Глава 17

Горел костер.

Ярко так. Он растянулся на еловых лапах, обнял смолистые дрова, которые потрескивали, а порой и шипели, выплевывая в пламя капли смолы. Пахло дымом.

– Вы… вы что-то не то задумали, – Ольга стояла на границе огня. Ее лицо покраснело, а волосы растрепались, и потоки теплого воздуха шевелили кудри. – Определенно, не то… я… мне дед рассказывал об этом обряде. Он опасен! Он очень опасен, и поэтому его перестали использовать…

На темный плащ Ольги садились искры.

И гасли.

Одна за другой.

– Разве это недостаточно романтично и безумно? – поинтересовался Александр. Он оседлал круглый чурбан, и вытянул ноги, едва не сунув их в пламя. Чурбан покачивался, и Анна не могла отделаться от ощущения, что, стоит слегка подтолкнуть его, и Земляной полетит в пламя. – Вы должны ценить романтику и безумие.

– Но не такую же! – возмутилась Ольга. – И вообще, я не понимаю, что я здесь делаю… Анна, представляете, ко мне в окно влез мальчишка с запиской от этого… ненормального.

Земляной довольно зажмурился и сделал вид, что говорят не о нем, совсем не о нем.

– Что вам нужна моя помощь!

– Она и вправду нужна, – Александр сунул в огонь длинную палку. – Невесту следует подготовить, а тут как бы особо и некому…

– Вы ведь не всерьез, – тихо спросила Ольга.

– Боюсь, что всерьез.

А Глеб молчал.

Он ни слова не произнес больше, и в этом молчании Анне виделся упрек. И чувство вины, которого она давно уже не испытывала, ожило. Зашептало, что она, Анна, не имеет права связывать себя с узами брака.

Она проклята.

А если и выйдет проклятье снять, то… то все равно бесплодна. И значит, не может считаться в полной мере женщиной.

– Другого варианта нет, – тихо сказал Земляной. – А если бы и был…

– Анна, – Ольга вцепилась в руку. – Вы ведь разумная женщина. Вы…

Глеб выпустил руку, и Анна ощутила себя невыносимо одинокой, будто бы ее вот просто взяли и бросили. Здесь.

Сейчас.

Бросали всегда и…

– Так правильно, – она нашла в себе силы справиться с паникой, и с жалостью к самой себе. – Что нужно сделать?

– Ничего особенного, – Земляной вытащил горящую ветку. – Переодеться… иногда… бывает тяжело. Кровь там идет. Платье испачкает. Да и… ритуалы, они не любят отклонений.

И Анне протянули платье.

То есть, она точно не знала, платье ли это, просто ком ткани, казавшийся в сумерках темной.

– Украшения снимите. Амулеты тоже. Белье. И обувь.

– Господи, – Ольга закатила глаза. – А она чем не угодила? У вас тут, между прочим… крапива в траве!

– Ничего страшного, – Анна огляделась. Возвращаться в дом желания не было, как и переодеваться на глазах у всех.

А людей прибыло.

Молодой человек, который прятался в тени, но ветер его нашел и теперь игриво касался взъерошенных волос. Он приносил Анне запах, старого железа и еще дерева, и дыма, который будто бы пропитал этого вот человека до самых костей, как и того, другого, уродливого и знающего о своем уродстве.

– Может, я позову…

– Нет, – Анна не позволила Глебу договорить. На собственной свадьбе, какой бы она ни была, Анна меньше всего желала бы видеть сестру Глеба.

Та таилась в кустах старого шиповника.

Наблюдала.

Улыбалась ли? Ветер ее обходил стороной. Ветер определенно не желал связываться с этой женщиной.

– Мы справимся, – ответила за двоих Ольга и, подхватив Анну под руку, проворчала: – Мужчины… им бы только покомандовать… вот скажите, зачем вам это?

– Чтобы не умереть раньше времени, – честно ответила Анна.

Не дом.

Старая беседка, затянутая одичавшими розами. Кусты разрослись, затянули и решетчатые стены, и крышу. Внутри было влажно и пахло тленом, и Ольга вновь пробормотала:

– Идиот.

– Кто?

– Этот… ваш… Земляной… сказал, что и от меня обществу польза быть должна. Как будто сам очень тут полезный… давайте помогу. Вы все-таки понимаете, что можете не пережить обряд? Дед… он говорил, что бабушка, она с трудом прошла его. И что, если бы он знал, насколько ей будет плохо, то никогда и ни за что не решился бы.

Платье соскользнуло на пол.

А вот с бельем пришлось повозиться. В темноте. Почему-то ни самой Анне, ни Ольге не пришло в голову сотворить светляка, будто бы здесь, в беседке, не было места и этому рукотворному свету.

– Что ж, возможно, я и вправду… не перенесу обряд, – Анна пожала плечами и прижала к себе жесткую ткань.

Лен?

Под пальцами чувствовалась вышивка, вновь же грубая, крупные стежки, толстая нить. И узор наверняка со смыслом, вот только Анне он не известен.

– Тогда… зачем?

– Чтобы выжить. Меня пытаются убить.

– Кто?

– Если бы я знала…

…женщина, подарившая Анне жизнь? Или кто-то, кто стоит рядом с ней, кто знает правду и… и что? Анна терялась. Ее воображение рисовало одну невозможную картину за другой, щедро приправляя их догадками. Вот только правды в том не было.

– Если так… а может… в полицию?

– Полиция не спасет.

Анна сняла чулки. И платье натянуло. Оно вдруг показалось невероятно тяжелым, будто и не льняное, серебряное, как минимум.

А Ольга молчала.

Долго молчала.

– Дед… он после бабушкиной смерти не хотел жить, я знаю. Он и говорить о ней не любил. Не потому, что не любил, а как раз наоборот. Я видела, как он меняется… и снимки, целый альбом снимков. Я бы вам показала, но он куда-то подевался. Стойте смирно. Волосы тоже надо привести в порядок.

– Что там приводить.

Пальцы Ольги разбирали прядки.

…какие-то нелепые у нее, у Анны, свадьбы. Та, первая, вспоминалась с удивлением, будто бы все, что происходило, происходило вовсе не с Анной.

Храм.

Запах ладана. Голова, которая ныла после бессонной ночи. Госпожа Лазовицкая в своем наряде казавшаяся еще более подавляющей, нежели обычно. Она поджимала губы и всем видом своим показывала, сколь недовольна выбором сына.

Родня.

Чужие люди. Куда ни глянь, чужие люди, которые разглядывали Анну, оценивали ее и, признав не годною, качали головами. Ощущение потерянности. И желание сбежать. Рука тогда еще не мужа единственной опорой. И голос священника. Тогда в какой-то момент Анне показалось, что их с Никанором отпевают…

…сейчас вот ткань пахла пылью и еще немного лавандой. Платье это хранилось в чьем-то сундуке, и хранилось бережно. А теперь его достали для Анны.

– Он мне все равно нравится, – тихо произнесла Ольга.

– Кто?

– Лешка…

Пальцы замерли.

– То есть… вы поняли… я даже сказать никому не могу. Мама… она категорически против, чтобы я с некромантами связывалась… она… с дедом в последние годы они даже не разговаривали. И знаете, я не понимаю, почему… когда он умер… тихо умер, во сне… он даже как-то сказал, что ему недолго осталось, силы ушли… так вот, на бабушкину годовщину. А мне не сказали. Я в пансионате жила… девушке нужно приличное образование.

Ольга тихо всхлипнула и звук этот разбудил кузнечиков.

– Я… приехала на каникулы… они бы меня и на каникулы оставили, но… это ведь неприлично. Слухи и все такое. Матушка всегда панически боялась, что слухи пойдут. А так… приехала и узнала, что деда больше нет. Похороны? К чему меня отвлекать.

Это Ольга произнесла с непонятной злостью.

– Правда, добраться до денег у них не вышло. Олег пытался уговорить меня на доверенность, только хрен ему, а не доверенность… мама ругалась. Комнаты дедушкины отремонтировали. В них ничего не осталось. Совсем ничего. Я бы… на память, а они… сказали, что избавились от рухляди, да.

Анна коснулась руки, утешая.

– Так вот… я видела, что он бабушку любил… мне потом сказали… его слуга сказал, ему, к слову, тоже отказали от дома, вроде как за ненадобностью… он умер с портретом бабушки в руках. Так и похоронили… я… отписала ему дом. Этому человеку. И мама опять же ругалась, что я так глупо распоряжаюсь имуществом. Только это ведь мое имущество… правда, основные капиталы мне будут доступны только через пару лет, но мне и без того хватает. А мама бесится. Я не о том говорю?

– Не о том, – согласилась Анна. – Но… какая разница?

– Я в детстве мечтала о такой любви, чтобы… до смерти и после нее… говорят, тьма сплетает души так, что и вечность становится не страшна. Но, наверное, неправда, да? Если бы так… многие бы захотели.

Она отступила.

Вздохнула.

И очень тихо добавила:

– Или нет? Мама… она сказала, что этот обряд… что он нужен лишь темным, чтобы не сходили с ума. Правда, я не знаю, сколько в этом правды.

Даниловский держался в тени.

Он сменил один черный костюм на другой, и на сей раз рубашка тоже была черной, как и пуговицы на ней, и галстук, и потому сам Даниловский почти растворялся в темноте, лишь лицо его белело, и эта белизна гляделась неестественной.

– Я проверил кровь, – сказал он словно бы в сторону. – Мальчик мой.

– Поздравляю.

Осторожный кивок был ответом.

Две руки сплелись над тростью, обняв ее. Пальцы погладили серебряные узоры. И лишь перстень блеснул черным глазом камня.

– Мне необходимы будут его документы.

– Как таковых их нет, – вынужден был признать Глеб. И поморщился. У половины мальчишек единственным документом была выписка из приходской книги, у второй половины и того не имелось. – Сами понимаете, далеко не всех детей вносят в реестр.

– И что мне делать? – вполне искренне удивился Даниловский. Он замолчал, глядя на пламя, и молчал довольно долго. – Достаточно ли будет ходатайства с моей стороны о признании этого ребенка моим сыном?

– Полагаю, достаточно. У нас есть человек, к которому можно обратиться с просьбой. Не думаю, что будет сложно выправить нужные бумаги.

– Я внесу изменения в свое завещание.

– Хорошо.

– И вам следует.

– Я как бы пока не собираюсь, – тьме не нравилось присутствие другой тьмы, посторонней, слишком… спокойной?

Структурированной.

Связанной неизвестными правилами и ритуалами, которые был вынужден соблюдать Даниловский.

– Планирование собственной смерти не представляется целесообразным ввиду большого числа внешних факторов, игнорирование которых не приведет к значительному ослаблению их воздействия на существование субъекта. В то же время появление зависимых от данного субъекта элементов дестабилизирует систему в целом и может привести ее к коллапсу вследствие физической гибели упомянутого субъекта.

– Я вас понял, – поспешил заверить Глеб.

И вправду стоит озаботиться завещанием, хотя бы для того, чтобы сама идея школы не канула в пропасть вместе со смертью Глеба.

Да и Анна…

Тьма отозвалась на это имя недовольством, причем отнюдь не сама Анна была причиной его. Скорее раздражал тот факт, что ее забрали.

Увели.

…а если…

Что они знают об этой женщине, кроме имени? Зачем было вообще звать эту Ольгу? Доверять ей…

– Мой прадед нашел женщину, с которой установил кровную связь, – успокоившись, Даниловский говорил почти нормально. – В его дневнике упоминается, что эта связь в значительной мере ослабила внутреннее давление тьмы на разум. Однако в то же время сам характер его жены также претерпел изменения. Полагаю, речь идет о перераспределении общего давления на два объекта, что, в свою очередь, дает определенные преференции. Вместе с тем следует отметить, что личностные качества второго объекта подвергаются испытанию. Из того, что мне удалось найти, уровень смертности в подобного рода обрядах колебался от семи до девятнадцати процентов.

Сколько?

Девятнадцать, это… это каждая пятая.

Нельзя проводить ритуал.

– Вернее, следует отметить обратную тенденцию. После введения обязательного перечня требований уровень удалось снизить.

– Какого, мать его, перечня?

Даниловский посмотрел с укоризной.

– Уровень дара не ниже среднего по шкале Ветковского, – он загнул один палец. – Как и в роду, не менее, нежели в пяти поколениях. Возраст старше двадцати трех лет, что связано, полагаю, с физиологическими особенностями формирования женского тела, поскольку большая часть неудач связана было именно с особами юными, не вполне отдающими отчет в своих действиях.

Даниловский замолчал, позволяя Глебу обдумать услышанное.

Ритуал не состоится.

Не здесь.

Не сейчас.

Глеб не позволит так рисковать. Должен быть способ… хотя бы медицинский сон. Именно, как он сразу-то не подумал? Глубокий медицинский сон, в который вводят тяжело раненых. Анна тоже ранена. Она уснет, а потом, когда Глеб разберется с проклятьем, она вернется.

– Не думай даже, – Земляной любил подкрадываться со спины. – Вот… некуда отступать.

– Сон.

– Я тоже прикидывал, только… можешь гарантировать, что у нее просто-напросто сердце не остановится? Или что она во сне не сойдет с ума? Связь разума и тела ослабевает, а проклятье, как ты и сам знаешь…

– Анна не выдержит.

– Или выдержит, – Земляной подбросил на ладони уголек. – Дар у нее имеется, возраст тоже подходящий… что до рода, то, поверь… просто поверь, тут не о чем беспокоиться.

– Что ты знаешь?

Земляной отвел взгляд.

– Я пока не уверен, но… мы же говорили. У человека простого не хватит возможностей перевести проклятье. Так что ее семья… в смысле, настоящая семья, весьма родовита. А если так, то и дар у них будет.

Почему-то показалось, что Земляной врет.

– Смотри, – он ткнул в бок. – Если ты отступишь, она тебе не простит.

И сейчас Глеб поверил.

Анна шла.

Казалось, она плывет по черной траве. Белый наряд оказался несколько коротковат, и Глеб видел не только узкие ступни, но и хрупкие ледяные будто бы лодыжки. Серый лен обнимал ноги, а в рунной вышивке по подолу поблескивали нити силы.

Они вспыхивали одна за другой, и узор оживал.

– Никто не проводил статистического исследования о процентном соотношении аномального поведения одаренных в браках разного типа, – задумчиво произнес Даниловский.

Анна остановилась по ту сторону костра.

Она смотрела сквозь огонь, и пламя окрашивало ее во все оттенки красного. Это было пугающе. Но главное собственная тьма Глеба вдруг затихла. Она тоже любовалась.

Она чуяла скорые перемены.

– Что ж, – Земляной поднялся и кое-как вытер руки о штаны.

В белой мятой рубашке, в которой отсутствовала пара пуговиц, босой, со съехавшими подтяжками, он все одно как-то умудрялся выглядеть вполне солидно.

– Мы собрались здесь, чтобы провести старинный ритуал… и видит Бог, я надеюсь, что у нас получится, потому что…

Тьма потянулась к огню.

– Короче, жених подойди к невесте. Можно и наоборот…

У Анны горячие руки.

Полупрозрачные, и, кажется, будто огонь горит уже внутри нее, будто сама она – пламя живое, то, которого так не хватало, чтобы согреться.

– Ты еще можешь отказаться, – шепотом произнес Глеб.

– Как и ты.

– Ни за что, – и тьма согласилась с ним.

Было бы сущим безумием отпускать эту женщину. Их женщину.

– Я не самый лучший выбор, – Анна прикусила губу.

– Как и я.

– Мы оба, выходит, не самый лучший… и мне страшно.

– Как и мне.

– Вы там… не особо отвлекайтесь, – Земляной, кажется, несколько смутился, что было совсем даже удивительно, ибо прежде Глеб не замечал за приятелем подобной тонкости чувств. – Подойдите. И протяните руки.

На алтарь сооружение из старого столика для игры в ломбер, поверх которого накинули не менее старую скатерть, походило менее всего. Но места хватило и для свечей, и для чаши, и для ритуального ножа.

Его, Глеба, ножа.

– Теперь… самое сложное, – Земляной стал предельно серьезен. – Я буду страховать.

– Мы, – поправил Даниловский, закатывая рукава. – Статистические данные утверждают, что при определенной толике умения использование двух и более типов силы обладает способностью увеличить потенциал любого заклинания, вне зависимости от наличия формы.

– Заткнись уже, ладно? У меня от тебя мозги болят.

– Может, – эта девушка обнимала себя, будто боялась потеряться. – Все-таки не надо? Может… есть другой способ?

Нет.

И… тьма не позволит отступить.

– Руки… Анна, смотрите, сейчас я сделаю надрез. Больно будет, но самую малость. Вам ли бояться боли? Мне нужна толика вашей крови. И Беловской тоже. Кровь смешается. Потом вы ее выпьете… понимаю, что это противно, однако такова суть ритуала. Затем вас разведут на разные лучи звезды. Если взглянете…

…смотреть нужды не было, Анна и без того ощущала эту звезду, вычерченную на земле. Она была словно клеймо, которое земля хотела стереть, но терпела.

Ради нее, ради Анны.

– Дальше наше дело… свечи, дым и все такое… мы просто уменьшим напряжение границы. А вот что будет после, тут я не скажу. Описаний немного сохранилось. Смысл в том, чтобы вы отыскали друг друга, и чтобы его тьма вас приняла. Как это будет выглядеть, я не знаю. Но у вас получится.

Он не верил.

Говорил и не верил. Сволочь он, Земляной.

– Я буду страховать вас. Я умею выходить на ту сторону, но мое присутствие может помешать. Поэтому вам придется самой. Если вдруг покажется, что вы заблудились, что… вы что-то видите, ужасное, пугающее… в общем, зовите, я вытяну. Во всяком случае, постараюсь. И еще… сам я способен держать границу около получаса. Вдвоем… думаю, на час хватит, а там… постарайтесь уже.

– Анна… – Ольга дернула за рукав. – Это же безумие, Анна…

Полное.

И Анна протянула руку. Боли она, к слову, почти не ощутила, так, легчайшее прикосновение. А вот кровь выглядела нарядной. Алые нити на запястье.

И браслеты.

Как тот гарнитур с гранатами, который лежит где-то на туалетном столике. Раньше Анне он казался чересчур вычурным, слишком ярким, а теперь она любовалась всеми оттенками алого.

Хорошо.

Кровь Глеба была темной, почти черной. Она расползлась поверх крови Анны, поглощая ее, меняясь. Тоже красиво. Завораживает.

Чьи-то пальцы коснулись лба, провели липкую горячую волосу.

– Не надо трогать.

Анна не будет.

Щеки.

Подбородок.

Губы.

И чаша прижалась к ним. Всего-то и нужно, что сделать глоток. Ничуть не противно, кровь теплая и сладкая, пьянит.

Голова кружится.

– И все-таки я считаю, что вы совершаете глупость, – ее ведут, и женщина рядом горит. Анна теперь видит огонь внутри нее, он колышется, он сворачивается комком, будто стесняясь собственной яркости, и вновь вспыхивает, не способный совладать с силой.

Забавно.

– Теперь… вы уж постарайтесь не умереть, а то здесь станет совершенно не с кем общаться.

Огонь тянется к Анне. И отступает.

И она остается одна.

Она смотрит на темную землю, на которой проступают черные нити. Круг. Из него не выбраться. И там, за границей круга, остались люди.

Мальчики.

Их много, куда больше, чем Анне думалось. Она видит Арвиса и белую его силу, которая похожа на новорожденную вьюгу, только крылья ее еще слабы.

И Богдана.

Миклоша.

Того мальчишку, который наблюдал за Анной сегодня… как это было давно, целую вечность тому. Она видит и взрослых. И кажется, весь город. Только надо на цыпочки подняться, тогда точно увидит. Руки расправить, взмахнуть крылами и взлететь.

Выше и выше.

И еще…

Она, Анна, уже не человек, она ветер и немного птица, вот только оторваться от земли совсем не выходит. Держит ее… что держит?

Тьма.

Она клубилась внизу, черная, беспроглядная. Она тянулась к Анне, желая обнять ее, пожрать и в душе вспыхнул страх. Анна забила крылами, но лишь опустилась ниже.

Тьма была душной, как старое пуховое одеяло.

– Спи, детонька, спи… – его натянули по самые глаза, и сухая рука коснулась волос. – От же… бедолажная…

Жарко.

Дышать нечем. И ломает, и крутит.

– Чья она? – голос отца доносится сквозь стену. – Говори!

Матушкино бормотание. Тянет подняться, но вместо этого Анна прячется под одеяло. Отец снова пьян. В последние дни он только и делает, что пьет.

– А говорили мне, с потаскухой связался… предупреждали…

Малиновый компот, с мятой вареный, и сладкий до невозможности. Но пить заставляют.

– Ничего, детонька, пройдет…

Тьма оживает позабытыми образами, она заглянула в Анну и нашла в ней много интересного.

– Молись, и Боженька тебя простит, – матушка щипает Анну за бок. – Сиди смирно. Что за ребенок мне достался…

В храме тесно. И страшно. Со стен глядят на Анну недобрые люди, и кажется, что сами эти стены того и гляди сомкнуться. Она бьется в них, в тенетах, а матушка шевелит прозрачными губами, повторяя:

– Господь все видит… каждому и по заслугам.

В какой-то момент храм превращается в гроб, и Анна лежит в нем. Она точно знает, что это ее похороны, что она умерла, и лишь удивляется тому, что душа не отделилась от тела. По крышке стучат комья земли. Рано! Еще слишком рано! Анна не хочет так…

И в какой-то момент страха становится слишком много, чтобы его вынести.

– Глеб! – ее крик раскалывает домовину, и тьма отступает. – Глеб…

Она кружится, повторяя это имя на разные лады. Она создает людей, разных, Анне совершенно незнакомых, и среди этих людей нужно отыскать того единственного, с которым Анна решилась связать свою жизнь.

Именно так.

Успокоиться и отыскать. Паника никогда и никому не помогала, а потому следует взять себя в руки. Тьма смеется и корчит рожи. Она спрашивает Анну, неужели та настолько самонадеяна? Неужели и вправду думает, что у нее получится?

Что она достойна?

Анна не знает, достойна ли. Она закрывает глаза, отрешаясь от окружающего ее мира, который слишком зыбок, чтобы ему верить.

Связь должна быть.

Кровь.

Кровь не водица и… и по ней надо найти Глеба, просто почувствовать, где он… нить… вот эту… взяться за нее.

– Ты просто удачное решение, – сестра Глеба первой заговаривает. – Для меня удачное. Ты никчемна. Бестолкова. И долго не проживешь. А он не выживет без тебя. Уйдет. И я стану, наконец, свободна. Я получу деньги. Много денег. Я буду жить так, как мне хочется.

– Живи, – выдыхает Анна и делает шаг.

А после поднимает руку, отделяя себя от той, в ком нужной крови капля.

– Мой сын достоин лучшего, – эта женщина в темном платье Анне незнакома. Она скорбно поджимает губы и качает головой, становясь неуловимо похожей на Лазовицкую. – Кого он выбрал? Мещанка… найденыш… больная и проклятая. Ты же не сможешь дать ему детей, а в этом и только в этом состоит главный долг женщины.

– У нас уже есть дети, – Анне легко отвечать той, которой не существует. – Нам хватит.

Еще шаг.

Мужчина. Он разглядывает Анну с насмешкой, он темный, темнее прочих, и кажется куда плотнее иных детей.

– Надо же, рискнул… кто бы мог подумать. А ты зачем связалась с этим ничтожеством? Знаешь, что тебя ждет?

– Жизнь.

– Или смерть, – он шагнул к Анне и схватил ее за руки, дернул, и прикосновение это было вполне себе явным. Анна удивилась.

А после закричала.

От боли.

– Это только начало, деточка… неужели не понимаешь, насколько опасно связываться с подобными мне? И ему? Кровь от крови, плоть от плоти, – тяжелый шепот его проникал в разум, лишая воли. – Знаешь, зачем все это? Он просто-напросто понял, что ему нужна игрушка… беспомощная, не способная сопротивляться. И выбрал тебя. Ты именно такая. Ты слабенькая.

– Нет.

– Не способная…

– Нет!

– Игрушка…

– Нет! – ярость затопила Анну. Она не позволит. Никому и никогда не позволит так с собой обращаться. Она… она пламя.

И ветер.

И…

Огонь вспыхнул и вырвался из ее тела, потянулся к небесам, напоив их светом. И тьмы не стало. Почти.

– Все хорошо, – сказал ей кто-то, обнимая. – Все закончилось… все… уже закончилось.