Глава 18

— Да, я уже у Вани. Нет, я быстро, — говорила Катерина по телефону, входя в квартиру брата. Алена закрыла за ней дверь и махнула рукой, зовя на кухню. — Ладно, пока, — попрощавшись с матерью, сунула телефон в карман и скинула куртку.

— Привет, родственнички.

— Привет, родственница. Каким это ветром тебя принесло, я уже забыл, что у меня есть сестра, — с ходу пожурил Иван. — Ужинать будешь? Мы правда уже поели, кофе пьем.

— Нет-нет, я не голодна. А от кофе не откажусь. Есть что-нибудь сладенькое?

— Конечно. — Алена поднялась, чтобы налить гостье кофе.

Катерина устроилась рядом с братом и, на миг прижавшись к его теплому плечу, вздохнула:

— Соскучилась.

— Врешь, — засмеялся он.

— Я никогда не вру, я иногда умалчиваю, а это разные вещи, — посмеялась в ответ. — Ваня, я хотела с тобой поговорить.

— Что случилось?

— Ты только не обижайся, — аккуратно начала, чувствуя, как брат напрягся.

— Говори, что за гадость ты мне приготовила.

— Я хотела тебя предупредить, что не поеду на свадьбу.

— Как это ты не поедешь? Спятила?

— Почему сразу спятила? У меня есть свои причины.

— Какие?

— Мне озвучить? По-моему, и так все ясно, — рассердилась Катерина. Вертела на блюдечке чашку, так и не сделав ни одного глотка.

— Мне не ясно.

— Вань, ну что ты уперся? Свадьба ваша сто лет назад была, вы живете вместе, вы давно уже муж и жена. Это просто развлечение для родных и близких. Какая разница, попью я шампанского или не попью? Ты даже не заметишь, что меня нет, тебе просто не до этого будет.

— Ты поедешь, — отрезал Ваня. — Ты должна присутствовать, в противном случае мы очень сильно и надолго поругаемся. Раз уж мы это затеяли, я хочу, чтобы на свадьбе присутствовали все мои самые дорогие люди. Хочу иметь кучу свадебных фотографий, на которых будут мама, папа, ты и мои друзья. Счастливые, довольные, красивые.

— Ваня, мне трудно его сейчас видеть. Я не могу. Я поеду к тебе на свадьбу, только если Крапивина на ней не будет.

— Из-за ваших разборок ты хочешь на меня сейчас наплевать?

— Разборок? — переспросила и замолчала, убитая одним словом.

Она жизнь свою сознательную расчленила, собственными руками на куски порезала. От мужчины своего отказалась, оторвала его от себя — с чувствами, с мечтами, с кровью, потеряв часть себя. А для него это просто разборки…

— Что мне теперь Крапивина попросить, чтобы он не приезжал? — скрипя зубами спросил Иван.

— Попроси.

— Ты в своем уме?

— Вань, что с тобой происходит? Я не понимаю.

— А я кое-чего другого не понимаю. Поигрались и разбежались? Зачем тогда надо было начинать? Теперь никто нормально общаться не может. Ты мне заявляешь, что на свадьбу не хочешь ехать, от Димы я тоже до сих пор ничего внятного не услышал.

— Ну и правильно, что не услышал, нечего ему перед тобой отчитываться.

— Вот поедешь, будет повод встретиться, разберетесь между собой.

— Между нами и так все ясно, мы уже давно во всем разобрались.

— Ни хрена вы не разобрались.

— Я не поняла, — поразилась Катя, — ты так судьбу мою решил устроить? Чтобы я перед Димой посветилась? Может ты не в курсе, но нам такие случайные встречи не нужны. Он знает мой телефон, знает, где я живу. Крапивин знает, как меня найти, если ему захочется! Вы уже заколебали лезть к нам со своими советами!

— Кто — вы?

— Вы — все! — почти крикнула и замолчала, как потухла. Чувствовала, что вот-вот перейдет грань, и тогда ссора неизбежна. Не хотела ругаться с Ваней.

— Ладно, давай откровенно поговорим, раз начали, — подтолкнул ее продолжать.

— Мне иногда кажется, что вы не за нас переживаете, а за себя, — глухо и тяжело изрекла она.

— Что? — Ваня не верил своим ушам.

— За себя вы переживаете, а не за нас. Вам всем из-за нашего разрыва вдруг стало неловко и неудобно общаться. Тебе с Димой. Диминым родителям с нашими родителями. Даже Диминым родителям с самим Димой! Не оправдал, понимаете ли, сынок надежд — не породнился с Шауриными, как они рассчитывали! В этой ситуации нормальнее всех мы с Крапивиным в итоге оказались, потому что поддерживаем со всеми человеческие отношения! Бегаем между вами и всех успокаиваем. Со всеми стараемся общаться, чтобы вы по минимуму напрягались.

— Ты сейчас гонишь.

— Услышал для себя что-то неудобное и сразу передумал откровенно говорить? У тебя, Ванечка, была недавно проблема, ты Крапивину позвонил. И я знаю, что он тебе не отказал. И на свадьбу твою он точно приедет, потому что ты его друг. И он засунет свои переживания подальше, приедет и не будет жаловаться, что ему неловко. Его мать мне иногда звонит. Я с ней разговариваю. Вот что она мне звонит? О Димке хочет напомнить? Да я его и так в жизни не забуду! Поддержать хочет? Сына своего лучше поддержи, что ты мне звонишь! Она с ним так и не разговаривает, зато мне звонит! Но я все равно с ней беседую, и не делаю вид, что Димы Крапивина теперь не существует. Он существует и живет своей жизнью. Я тоже пытаюсь жить своей жизнью! Понимаю, почему он сомневался, когда у нас все закрутилось. Потому что знал, блин… если что не так пойдет, вы нас загрызете! А мы вас не спрашивали, когда стали встречаться, расстались — тоже не спрашивали, если снова захотим начать отношения — опять не будем никого спрашивать!

— Ваня, Ваня… — занервничала Алёна.

— Ты, по-моему, вместе с девственностью и мозги потеряла.

После этих слов наступила оглушающая тишина. Ваня ждал продолжения. Был уверен, что сестра скажет что-то острое и ударит в ответ, как умеет, а она лишь выдохнула с шипящим звуком, словно выпустила из себя воздух, оттолкнулась от стола и вышла.

— Шаурин, прости, но ты сейчас повел себя как идиот. Нельзя с ней так разговаривать, просто нельзя. Неужели это непонятно? — Алена пошла за Катей, которая уже стояла у двери и натягивала джинсовую куртку.

— Катюш…

— Я переживу, — быстро сказала Катя, — а ты из-за меня с мужем не ругайся. Пусть хоть у вас будет мир.

— Ты сейчас домой?

— Да. Хотела к матери, но поеду домой.

— Хорошо. Давай аккуратно.

— Постараюсь, — сухо попрощалась, чмокнула жену брата в щеку и вышла.

Вернулась домой в слезах. Прошла в темную спальню и легла на кровать.

Полтора месяца прошло, а легче не стало. Будто только вчера с Димкой расстались. Будто только вчера от него ушла. Устала от того, что кто-то постоянно пытался помочь, а выходило только хуже. Ваня ее сегодня совсем добил. Не поняла его упрямства, не поняла его грубости.

Полтора месяца чувствовала себя изуродованной и искалеченной. Разбитой, как та фарфоровая кукла. Наверное, в тот день она не куклу разбила, а убила себя. Пыталась жить и чувствовать. Всегда среди людей, но в одиночестве, на свету, но без света внутри, свободная, но в острой клетке. Все так же она куда-то торопилась, но двигалась теперь медленно и неуклюже, словно училась ходить по земле в полной темноте. Ощущала себя слепой, а все вокруг показывали какие-то картинки, заставляя смотреть и восхищаться тем, что она не видит. Не в состоянии разглядеть и оценить.

Лежала в темноте, не желая включать свет. Чем дольше она лежала, тем больше мокла подушка от слез и тем сильнее охватывала ее усталость. Рассудочная и мышечная. Апатия такая, когда уже не хочется ничего.

Воспоминания звучали в голове плачем и надрывными криками. Злыми словами, стонами, тихим шорохом… Скрипом шин, когда неслась к нему посреди ночи, чтобы бросить любовь ему в ноги. Не собиралась с ним откровенничать, не для этого шла, надеялась, что растопчет, уничтожит раз и навсегда, заставит себя ненавидеть.

Какой дурак придумал, что любовь — это нежный цветок, который надо беречь? Ее любовь как сорняк. Растет и растет, ширится. Рвала Катька ее, топтала, травила, а она только сильнее разрасталась и душила изнутри. Чем больше боялась безвозвратно влюбиться в Крапивина, тем сильнее влюблялась. Но все равно отрезала его от себя, потому что если двоим друг с другом плохо, то надо расставаться. Если двое страдают, то надо расставаться.

Они не разговаривали эти полтора месяца, никак не общались и не перезванивались, но Катя не испытывала по этому поводу зла или обиды. Ничего такого она после той ночи не испытывала, понимая: не о чем им разговаривать. Только страшную тоску она испытывала. Нечеловеческий по Крапивину голод. Жила одним днем и не хотела думать о будущем. Честно пыталась существовать без него, с тихим смирением, но у нее это плохо получалось — жить так, чтобы не занимал он все ее мысли и мечты. Она пыталась думать о другом, занимать свой мозг другим, но не выходило.

Сбросив оцепенение, погнала себя в душ смывать слезы, мысли и чувства, утверждающие депрессивность и темноту. Потом, как смыла все и устроилась на диване с чашкой чая, в дверь позвонили. Поднялась, растревоженная этим звонком, словно вырванная из теплой ваты. Не хотела никого видеть, но никто чужой в такой час не придет. Да и догадывалась, кто этот поздний гость.

— Ох ты, какие люди. Чем обязана? — съязвила, открыв дверь.

— Давай поговорим.

— Вали отсюда, поговорили уже сегодня.

Ванька засмеялся:

— Давай спокойно поговорим.

— Не парься. Можешь не извиняться, я не обиделась. Мне нечем обижаться, я свой мозг вместе с девственностью потеряла.

— Кать, ну прости. Если так не хочешь, можешь не ехать.

— Да что ты, — скривилась она. — Ничего страшного, я же сказала, что переживу. Поеду я на твою свадьбу. Не стой, проходи>. Я чай собралась пить. Будешь?

— Нет. — Пошел за ней в гостиную, присел на диван. — Чего глаза красные? Ревела?

Катя окинула его хмурым взглядом, не оценив заботы.

— Нет. Аллергия.

— У тебя вроде не было.

— А теперь есть.

— На что?

— На крапиву.

— Ты не права, если думаешь, что я не переживаю за тебя, за вас, — вздохнул брат. — Я рада ошибаться. Правда ты свои переживания весьма занятно выражаешь, Ванечка.

— Сколько раз мне еще извиниться?

— Восемьсот пятьдесят четыре.

Иван невесело усмехнулся и посмотрел так пронзительно, что Кате захотелось отодвинуться.

— Вы два дорогих мне человека. Ты — моя сестра. Он — мой друг, мы выросли вместе. Сейчас редко видимся, но от этого он не перестал быть моим другом. Не перестал быть человеком, которому я доверяю. Их у меня не так много в жизни — людей, которым можно доверять. И сейчас у меня такое чувство, что надо выбрать между вами, а я не хочу. Черт возьми, я уже привык к мысли, что вы вместе. Да, мне это удобно — знать, что моя любимая сестра встречается с человеком, которого я знаю, понимаю и с которым у меня много общего. Разве это плохо?

— Нет, наверное.

— Именно потому, что он мой друг, я не могу сказать ему всего того, что легко сказал бы любому другому. Именно поэтому мы с ним нормально так ни разу и не поговорили. Он тоже не может говорить откровенно, потому что ты моя сестра. Вот, что мне делать?

— Ничего не делай, Ванечка. Общайся с ним так, как раньше. Так, как ты общался с Димой — твоим другом. Он не должен стать для тебя плохим, потому что расстался со мной. Наши проблемы — это наши проблемы. Не ваши. Не твои. Решайте свои проблемы, наши оставьте в покое.

— Легко сказать.

— А ты постарайся. Тем более мы с Димой уже обо всем поговорили.

— Тогда тоже возьми себя в руки и не жалуйся, что тебе неловко. Чего ты мутишь с этой поездкой?

— Потому что не хочу испортить тебе свадьбу, — ухмыльнулась.

— Как ты ее можешь испортить? — засмеялся Ванька.

— Обыкновенно. Потому что болею я. И болезнь моя хроническая называется «димакрапивин». Покажи мне Крапивина, и у меня снова начнется обострение. Температура поднимется и давление.

— Давай профилактику какую-нибудь придумаем. Успокоительным тебя накачаем, чтобы ты на раздражитель не реагировала.

— Вы тогда и раздражителя тоже успокоительным накачайте на всякий случай. Чтобы он на меня тоже не реагировал, — поддержала шутку.

— Точно. Его тоже накачаем. Жалко Геры не будет, вот кто точно вас обоих накачал бы как следует.

— Не смейся, — хлопнула брата по колену. — Я тебе серьезно говорю. Ты готовься, что праздник твой будет испорчен. Нас с Димой нельзя на одной территории собирать. Вот просто нельзя, и все! Потому что я себя знаю. Обязательно его зацеплю, а он ответит, и снова будет у нас фестиваль: Катька будет плавать или в море, или в фонтане, а тебе будет за нее стыдно.

Ванька расхохотался, Катя тоже выдавила из себя смешок и поднялась, чтобы отнести в ванную мокрое полотенце.

— Почему стыдно? Весело будет, — поддел, когда она вернулась, принеся заодно конфеты.

— Нет, ты посмотри, он еще и издевается надо мной.

— Я вообще не издеваюсь, я совершенно серьезен. Это вы вообще несерьезные.

— Куда уж нам.

— Конечно. Я, может, уже все спланировал. Уже пинетки присмотрел для вашей дочурки.

— Для какой дочурки?!

— Как для какой? Которую вы нам родите после свадьбы. Крапивину дочку надо. Будет с ней носиться и во французские кружева укутывать.

— Если я простила тебя за сегодняшнюю грубость, это не значит, что ты можешь теперь молоть всякую чушь.

— Ничего не чушь. О будущем надо думать, а вы, придурки, блин…

— Ваня, успокойся! — толкнула его в плечо и случайно пролила на себя чай. Черное пятно расплылось по белоснежному халату. — Ваня, блин! Вали домой к жене! Пусть она тебе рожает и дочку, и сыночка.