Глава 19

Свадьба Вани и Алёны состоялась в самой романтической стране мира, во Франции. Местом проведения торжественного мероприятия выбрали прекрасный замок-отель, расположенный в получасе езды от Парижа. Согласно легенде, известный французский композитор Фернанд Хальфен задумал построить на этом месте охотничий домик для жены. Но архитектор, воодушевленный живописными пейзажами и близлежащими достопримечательностями, сотворил для него настоящий архитектурный шедевр: замок-усадьбу, внутреннее убранство которой выдержано в дворцовом стиле времён Людовика XV и Людовика XVI.

Некоторое время назад Катерина вдохновенно ждала предстоящего события, собираясь разделить с братом его счастье и порадоваться вместе со всеми. Однако после разрыва с Димой радость ожидания угасла: не находилось сил для веселья. Даже стыдно перед Ваней, но завидовала ему. И Алёне. Их счастью. Потому что для себя хотелось того же. Столько было суеты вокруг их свадьбы, столько разговоров, что поневоле и на себя мысленно примерила свадебное платье. Только зря.

Разумеется, приехали они в замок, в этот оазис спокойствия и тишины, чуть пораньше намеченного торжества, чтобы успеть отдохнуть и набраться сил. Их встретили цветами и шампанским, помогли разместиться в апартаментах, где каждая мелочь, каждая деталь — ткани и отделочные материалы, шикарная мебель и великолепные предметы искусства — тонко гармонировали с общим колором номеров, воссоздавая атмосферу королевской роскоши. Но вся эта праздничная круговерть почти не доставала Катиной души: там было все еще темно, холодно и сыро. Только какие-то отголоски хороших чувств напоминали, что все это ее тоже касается. Старалась отвлекаться, горя внутри единственной мыслью: убраться отсюда поскорее. Именно в эти дни, в этот период хотелось только одного — спокойствия.

Церемония прошла на чудесной панорамной террасе, где под сопровождение струнного квартета Иван с Алёной в назначенный день произнесли свои клятвы и обменялись кольцами. Затем последовали поздравления, пожелания, танцы, веселье, торжественный ужин в ресторане «Опера», который был уменьшенной копией парижского театра Opera Comique. Гостей закружило в эйфории праздника, и, наверное, только одна Катя наблюдала за всем сквозь вуаль грусти и угнетения. Изысканные блюда французской кухни оставляли равнодушной. Вина, которые могли впечатлить даже самого искушенного сомелье, не впечатляли.

Улучив удобный момент, Шаурина вышла на террасу, чтобы чуть отстраниться от всеобщего веселья. На улице стемнело, территория замка зажглась россыпью фонарей. Воздух наполнился ароматом ночных цветов. Увидев у белоснежного парапета Маргариту, хотела уйти, но женщина уже заметила ее и махнула рукой. Игнорировать этот жест было невежливо, поэтому подошла к ней, смиренно вздохнув.

— Как красиво здесь, правда? — восхищалась Рита, очарованная красотой открывающегося с площадки вида. Глаза утопали в бесконечном океане зелени леса Шантильи.

— Правда.

— Романтично. Волшебно. Прекрасное место для свадьбы. Алёна такая счастливая.

— Если бы Алёна не была счастливой, выходя замуж за нашего Ванечку, ее можно было бы смело пристрелить.

— Катя, — укорила Рита мягкой улыбкой, — ну что ты говоришь.

— А что, я не права? Права же. Как можно не радоваться и не быть счастливой, выходя за Ваню замуж?

— Вообще-то, да. Ты права.

— А вы с Димой помирились?

— А мы и не ругались, — пожала плечами женщина. — Было некоторое напряжение, но все прошло. Как и должно быть — все прошло. А вы с Димой помирились? — ответно рассмеялась, тронув Катю за плечо.

— А мы и не ругались, — легкомысленно засмеялась Катерина.

— Вы еще, по-моему, даже не разговаривали сегодня.

— Нет. Как-то… нет… — вздохнула Шаурина, чувствуя, что этот разговор начал ее утомлять.

— Поздравь его.

— С чем?

— Он получил гран-при за лучшее украшение и титул «Чемпион Чемпионов» на Международном конкурсе ювелирного дизайна в Гонконге.

— Господи, как здорово, — искренне порадовалась Катя.

— Да, очень почетная победа. Можно сказать, Дмитрий получил «ювелирный оскар». Это же «конкурс конкурсов», в нем принимают участие победители национальных и региональных соревнований.

— Даже не знала, что он участвовал, — призналась Катя с тайной грустью.

— Я тоже… почти не знала, — неловко улыбнулась Рита. — Дима все сделал тихо. Да и не принято о таком кричать. Весной он, кажется, давал интервью в «Ювелирном обозрении», потом журнал объявил конкурс, и сын решил поучаствовать. А так как журнал аккредитован при гильдии ювелиров, то он подал заявку на участие своих работ-победителей в международном конкурсе. Вот так все получилось…

— Как-то вы не очень воодушевлены Диминой победой, по-моему, — нахмурилась Шаурина.

— Нет, что ты! — встрепенулась Маргарита. — Я счастлива! Но дело не в этом.

— А в чем? Это же такой огромный успех.

— Все матери идеализируют своих детей. Я тоже идеализирую своего сына. Он для меня лучший. Я всегда хвалила его. За все. И хвалю…

— Хвалите, но не верите в него? — удивилась Катя.

Маргарита смутилась, словно ее поймали на скверной мысли. — Верю. Но когда происходят такие вещи, потрясающие до глубины души, не знаешь, как реагировать.

— Радоваться. Как еще? Это не случайность. Такое не происходит случайно. Он это заработал. — Про себя удивлялась услышанным от Маргариты словам. Ей ли не знать цену такого успеха.

— Люди по пятнадцать-двадцать лет занимаются ювелирным дизайном, чтобы добиться какого-то признания. А он… Это же беспрецедентная победа. Беспрецедентный случай. Он еще такой молодой. А что дальше?

— Я немного не понимаю, к чему вы клоните.

— Кто знает… — задумчиво проговорила женщина, глядя вдаль, — возможно… лучше твердо стоять на ногах, находясь где-то на среднем уровне, в своей нише… потому что, когда делаешь такой скачок вверх… больно падать.

Катерина откровенно рассмеялась:

— Дима никогда не будет находиться на среднем уровне, он там никогда и не был. Он всегда был на голову выше всех. Вы сами его так воспитали. Вы так его вырастили.

— Да, — со вздохом согласилась мать Дмитрия.

— Ну-у-у, — протянула Катя и чуть сжала плечи женщины, — откуда столько грусти? Надо радоваться, гордиться таким сыном. Он же лучший из лучших, он чемпион чемпионов. В нем столько сил и столько энергии, и Дима прекрасно умеет этим управлять. Мы за это все его любим — за его бешеную энергетику, которой можно подпитаться.

Рита пристально посмотрела Кате в лицо и вдруг с удивительной силой сжала ее руку:

— Он был бы рад слышать это от тебя. Ты ему нужна, я знаю. Я точно это знаю.

— Конечно, я поздравлю его. Обязательно. Я тоже очень рада за него, рада его успеху, — быстро заговорила, пытаясь отделаться общими фразами.

— Я не об этом. — Рита все еще не отпускала Катиной руки. — Знаю, что тебе этот разговор неприятен. Но я все равно не замолчу на полуслове, потому что действую из совершенно эгоистических материнских соображений. Все равно не замолчу.

— Да, я уже поняла, — смягчилась Катя и покивала головой.

— Я в своей жизни совершила много ошибок. Какие-то не хватило исправить сил, какие-то — смелости… Потом позже, когда нашлись и сила, и смелость, потерялся смысл. Я очень боюсь, что Дима совершит что-то такое, что не сможет вовремя исправить, очень боюсь. Разрушить ведь так легко…

— Ну, тут вы можете быть спокойной. Мы с Димой разрушили то, что нас обоих не устраивало. И сделать это было совсем не легко. Кстати, покажите мне это украшение. Есть фото? — попросила, переведя беседу в другое русло.

— Сейчас, — завозилась женщина, ища в телефоне фотографию. — Эта подвеска стала еще и лауреатом в номинации «Эстетическое впечатление». Ну, красота же! Смотри.

Едва взглянув на подвеску, Катя потрясенно замолчала. Все эмоции, которые она испытывала, отразились на лице, но Рита, видимо, приняла это за чистый восторг от увиденного.

— Да-да, я тоже первый раз, когда увидела, так же среагировала — онемела. Прекрасная вещь. Восхитительная. Разумеется, эта подвеска не для ношения. Она слишком громоздкая. Это коллекционная вещь. Возможно, Дима выставит ее на какой-нибудь аукцион. Ему, по-моему, уже предлагали.

— Не дай бог, — прошептала Катерина, — не дай бог он ее выставит на аукцион…

— Сложнейшая техника. Миниатюрная живопись, инкрустированная бриллиантами, под слоем прозрачной эмали… — продолжала воодушевленно щебетать Маргарита. — Вечная работа. Повторить такое второй раз невозможно…

Катерина ничего не слышала, ощущая себя оплывшей свечкой и мечтая побыстрее оказаться у себя в номере. Она даже не поняла, когда именно ушла Маргарита. И не ощущала сколько времени стояла одна, уставившись в одну точку пространства.

— Бабочки. Катрин, какая безвкусица.

Услышав голос Димы за спиной, Катерина вздрогнула, тронула сережку в ухе, и долго не находила сил, чтобы повернуться и взглянуть ему в лицо.

— Поздравляю с победой, Димочка. Шикарная получилась вещица, — медленно произнесла, так и не повернувшись.

— Я знал, что ты оценишь— Смотрел на нее, сгорая от желания прикоснуться к обнаженной спине и волосам, рассыпавшимися по плечам мягкими волнами. Кате так шла изысканная простота и естественность. Они подчеркивали природную красоту, делая ее нежной и женственной.

— Не могу поверить, что ты это сделал. Как ты мог? — Развернулась, прислонившись бедром к мраморному парапету. — Ты, как тот охотник, тоже решил свой трофей в кулоне запечатлеть и показать всему миру?

Он оставил ее слова без ответа, пропав в остром взгляде. То ли соскучился до боли, то ли жемчужно-серое платье так оттеняло ее глаза — сегодня, глядя в них, терял свои мысли.

— Поймать тебя в темноте тогда было гораздо проще, чем сегодня на этом празднике жизни. Честно.

— Только попробуй выставить ее на какой-нибудь аукцион. Только попробуй.

— Ты виртуозно весь вечер от меня сбегаешь, — улыбнулся, но эта улыбка Кате ничего не сказала. От чрезмерной в себе уверенности он так улыбался или от самодовольства, черт его знает.

— Потому что я не хочу, чтобы ты ко мне приближался.

— Как это не хочешь? Нам надо. Мы же не чужие друг другу люди.

— Крапивин, матом тебя прошу, уймись, — разозлилась она, не понимая его неуместного спокойствия. Сама в пяти минутах от истерики, а он сама невозмутимость. Хотя… Это же Крапивин. Разве что-то в этой жизни может его изменить? Их отношения разве может что-то изменить?

— Никак не могу. Меня так давно сволочью никто не называл, мне аж не по себе.

— Дима, ты сволочь.

О, да-а-а-а, — с придыханием протянул он, чуть пригнувшись к ней.

— Негодяй и подонок, — добавила, поддерживая игру.

— Все. Я почти счастлив.

— Можем отойти куда-нибудь в укромное место, я тебе еще по роже дам, и тебе вообще захорошеет.

— Мы обязательно отойдем куда-нибудь в укромное место, но совсем не для этого.

— Нет уж, на этом моя миссия выполнена. Взбодрился, теперь оставь меня в покое.

— Пойдем потанцуем, — предложил, протягивая руку. — Всего один танец. Я прошу.

Катя поглубже вздохнула, чтобы отказать, но отказать не смогла. Хотела, но не смогла. Соскучилась. Смотрела на него, а в груди будто кто-то горящие угли ворочал.

— Ладно. — Вложила ладонь ему в руку. — Только один.

— Мне хватит. Бежать уже поздно, моя драгоценная Катрин, на нас все смотрят.

Он ухмыльнулся, прижимая ее к себе, она сгримасничала. «Драгоценная Катрин» теперь звучало очень двусмысленно.

— Конечно смотрят. Местное общество только свободно вздохнуло, почувствовав наш разлад, а ты тут со своими танцами. Чувствую, как мне в спину вонзаются ножи. Ах, это же сын губернатора! Ах, как он может встречаться с этой малолеткой! Ах, Шаурина, она же такая наглая и беспардонная!

— Так и говорят?

— Нет, не так. Это я самое мягкое выбрала, чтобы не шокировать твои чувства.

— Не обращай внимания на то, что говорят.

— Я и не обращаю. Меня не научили плевки растирать.

Чувствовал, что пальцы ее подрагивают, и сильнее стиснул ладонь. Коснулся губами шеи, чуть крепче прижимая к себе за талию. Катя нервно сглотнула и напряглась.

— Что ты делаешь? Прекрати, — попыталась оттолкнуться от него, но он не позволил.

— Я соскучился по тебе, моя дорогая Катрин. — Скользнул рукой чуть ниже поясницы.

— Дима, поаккуратнее. Тут повсюду фотографы. Потом вылезет какое-нибудь фото, на котором мы танцуем, а ты лапаешь мой зад.

— Это будет самое крутое семейное фото.

Она некоторое время смотрела ему в глаза, потом твердо заявила:

— Я никуда не пойду с тобой.

Он снова улыбнулся:

— Ты научилась читать мои мысли. Это прекрасно.

— Угадать, о чем ты сейчас думаешь, много ума не надо. Не пойду.

— Пойдешь.

— Нет.

— Пойдешь. Нам надо, Катенька.

Спазм сжал ее горло, и Катя чуть выше подняла подбородок, чтобы пропустить в себя глоток воздуха. Будто зная, что она испытывает, Дима отпустил ее руку и коснулся пальцами шеи точно в том месте, где она чувствовала тугой ком.

— Наш секс всегда начинался задолго до первого прикосновения. Он уже начался. Но на людях им заниматься неудобно, так что нам придется покинуть праздник. И чем быстрее, тем лучше, а то я разозлюсь, и снова будет фестиваль. И будет Катька плавать или в море, или в фонтане, а Ване будет за тебя стыдно. — Упрямо потянул ее к выходу.

— Ваньку прибью, — пообещала Катя, проглотив возмущение. Сопротивляться и не думала, слишком много любопытных взглядов сосредоточилось на их паре. — Куда ты меня тащишь?

— Туда, где нам точно никто не помешает.

— О, нет, Крапивин, к тебе в номер я не пойду. И говорить нам не о чем. Я тебе последний раз все сказала.

— Да, я помню. Все помню. Но постараюсь тебя переубедить. Это будет мучительно нервно, займет какой-то время, но ты все равно согласишься. Так что давай не будем тянуть. Я очень устал от всего этого.

Они двигались между столиками, рассылая по сторонам непринужденные улыбки. Катя надеялась вырваться, как только они выйдут из ресторана. Но вырваться не удалось: уже через несколько минут Крапивин втолкнул ее в свой номер. Она, не веря, что все это происходит с ней на самом деле, испуганно и растерянно прижалась к двери.

— Что ты делаешь, Дима? Что ты делаешь? — отчаянно прошептала, когда он, развернув ее спиной, начал расстегивать платье. — Мне и так плохо. И так больно. Отстань от меня. Оставь меня в покое, я ничего не хочу, — почти плача начала просить, и он оставил ее. Отошел. Но почему-то от этого не стало дышаться легче и свободнее.

— Останься.

— Ты знаешь, что ты со мной делаешь. И все равно ты это делаешь, — надломленным голосом сказала она.

— Конечно, знаю. Поэтому и делаю.

— Угу, знаешь… что мне надо обязательно отхватить от тебя кусок… я же не упущу такую возможность, так же всегда было… все равно, что это будет… злость, агрессия или нежность… мне нужно твое внимание, я его получу любым способом. Конечно, ты это знаешь.

— Попробуй выйди за дверь.

Катя на секунду прикрыла глаза, чтобы сдержать подступившие слезы, но это не помогло.

— Ты не представляешь, как мне страшно. Не представляешь… Я не могу без тебя. Но я не знаю, как начать все с начала, у меня уже нет сил.

— Для того, чтобы начать все сначала, тебе не надо ничего делать. И не надо ничего знать. Тебе достаточно просто замолчать.

— Я не выдержу третьего раза. Это для тебя он второй, а для меня будет третий. Если все снова развалится, я не переживу, — говорила, прекрасно понимая, что не сможет ему сопротивляться. Ни поцелуям, ни его желанию, ни всему остальному… И будет у нее с ним и третий, и четвертый, и пятый разы. Будут они расставаться, мотать друг другу нервы, и снова возвращаться. Будет у нее с ним столько раз, сколько он захочет.

— Художник не может бросить свою Музу. Это Муза может бросить художника. Она порывистая и непокорная, капризная и избалованная. Она душит его вдохновением и иногда пытается вытереть об него свои ножки…

— Замолчи, Дима, замолчи…

— …но, если она уйдет, он не сможет без нее жить. Без нее он умрет. Останься со мной, Катенька, моя Муза не может меня бросить, моя Муза должна быть со мной.

Шагнула к нему, ничего не видя от слез. Вслепую.

— Ой, Крапивин, как я тебя ненавижу. Вот за все. За то, что ты такой! — Прижалась к его груди, уткнувшись носом в шею. Наконец смирилась, сдалась, обняла его крепко и свободно, горько выпуская из себя все невыплаканное. Всю свою застоявшуюся, застарелую боль.

— Знаю. Я тоже тебя ненавижу. — Коснулся губами мокрой щеки. — Так же, как ты меня. С такой же силой. Нет, я сильнее. Потому что ты все еще упираешься, а я уже нет.

Поцеловал соленые губы. Все слова, до этого сказанные, значили и говорили меньше, чем этот поцелуй. Горячо и жадно, будто в нем нашел противоядие, впивался он в ее рот. Целовал с одержимостью, растворяя яд, который до этого времени отравлял ему жизнь, и сжигая в пепел последние Катькины сомнения. Они легко горели как бумага. Ярко и быстро. Катя тоже знала, что этим поцелуем скажет ему больше — признается и в любви, и в тоске, и во всех своих страхах.

— Все как всегда у нас, снова все как попало, — всхлипнула она. — По-идиотски!

— Почему?

— Я рыдаю, а ты радуешься. Вот что ты радуешься? Чему?

— Потому что вижу тебя. Потому что ты со мной.

— Угу, конечно, — промычала ему в грудь.

Ее слезам он тоже был рад, но не потому что они доставляли ему какое-то удовольствие, а из-за того, что ее боль наконец нашла правильный выход. Выходила слезами, а не острыми словами, злым смехом, яростным криком. Боль должна выходить слезами. Она должна быть понятной. Чтобы можно было пожалеть.

— Мне тоже тяжело. Но я не умею долго быть в миноре, Катя. Меня это разрушает, а я не могу жить в состоянии разрушения. Я сам над собой никогда не издевался и другим не позволял. — Увлек ее к ближайшему креслу, усадил себе на колени. Прижал к груди, как маленького ребенка, стараясь унять дрожь и успокоить слезы.

— Ага, и поэтому ты ко мне вернулся.

— Когда понимаешь, что все ошибки от любви, а не со зла, все меняется.

— Я не со зла… — всхлипнула, давясь его откровенностью и своими слезами. Ненавидя себя, что никак не могла успокоиться, ревела и ревела как идиотка. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Я знаю.

— Паршивенькая тебе, Крапивин, попалась Муза… боюсь предположить, на что тебя вдохновят мои слезы и сопли.

— Самая прекрасная. Моя любимая. Такая красивая, воздушная и нежная в этом платье.

— Воздушная и нежная? — посмеялась. — Скажешь тоже. Ты меня с кем-то перепутал.

Давно уже не была воздушной и нежной. Давно уже себя так не чувствовала. Тяжелой была. Невозможной. Скандальной. Кусающейся, нервной, плачущей. Ничего воздушного в ней не осталось. Но от его слов почему-то снова захотелось плакать. Она и заплакала, а он молча слушал ее слезы, и с каждой пролитой слезинкой, с каждым горестным всхлипом Катя становилась ему все роднее и роднее.

— Мне надо умыться. Надо в душ. Хочу снять с себя платье, я устала, — успокоившись, сказала, тем не менее не шевелясь. Обессиленно закостенела в Димкиных в руках, не хватало сил, чтобы оттолкнуться от него.

— С ума сошла. Я весь вечер мечтал залезть под это платье, а она его снимать собралась.

Катя тихо засмеялась. Он начал гладить ее бедра, постепенно задирая подол. Стал целовать шею, захватывая губами кожу и касаясь языком. Этот телесный контакт вызвал всплеск совершенно других эмоций: страсть одержала победу над желанием говорить и двигаться, мгновенно сделав Катино тело неповоротливым и тяжелым от возбуждения.

Внутренняя сторона бедра, плавный изгиб… край кружевных трусиков, нежная впадинка… Дыхание стало быстрым и поверхностным, когда коснулся их, и Катя раздвинула ноги, притискиваясь к нему ближе спиной. Открываясь и желая, чтобы он трогал ее везде. В самых сокровенных местах. Они ей очень нужны, эти прикосновения. Его ласка. Как источник жизни. Как живительная энергия, без которой совсем угасла. Без которой не осталось сил на дальнейшее существование.

— Как я хочу тебя, моя девочка, как я соскучился по тебе. Поделись со мной удовольствием, мне этого не хватало.

Где-то за ухом, на шее, на плечах горячим дыханием оседали его хрипловатые слова. Жаркой испариной они скатывались по обнаженной спине.

Обнял ее плечи, притиснув к себе сильнее, Катя повернула голову, ища его губы.

Находила. Целовала. С любовью. Со всей страстью и нежностью. Со всеми чувствами, которые могла отдать ему. Какими могла поделиться.

Направляла его руку туда, где хотела ее чувствовать, — между ног, под тонким кружевом. Нажимала своими пальцами на его пальцы, чтобы показать степень давления, которая ей сейчас нужна. Помогала, хотя он не нуждался в помощи, но такое единство в действиях усиливало ощущения, заставляя острее реагировать на ласки, несмотря на нежность и легкость, с какими трогал ее. Не слишком быстро, не слишком медленно, ровно так, чтобы она теряла голову, вздрагивая от каждого касания, пока пульсирующее удовольствие не встряхнуло напряженное тело.

Застонав, расслабилась и откинулась ему на грудь. Он погладил ее живот.

— Теперь можешь идти в ванную.

— Теперь пойдем вместе. У меня нет сил двигаться, — выдохнула, сбросив туфли.

Они приняли душ. Крапивин не будоражил Катю настойчивыми ласками, желая, чтобы ее тело отдохнуло. Да и самому нужно было расслабиться, чтобы обрести контроль и равновесие. Хотел удовольствия, а не быстрой механической разрядки. Неутоленное желание и многодневная тоска по ней превращали его в похотливое нетерпеливое животное. Но похоть — это инстинкт. Она не лечит и не созидает, не имеет исцеляющего эффекта, она делает секс острым оружием, которое убивает духовность момента и рассекает все человеческое. Катя сейчас как расстроенный музыкальный инструмент — вот-вот начнет фальшивить в чувствах. Ее нужно настроить. Чтобы перестала звучать слезами и криками, надрывным шепотом. Но так трудно пропускать через себя электрические заряды ее сладостной дрожи, держать в руках красивую и чувственную, касаться пальцами женственности, ощущать жар и влагу и не срываться в пропасть.

Она пришла к нему в кровать слабая, с мокрым лицом, но не от воды. Все еще переживающая свою внутреннюю борьбу и невидимую для него ломку. Пришла внешне горящая от желания и внутри подавленная. Молчаливая, но с говорящими глазами. Он, прижав ее к себе, стал целовать, срывая губами дрожь с влажной кожи, руками сдирая платье, которое она зачем-то снова надела. Обнял, не спеша укладывать на кровать. Усадил на себя, чтобы находиться в как можно большем контакте с ее телом, смотреть в глаза и видеть какие-то изменения.

Всхлипнув, вздохнув, прижалась к его щеке. Губы сухие, горячие… Так и горела внутри. Сама себя выжигала. Поцеловал ее влажно. Она ответила, слизывая, собирая с его губ и языка влагу, словно умирала от жажды.

— Димочка, ты мне нужен. Ты мне очень нужен. Я без тебя не могу, — зашептала, запуская пальцы ему в волосы и прижимая голову к своей груди. Все быстрее билось сердце, разгоняя кровь и выгоняя наконец темноту, которая начала выдыхаться со словами.

Дима стал яростнее ее целовать, с большей одержимостью и неконтролируемой страстью. Она ему тоже очень нужна. Голая душой и телом. Обнаженная в чувствах и желании. Та, кто может сделать ему больнее всех, и та единственная, кто сможет эту боль залечить.

— Я люблю тебя, моя девочка. Ты лучшее, что у меня есть в жизни. То, что я чувствую сейчас, — это самое лучшее, что я когда-либо испытывал. И те безумства, которые ты из-за меня творила, — это тоже лучшее, что было и есть у меня в жизни. Любой может только мечтать, чтобы его так любили.

От его слов у нее замерло дыхание. Хотела сказать, что сейчас не время для разговоров. Но, к чертовой матери, какая разница, когда разговаривать о любви? Им так этого не хватало. Они столько недосказали друг другу. Сейчас надо говорить. Говорить и говорить, чтобы заполнить все пробелы.

— Я люблю тебя, — вздохнула она. — Из-за тебя и ради тебя я способна на любое безумство, это правда. Так раньше было и сейчас ничего не изменится. — Взорвалась вдруг неожиданным смехом. Хохотнула, прижав пальцы к губам: — Я люблю тебя, как безумная. — С непонятно откуда взявшейся силой надавила ему на плечи, заваливая на спину.

— Поэтому я тебя никуда не отпущу. Иначе ты натворишь глупостей. — Быстро перехватил инициативу, перевернувшись с ней, придавив ее к кровати.

В Кате столько огня, столько чувственности… столько взрывной энергии, что, если не взять ее под контроль, она ее уничтожит. Но именно такая ему нужна, он тоже от нее питался и черпал силы. Брал от нее то, что не мог найти в своей стерильно-упорядоченной жизни.

Он тоже без нее не мог. Тоже мысленно умирал. И сейчас оживал, наконец чувствуя ее тело, запах волос и кожи, влагу на своих пальцах — горячее желание и вязкую страсть. Она вся под ним. Грудь к груди, живот к животу. Рука к руке…

Сплел их пальцы, уводя руки за голову. Тяжело дыша, Катя стиснула его бедрами. Отпустил ее ладони, скользнув вниз по рукам. Катя выдохнула, прикрыла глаза и чуть выгнулась от наслаждения. Он легко сжал ее грудь. Погладил круговыми движениями, чувствуя, как нежная кожа покрылась мурашками.

— Дима, поцелуй. Я соскучилась. — Любила, когда он ласкал ей грудь. Особенно языком. Дима делал это очень искусно, ласково, до предела развив ее чувствительность.

— Поцелуй, — повторил за ней и, дразня, поцеловал в губы.

Ответила со стоном, с придыханием, зная, что это его очень возбуждает. Ее тоже.

Им обоим нравилось все, что сопровождает секс. Яркое соитие влюбленных. Звуки влажных поцелуев, ударяющихся друг о друга тел, влага между ног, его пот и ее, когда все смешивалось… когда два тела сливались в единый организм, разделяя одно удовольствие на двоих, и мощная сексуальная энергия превращалась в тонкую рафинированную энергию сердца.

Он ласкал ее всю, целовал и облизывал. Делал все, что она хотела, все, что ей нравилось. Ему тоже нужно добрать от нее, чего не хватало, то, по чему так изголодался за эти месяцы. По их близости, по интимности. По тому глубокому состоянию, во время которого каждая ее эмоция, каждая реакция оседала где-то внутри него, ударялась о самую изнанку души, находя отклик.

— Только не до конца… пожалуйста…

— Почему? — Лизнул ее живот.

Катя вздрогнула. Улыбнулась.

— Потому что ты сейчас выжмешь из меня все соки… потом мне не хватит времени… а я хочу, чтобы ты был во мне, — задыхаясь прошептала, сгибая ноги в коленях.

Он довел ее почти до точки кипения, на каждое касание языка она реагировала болезненно-сладостной дрожью. А ему нравилось ласкать ее между ног такую набухшую, шелковую, влажную от возбуждения. Доводить до пика физического удовольствия, до эмоционального взрыва. Опустошать и наполнять снова. Сочетать текучие, подвижные, спонтанные ласки в своей любовной игре.

Катя рвано вздохнула, и Дима, умея понимать ее желания до того, как они превращались в действия или слова, лег на нее, чуть перекатившись на бок, чтобы уменьшить давление. Чтобы ей не было тяжело под ним, и она могла свободно дышать, а сам он мог непрерывно ее чувствовать.

— Да-да-да, Димочка, — зашептала она, обняв его плечи одной рукой. Второй погладила грудь, скользнула вниз к животу. — Как я люблю тебя… всего… — Погладила твердый член по всей длине, тронула пальцами влажную головку. До того, как он войдет в нее, хотела почувствовать, как сильно он хочет ее, как соскучился. Хотела коснуться его желания. — Поэтому, когда я думаю о тебе в постели с другой девкой… у меня в голове происходит атомная война…

Губами почувствовала его улыбку. В горле пересохло от жгущего внутренности сексуального желания, и Катя попыталась сглотнуть слюну, чтобы избавиться от дерущего ощущения. Начала подаваться ему навстречу, прижиматься, ища большего соприкосновения с его крепким телом.

— Глупая…

Глупая… Не понимала еще, что, когда достигаешь высшего блаженства, трудно согласиться на что-то меньшее. Он не соглашался. Не хотел ничего другого. Не хотел быть в поиске и истощаться. Не хотел себя ненавидеть за то, что потерял что-то важное по глупости.

— Я люблю только тебя. Только с тобой так могу… — шепнув в ухо, начал входить в нее, погружаясь постепенно. Возвращаясь к самому входу и снова двигаясь неглубоко. Такое неспешное, с задержкой, вхождение, помогало контролировать собственное желание.

Потом стал двигаться медленно, мягко, но очень глубоко, и эти скользящие движения приносили им обоим огромное удовольствие. Катя сжимала бедра, становясь неуправляемой в своем наслаждение. Хотела его глубже, быстрее. Он приподнялся на руках и оглядел ее жадным взглядом. Ее стоны и страстно-бредовый шепот, свидетельствующие об истинном наслаждении, безумно возбуждали, но все труднее становилось оттягивать себя от развязки, чтобы не кончить раньше нее.

— Не надо пытаться отхватить от меня кусок, я сам тебе все отдам. Уже отдаю. Ты разве этого не чувствуешь?

— Чувствую… — Провела рукой по спине, от поясницы до головы.

Склонившись, губами приоткрыл ее губы и стал целовать. Снова сплел с ней пальцы, вдавливая ее тело в матрас. Дыша в такт и настраивая в унисон чувства, старался передать то ощущение глубокой близости, которую трудно описать словами и невозможно сосчитать в оргазмах. Она целовала, чувствуя, словно с поцелуем пьет что-то теплое и сладкое с его языка.

— Иди сюда. Поднимись. Так тебе будет приятнее, а мне легче.

Перевернул ее на живот, располагая так, чтобы получить наибольшее удовольствие — подтянув к себе, согнув одну ногу в колене. Катя вздрагивала, все больше прогибаясь под ним. Покрывалась испариной, теряя реальность во вздохах и стонах. Он пропускал через себя ее дрожь, впитывал ее жар, замедляясь и ускоряясь, позволял себе и ей насладиться каждым движением — от неполного введения до сильного погружения. До раскаленного крика, рвущего натянутые в струну нервы…

Еще не отпустил обоих сладкий озноб оргазма, не восстановилось дыхание, Дима приподнял Катю, обхватив за грудь. Она с трудом выпрямилась, он крепко прижал ее к себе, и они замерли в средоточии шкаляшего пульса, на мятых простынях, в душной, пахнущей сексом комнате, забывшие или потерявшие, где начиналось их истинное, подлинное «я»…