоком. Как хорошо, что кто-то придумал этот ритм жизни, в котором можно просто плыть по течению, зацепившись за первую попавшуюся корягу. Внутри до сих пор все кричало и бесновалось, но любая работа мысли по поводу последней встречи с Димой грозила потерей рассудка. Она не хотела об этом думать. Ни винить его, ни оправдывать себя, ни спорить с самой собой, признавая их общую никчемность.

— Что ты вся в черном? Траур, что ли, какой?

На вопрос матери Катерина подняла глаза и устало пожала плечами:

— Почему траур? Я люблю черный цвет, у меня в гардеробе очень много вещей черного цвета.

— Что-то я раньше не замечала.

— Мама, прекрати. Ты, по-моему, сейчас снова искусственно нагоняешь трагизма.

— Ничего не искусственно. Ты ни черта не ешь, ходишь вся в черном и все время молчишь. И вообще теперь у нас редко появляешься. Какой он искусственный? Тут уже пошел трагизм натуральный.

Катя отложила вилку. Мама в очередной раз решила превратить семейный ужин в час психологической помощи пострадавшим от любви. Это стало напрягать.

— Я редко на этой неделе у вас была, потому что мне некогда. У меня тоже могут быть всякие дела, нет? Хожу в черном, потому что мне нравится этот цвет, и у меня много черных вещей в гардеробе, — повторила напряженно. — Молчу. А что не имею права? Когда я ем, я глух и нем.

Мать изменилась в лице, и отец сурово глянул на Катерину Она, заметив его взгляд, поднялась со стула.

— Сядь, Катя, — строго сказал. — Сядь за стол!

Катя положила ладони на столешницу. Шаурину показалось, что дочь, послушавшись, усядется обратно. Но то был лишь демонстративный жест.

— Громче, Денис Алексеевич, громче. Чтобы стены задрожали.

— Не понимаю твоего спокойствия, — с упреком сказала Юлия мужу, когда Катя вышла из столовой.

— А что я должен сделать? — Денис сделался еще мрачнее.

— Поговорить с ней.

— О чем?

— Не знаю, — нервно взмахнула рукой, — о чем-нибудь. Видишь же, я не могу до нее достучаться.

— Может и не надо?

— Как это не надо? — возмутилась, отодвинув от себя тарелку. Аппетит пропал.

— Ты же знаешь ее. Отойдет, успокоится.

— А если не отойдет и не успокоится? Натворит что-нибудь? Я даже не представляю, что происходит у нее в голове. Тебе не страшно? А мне страшно, когда я не знаю, о чем думает мой ребенок.

— А что она может натворить?

— Как что? Ей восемнадцать лет! Она сегодня говорит, что все хорошо, завтра вены себе вскроет!

— Ну, Юля, это ты, конечно, загнула.

— Ничего я не загнула. Тогда поговори с ней. Может, она тебя услышит.

— Угу, тебя не слышит, а меня услышит.

— А вдруг. Нет, Денис, я все-таки удивляюсь твоему спокойствию!

— Прекрати, даже я устал от этого переливания из пустого в порожнее. Если у меня и есть свое мнение по поводу случившегося, уверен, что ни одному, ни второй оно не пригодится. Если их проблема решаема, то она решится. Они все решат сами. А если нет, то и не надо тужиться, надрывая пуповину. — Денис, ты сейчас не прав.

— Я тоже не прав. Ну, мамочка, извини, такая у тебя семейка. Неправильная.

Юлия нервно смяла салфетку.

— Только мне в этой семье нужен покой, как видно.

— Покой всем нужен. Вот и успокойся, пожалуйста. Послушай, — вздохнул, потер подбородок, подыскивая нужные слова.

— Говори прямо. Чего это ты вдруг после стольких лет брака собрался слова подбирать. Когда такое было, — проворчала.

— Хорошо. Как мужчина, я мог бы Катерине обозначить кое-какие вещи, но, как отец, я ей этого не скажу. Как отец, я хочу, чтобы она плюнула и растерла, переступила и пошла дальше. Потому что в жизни такое бывает: не у всех все складывается с первого раза. И в жизни вообще всякое бывает. Может так оказаться, что в какой-то момент не будет рядом с ней ни тебя, ни меня. Я не хочу, чтобы она сидела и наматывала сопли на кулак. Хочу, чтобы переступила и пошла. Не бултыхалась и захлебывалась, а быстренько погребла к берегу. Сколько там прошло с тех пор, как они расстались? Недели две? Это обычные сердечные переживания. Отношения же у них, как я понимаю, были очень близкие. Странно, если бы она бегала и веселилась. Пусть поболеет, порычит, покусается. Не переживай. — Поднялся из-за стола, встал позади жены, сжал ее плечи. — А самое главное, почему я молчу. Не хочу, чтобы она, уходя от нашего давления, вообще перестала приходить домой или звонить. Пусть рычит и кусается, но зато под боком.

— Вот и скажи ей то, что мне сейчас сказал.

— Скажу, скажу.

Ради спокойствия жены, Денис решился все же поговорить с дочерью. Поднявшись на второй этаж, постучался к ней в комнату и вошел после разрешения.

— Катя… — только начал, но Катя прервала его.

— Знаю-знаю, папа. Вы все за меня беспокоитесь и переживаете, а я такая несдержанная — все грублю и грублю вам.

— Ну, вот, какая ты у меня умная девочка, все сама знаешь.

— Конечно. Видишь, я уже переоделась, теперь транслирую полнейший позитив.

Она и правда переоделась. Сняла с себя черноту и натянула светло-голубые джинсы и серый свитшот с Микки Маусом.

— Если ты еще найдешь для матери несколько успокаивающих слов, то будет вообще замечательно.

— Обязательно найду. Вот прям сейчас спущусь вниз и буду милые разговоры разговаривать.

— Постарайся.

Денис обнял дочь и поцеловал в висок, будучи уверенным, что иногда объятья успокаивают лучше всяких слов.

Катя благодарно прижалась к его груди и вздохнула. Ее отец очень сильный мужчина. Невероятно сильный и крепкий. Она таких мало встречала. Да какой там… Вернее, совсем не встречала. Всегда знала: если любимый папочка рядом, значит с ней ничего не случится. Папа всегда поможет и подскажет.

— Ты у меня умная девочка, я знаю, что ты все делаешь правильно.

Катя посмеялась над его словами:

— Папа, ты ничего не знаешь, чтобы так говорить. Если бы знал, может, сказал бы мне совершенно другое.

— А я и знать ничего не хочу. Мои дети всегда правы, просто потому что они мои дети.

— Железная логика, — с удовольствием согласилась Катерина.

С отцом она вышла из комнаты. Спускаться на первый этаж не пришлось, они нашли мать в открытой библиотеке. Она разговаривала с кем-то по телефону и, увидев их, махнула рукой, отправляя от себя.

— Пойдем кофе попьем, — предложил отец, — это надолго, видимо.

— А давай лучше чаю, у вас там какие-то пирожные есть.

— Давай чаю.

— С лимоном.

— Давай с лимоном.

На кухню Юлия вернулась растерянная и расстроенная.

— Мамулечка, ты будешь с нами чай?

— Буду. — Странно посмотрела на мужа.

Шаурин вышел, чтобы дать жене и дочери спокойно поговорить. Даже самые простые вещи понятней и важнее звучат наедине.

— Прости меня, мамулечка. — Катя поставила на стол чашку с чаем. — Я не равнодушная сволочь, я знаю, что ты переживаешь.

— Ладно, — отмахнулась мать. — Я тоже иногда перегибаю палку.

— У меня все хорошо. Насколько это может быть хорошо, в подобной ситуации, — деловито и вежливо пояснила Катерина, подыскивая те самые успокаивающие слова, как обещала отцу. — Мама! — воскликнула она, заметив блуждающий материнский взгляд. — То ты страстно хотела поговорить, и вот, когда я с тобой разговариваю, ты меня совсем не слушаешь.

— Слушаю, Катя, слушаю. — Торопливо отпила глоток и поставила чашку. — Мне Маргарита сейчас звонила.

— И что? Вы часто перезваниваетесь. Что тут особенного? Это для меня не новость.

— Не новость, конечно… Но новость у меня для тебя есть. — Не знала, как сказать дочери в лицо то, что узнала. Боялась реакции, боялась принести ей новые страдания.

Катя, оценив замешательство матери, вдруг усмехнулась:

— Крапивин, что ли, женится?

— Откуда ты знаешь? — еще больше растерялась Юлия.

— Мама, он мой бывший, я про него все знаю. Я уже давно все знаю, — со вздохом проговорила, запивая кислым чаем горечь. — Мне очень грустно, конечно, но я не хочу об этом говорить.

— В этом вся проблема. Что ты совсем не хочешь разговаривать со мной об этом.

— Потому что это не имеет смысла. Я не хочу грузить тебя своими проблемами, вот и все.

— А кого еще грузить, как не собственную мать? Я даже не поняла толком, что у вас произошло. Что, как и почему.

— У нас личные недопонимания, я же говорила. Разные мы. Не сошлись характерами.

— Отличное объяснение.

— Если все так и есть на самом деле, что я могу тебе еще сказать? Что Рита сказала? Женился он уже или собирается? — как можно безразличнее спросила, переводя тему.

— Ох, там целая трагедия разыгралась. Рита с сыном поругалась и теперь не разговаривает, с Олегом Николаевичем он тоже на ножах, а это вообще мрак. Ни черта я не поняла, она только говорила, что свадьбы этой не бывать, что она не допустит… и пусть Дима только попробует что-то подобное сделать… он ей больше не сын.

Кате стало не по себе, когда она услышала про ссоры Крапивина с родителями. Сама ужасно не любила ссориться ни с отцом, ни с матерью, ни с Ваней.

— Пф-ф-ф-ф, — смачно фыркнула. — А ты переживаешь. Это все вилами по воде писано, Рита вон сама толком ничего не знает.

— Зато ты, я смотрю, вообще не переживаешь.

— А что мне переживать? Как подженился, так и разженится.

— Катюша, я думаю, что Дима Крапивин женится не для того, чтобы потом разводиться.

— Я тебя удивлю, но до недавнего времени сам Дима Крапивин точно так же думал. А теперь передумал. А вообще, я уже прям готова Крапивиным восхищаться. Никогда не предполагала, что он что-то подобное вытворит. То, что так остро компрометирует его в глазах общественности, — с ироний сказала она, — а он, видишь, гнет свою линию и плевать ему, что вы о нем подумаете.

— Не пойму твоей радости, — хмуро отозвалась мать.

— Нет, вот прям сейчас заведу слезницу и буду вечерами туда плакать. Все, мамуль, я поехала домой. Ко мне Вероника должна прийти, у нас сегодня пижамная вечеринка на двоих.

Юлия вздохнула. Говорит. Все говорит и говорит ее Катюша ничего не значащие слова. Живая и активная, но какая-то застывшая в одном мгновении, красивая, как бабочка в янтаре. И так до боли хотелось, чтобы стала она вновь живая и счастливая.