Глава 16

Анна слышала море.

Неужели добралась? Оно шелестело. Набегало и отступало. Дразнило близостью, запахом воды и камня, водорослей, которые раскладывала на берегу мотками зеленых нитей. Оно звало Анну голосами чаек. И замолкало.

А потом море исчезло.

И запах. И все исчезло, осталась лишь темная комната и смутно знакомый мальчишка, сидящий напротив. Он забрался на табурет с ногами, руки вытянул и теперь развлекался покачиваясь взад-вперед, при том норовя усидеть.

– Где я? – тихо спросила Анна.

– У нас, – мальчишка ответил, правда, покачнулся и едва не сверзся с табурета. – Мастер сказал смотреть. Я смотрю.

– Ты кто?

– Не помнишь? Илья. Шлюхин сын, – он прищурился, пытаясь уловить в выражении лица Анны что-то такое. – Моя мать была шлюхой.

– А моя меня прокляла.

– Тоже прикольно, – кивнул мальчишка.

Конечно. Как Анна могла забыть его? Но это потому, что в ее голове поселилось море. А оно гораздо смывать воспоминания, которые полагает лишними.

– Не упадешь?

– Не должен. Я хотел вором стать. А придется некромантом.

– Тоже прикольно, – Анна попыталась сесть, но голова кружилась.

– Ага… – он все же слез и поинтересовался: – Пить хотите? Мамашка моя с похмелья всегда сушняком маялась.

– У меня не похмелье.

– Но пить хотите?

– Хочу.

– Воды? – на всякий случай уточнил Илья.

– Воды.

Вода была тепловатой и пахла колодцем, но Анна пила, не способная напиться. И когда стакан опустел, Илья наполнил его вновь.

– Зачем ты хочешь убить Богдана? – Анна все же сумела справиться с жаждой, но головокружение не прошло. И она легла. Диванчик был жестким, в спину впивалась выскочившая пружина, а пара мрачноватых пейзажей грозила свалиться Анне на голову.

И она закрыла глаза.

– Кого? А, графинчика… а чего он выпендривается? – Илья нисколько не удивился вопросу. – Самый умный, типа…

– А он умный?

– Умный, – подумав, согласился мальчишка.

– И за это его следует убить?

Молчание.

Не ответит? Он и не должен. Кто такая Анна, чтобы задавать подобные вопросы.

– Не-а, – Илья допил воду. – И не стал бы я его… небось, не дурак, чтобы в работный дом да с запертым даром. Это так, чтоб не зазнавался больно. И вообще, поглядим через год, кто и кого… у меня, небось, собственного учителя не было. И книг не было. И хрена ли с того, что я не знаю, где у скоттов самая южная точка. Или Берег слоновой кости… вот на кой ляд он мне сдался?

Его возмущение было вполне себе искренним, и Анна улыбнулась.

– А вдруг поехать захочешь?

– Так… заплачу, пускай везут.

– А если повезут не туда?

Илья задумался и поскреб в затылке. Потом опомнился и руку за спину убрал.

– Вы не бойтесь, вшей у меня давненько вывели. А это так… по привычке.

Он поерзал на стульчике и сказал:

– Я честно читаю… только все одно не больно-то понятно.

– Думаю, – Анна все же села. – Тебе просто нужен хороший учитель. И все получится.

Ей самой хотелось верить в это.

Костер разложили во дворе.

Огонь горел ровно и ярко, волны жара покалывали лицо, плясали искры, кружился белый пепел. В рыжем пламени плавилась луна, которая опустилась ныне низко.

– Ты бы пошел, что ли, к невесте, – Земляной сидел на земле и разбирал ветви. Еловые, натесанные в ближайшем лесочке, лягут на землю, укрывая ее.

Поверх кинут рябину.

Раньше свадьбы справляли по осени, когда на рябиновых ветвях повисали гроздья алых ягод, а ныне с ветвей облетали лишь лепестки.

Глебу трусливо подумалось, что, возможно, это знак.

И ритуал не возьмется.

Ведь случается, что даже при дотошном исполнении всех условий, ритуал не выходит.

– Объяснился бы…

Черные свечи, в которых была изрядная толика человеческого жира.

Походный алтарь.

Чаши.

Клинок.

Мальчишки, которым позволено было присутствовать, и они замерли, приоткрыв рты от любопытства. Казалось, они и дышать-то позабыли, лишь жадно следили за руками Алексашки. А тот не спешил, словно издевался.

А идти надо.

Разговаривать.

И говорить придется много, потому что промолчать Глеб не имеет права.

– Иди, иди, – Земляной потянул толстую нить. – Пока дед не явился.

– Дед?

– А ты не почуял? – нитка цеплялась за пальцы, обвивая их паутиной. – Здесь он… его сила проклятье связала. Прячется. Только я уже не та бестолочь, чтобы проворонить. Ну да… сам знает, как оно лучше.

Вздохнул.

Поскреб ногтем кончик носа и произнес:

– Иди уже, а то время.

Анна сидела у окна. Она забралась на старое кресло, укрылась старым же гобеленом, который гладила, будто пальцами разглядывая всех этих запылившихся рыцарей и поутративших красоту дам. Она смотрела в окно, за которым догорал закат.

– Вечер добрый, – сказал Глеб. – Илья, свободен.

Мальчишка, который устроился у ног Анны с ножиком в руке, вскочил. И ножик спрятал.

– На стол положи, вредитель.

Илья вздохнул, но перечить не стал.

– У нас посуды и без того не хватает, а вы еще портите, – Глеб сказал это нарочито громко, не сомневаясь, что где-то поблизости скрывается Арвис. И собственная неспособность почуять этого мальчишку раздражала.

Не только она.

– Вечер добрый.

– Добрый, – ответила Анна.

– Сиди… тебе удобно? И мне жаль.

– Мне тоже, – она кивнула так серьезно и ладонь потрогала. Осколки стекла Земляной вытащил, а раны обработал дезинфектантом, весьма эффективным, но вот довольно едким. – Что это было?

Глеб присел на пол.

На то самое место, которое облюбовал мальчишка.

– Анна, тебе придется выйти за меня замуж.

– Что? – она удивилась.

Не испугалась. Не отвернулась. Просто удивилась.

– Проклятье никогда не уходит от человека полностью. Вернее, как бы сказать, в том, кто передал его тебе, осталась частица, и между этой частью и твоим проклятьем осталась связь.

– Я знаю.

Она прикусила губу и пальцами пошевелила.

– Болит?

– Немного. Но… оно опять ожило, да? Только утром… я…

– Дед?

– Что?

– Это дед Земляного, да и вообще… самый старый мастер в Империи. Говорят, давно уже разменял третью сотню лет. Некоторые вообще уверены, что он бессмертен и стоит у трона со времен его основания. Но это несколько преувеличенно…

– На бессмертного он не похож, – согласилась Анна. – Правда… я не уверена, что знаю, как выглядят бессмертные.

– Я тоже не уверен, что знаю. Но сотню лет он точно разменял. Да и что остального касается… когда-то Алексашкин предок заключил договор с тьмой. И он, и потомки его обрели редкий по силе дар, способности оперировать с чистой силой… создавать… в общем, многое они могут. И живут куда дольше обычных людей. Только говорить об умениях своих не больно-то любят, да и понимаю, почему. Не всякое знание идет на пользу.

Глеб взял ее ладонь.

Теплая.

Хрупкая. Пальцы будто полупрозрачные. И тонкие шрамы на них кажутся узором. Стереть бы его, но вместо этого Глеб осторожно гладит, будто пересчитывает.

– Земляной-старший служит короне. И Алексашка… у них и выбора особого нет. Впрочем, все не то… в общем, если кто и способен снять твое проклятье, то только дед. И я рад, что он появился. Человек он не самый приятный, но коль уж взялся за дело, будь уверена, доведет до конца.

Ногти розоватые.

Короткие.

А на тыльной стороне ладони шрамов нет.

– Он… – Анна сглотнула. – Сказал, что не сумеет, что нужна кровь… как я поняла, моей матери.

– Нужна, стало быть, добудет, – Глеб вздохнул. Небо за окном стремительно темнело. Так только у моря бывает, чтобы еще недавно прозрачная легкая синева вдруг загустела, вывернулась наизнанку, выплеснув выводок созвездий.

А говорить следовало вовсе не про Земляных.

– На твое проклятье воздействовали, – Глеб поцеловал раскрытую ладонь. – И пока у нас получилось блокировать это воздействие, но… магия крови весьма многообразна.

– И поэтому мне нужно выйти замуж?

– За меня, – уточнил Глеб. – Или за любого другого мастера Смерти. По древнему обряду, о котором только и осталось, что пара описаний.

От ее кожи пахло химией.

– Мы смешаем кровь. И ритуал объединит ее. Моя тьма признает тебя…

…если все пройдет так, как нужно.

– …и станет защитой.

…или сожрет.

Молчание.

Анна не спешит задавать вопросы, просто ждет. И ожидание это мучительно, как и необходимость говорить.

– Однако ритуал далеко не безопасен. Иногда тьма… то есть, мастер не справлялся с ней, и она брала то, что полагала своим. Нас, конечно, будут страховать, но это… скорее дань традиции. Отчасти поэтому мы и предпочитаем обыкновенное венчание.

– И давно этот ритуал не используют?

– Давно. Еще до войны от него отказались. Полагаю, многие были не уверены в себе. Вот и… вышло. Сейчас он почти забыт, а когда-то, если я правильно понял, позволял разделить на двоих… тьму.

И безумие.

И удержать на краю.

И порой становился единственной нитью, которая не позволяла превратиться в чудовище. Хотелось бы верить, что именно в этом смысл.

– Мой отец знал о ритуален, но не рискнул проводить. Впрочем, у него был брак договоренный, возможно, поэтому… я нашел дневники. Знаешь, как-то не слишком приятно читать родительские записи, будто подсматриваешь за чужой жизнью.

Анна высвободила руку и коснулась волос. Пальцы ее замерли и исчезли, чтобы вновь одарить прикосновением. Она провела по щеке и тихо сказала:

– Какой ты… бестолковый.

– Какой есть. Так вот, он выбрал матушку, потому как счел ее дар достаточно сильным, а ее саму крепкой, чтобы принести потомство. В этом он не ошибся, – Глеб запрокинул голову. Говорить, не глядя в глаза, было легко. – Я не знаю, были ли они счастливы. Отец больше писал о делах, чем о любви. Его беспокоила война, которая уже ощущалась. И то, что он слишком долго тянул с продолжением рода, что ждал любви, а ее не случилось. Он отправил матушку в поместье, писал, что надеялся, что пары ночей хватило, чтобы… их и вправду хватило, но родилась девочка. С войны он вернулся другим. Записи стали редкими. И странными… я сжег дневник.

– Это было. Это прошло.

– И осталось. Он сходил с ума постепенно. Сперва эта одержимость родом… ему нужен был наследник.

– А ты?

– Я родился четвертым. Он… теперь я понимаю, что он не позволял матушке отдохнуть, за одним ребенком следовал второй, третий. И когда я появился, я был слаб.

– Не удивительно.

– Безумие, оно не всегда заметно. Для прочих отец до последнего оставался нормальным. Герой войны. Примерный семьянин. Заботливый хозяин. О нем до сих пор вспоминают с теплотой и… многие верят, что я виноват в случившемся.

Пальцы Анны гладили щеки, губы. Касались лба, будто желали вытянуть, стереть ту отравленную память.

– Я был слаб. Слишком слаб. Недостаточно старателен. Недостаточно сообразителен. Неумел. Я был не надеждой рода, а его позором. И поэтому отец до последнего старался получить нормального наследника. Когда матушка больше не смогла рожать, он обратил внимание на сестер. Вспомнил, что некогда… давно… во времена совсем дикие… отцы и вправду брали дочерей в жены, усиливая дар. Правда, те рода, которые баловались подобным, отчего-то вымерли. Но у безумцев своя логика.

– Ты…

– Пытался его остановить. Но видишь ли, мне не верили. Жестокость? Обучение темных всегда жестоко. Сама суть тьмы такова, что без боли этим путем не пройти. Только как отделить боль необходимую от той, которая просто доставляет удовольствие наставнику?

Сказанное повисло в воздухе.

И ответа на этот вопрос не было.

– А что до остального, так… кто поверит? Мои выпады… нет, от них не отмахивались. Приезжали с проверкой, только приезжали те же приятели отца, с которыми он воевал. Которые знали его другим… и мать молчала. Не только она. Все молчали. Все притворялись, что не понимают, о чем речь. И выходило, что я лгал, оговаривал отца. Из злобы? Из зависти? Из слабости своей? Меня презирали. Мне было шестнадцать, когда я сбежал. Просто понял, что еще немного и меня просто-напросто убьют. Подписался на границу, там встретил Алексашку. Он тоже сбежал, но от деда… у нас много общего. Потом оказалось, что не только у нас, что…

В ее глазах отражается комната.

И он, Глеб, почти как в зеркале. Зеркала, признаться, Глеб недолюбливал, было в них что-то… неправильное, пожалуй.

– Правда, ему сложнее. У меня свободы в любом случае больше, вот…

– Ты не о том сказать хотел.

– Не о том, – согласился Глеб. – Я не могу избавить тебя от проклятья. Как не уверен, что вообще смогу защитить, хотя полог тьмы дает свои преимущества. Возможно, что мы оба не переживем обряда. Или сойдем с ума после. Или сойду лишь я, а ты сперва не заметишь, а потом не сможешь уйти…

– Как романтично.

– У меня и кольца-то нет.

– А оно нужно?

– Нет. Кровь нужна.

– Кровь… – Анна провела пальцем по израненной своей ладони. – Кровь нужна… что ж, я согласна.

– И тебе не страшно?

– Страшно, – она подала руку, и Глеб ее принял. Он поднялся первым, чувствуя, что время и вправду уходит, что осталось его слишком мало и надо спешить. – Мне давно уже страшно. Сперва было страшно жить. Потом умирать. А теперь… теперь даже не знаю. Но пугаешь меня не ты. И не твой обряд. Да и вообще… может, я всю жизнь мечтала стать графиней.

– А ты мечтала?

Сумерки сгустились. Небо черничного цвета, и тонкие полосы сусального золота по облакам. В темноте это, наступившей как-то вдруг, уютно.

– Нет.

От Анны по-прежнему пахнет дезинфектантом, и еще землей, и… и она стоит близко, слишком уж близко, чтобы остаться равнодушным к этой близости. Глеб слышит ее дыхание, и чувствует ее тепло, и тьма его тянется к Анне. Она считает эту женщину своей и не понимает, отчего Глеб, капризный мальчишка, медлит. Неужели не понимает он, насколько это важно – успеть до рассвета.

Укрыть.

Укутать.

Защитить.

Тьма умеет защищать то, что ей дорого и…

– Значит, ты согласна?

Анна высока, и не получается смотреть на нее сверху вниз.

– Согласна, – она кладет голову на плечо Глебу. – Но… я постараюсь не мешать тебе жить.

Тьма смеется.

Какая забавная женщина. Пожалуй, с ней будет интересно.