Глава 18

Граница миров затрещала.

И расползлась, освобождая скованную тьму. Она выплеснулась густыми чернилами, вскипела, поднялась, заполоняя собой изнанку мира. Она стерла и бледное пятно костра, и тени людей, в них собравшихся. А затем обратилась к Глебу.

Тьма смотрела в него.

А он смотрел в нее.

Было ли страшно? Нет.

– Бестолочь, – тьме нравилось играть, и она слепила фигуру. – Какая же бестолочь мне досталась…

Это было произнесено снисходительно, с легким недоумением, будто отец и вправду удивлялся.

– Мало того, что из всех женщин он выбрал ту, которая искалечена, так и решил себя с нею связать. Поделиться кровью. Силой…

Отец находился рядом. И Глеб вдруг ощутил себя прежним, мальчишкой, не способным противостоять настоящему мастеру Смерти.

Шаг.

И тишина.

И снова шаг. Второй и третий. И звуки эти, мягкие, тонут, растворяются раньше, чем Глеб успевает обернуться. А тьма клубится, выплетая одну фигуру за другой. Тьма спешит играть.

– Что же ты так, сынок? – этот голос тих и несчастен, и на него сердце отвечает знакомой болью. – Ты мог найти кого-то получше.

– Лучше нет.

Тьме отвечать бесполезно. Она отнюдь не разумна, она лишь отражение Глеба, его собственных страхов, которые теперь выплеснулись в мир. Там, снаружи, ничего этого нет. А есть лишь поляна и два человека, разделенные костром.

Что видит Анна?

Анна.

Глеб должен ее найти, знать бы, как…

– Какой смешной. Прячется, прячется и никак не спрячется, – звонкий голосок Лизочки был до того реален, что Глеб сглотнул. – Хитрец… правда, Ксиня?

Анна.

Думать следует о ней и только о ней.

– А помнишь, он за нами в купальнях подсматривал? Думал, что никто его не видит…

– Я там оказался случайно.

Тьма смеется девичьими голосами. Как же, как же… так тебе и поверили. Какие могут быть случайности? Ты ведь хотел, в этом правда, ты хотел взглянуть, понять, что же такого в обнаженном женском теле, что отец утрачивает разум.

– И кто тебе понравился больше? – продолжала допытываться Лизочка. – Наташка или Аксинья? Скажи, братец…

– Он слишком труслив, чтобы признаться, – это уже отец. Тьма лепит его фигуру, наделяет ее весом и призрачной плотью. – Да, мне не повезло с сыном.

Отец брезгливо кривится.

И сестры хохочут.

Матушка, которой тоже находится место, лишь вздыхает. Она сера, будто вылеплена не из тьмы, а из пепла, и единственная кажется ненастоящей. Она укоризненно качает головой, все повторяя:

– Как же так, сынок? Как же так…

Не слушать.

Глеб знает, что тьму нельзя подпускать слишком близко. Это и есть контроль. Над ней. Над собственным сознанием, выпустившим в мир чудовищ, пусть и выглядят они вполне себе обыкновенными.

– Так ты до сих пор сторонишься женщин? – поинтересовалась Аксинья, поправляя чулок. Она неприлично задрала юбку, выставив тонкую ножку. – Какая нелепость, отказывать себе в удовлетворении естественных потребностей лишь потому, что кто-то это считает неприличным. А как по мне, так неприлично лезть в чужие постели.

– И чужие дома, – поддержала сестру Софья. Поднявшись на цыпочки, она коснулась губами губ, а после и обвила шею старшей, прижалась к той всем телом, заурчала, довольная. И эта сцена одновременно притягательная и отвратительная, заставила Глеба сделать шаг назад.

– Смотри, он краснеет…

Хохот.

Отец цокает языком, а мать поджимает губы.

– Ты совсем нас не любил, – говорит она с упреком. – Иначе не сбежал бы.

– Любил, – Глеб нашел в себе силы ответить. – Поэтому и ушел, что не мог видеть… не мог защитить. Вы все…

– Мы все, – согласились сестры хором, – были счастливы. Может, в этом дело, а, Глебушка? В том, что ты не готов был принять такое счастье? Ты ревновал.

– Нет!

– Да, да, да! – они взялись за руки, но и в этом обыкновенном жесте теперь чудился некий скрытый смысл. – Ревновал нас к папочке! Ты сам хотел занять его место.

– Никогда!

– Не отрицай. Отрицание не приводит ни к чему хорошему. Мы знаем. Ты завидовал! Ему и нам. Такой беспомощный, такой глупенький. Ты мог бы присоединиться, если бы постарался, самую малость постарался… но ты был слишком слаб.

– Он исправится, – сказал отец, размыкая руки. И обе сестры обняли его, повисли на плечах. – Он уже исправляется. Он пришел и слушает.

– Нет.

Анна… нужно найти Анну.

– Правильно. Найти и забрать себе. Воспитать. Жену главное правильно воспитать, – согласился отец. И матушка поспешно склонила голову. – Главное, не спугни. Будь ласков. Привяжи ее к себе. Увези. Избавь от лишних людей в ее окружении.

Никогда.

– И потом, когда она привыкнет к тебе, измени. Ты ведь знаешь, что делать. Правда, сынок?

– Уходи, – Глеб повернулся к призракам спиной.

Тьма клубилась.

Мир почти исчез в ней. Почти. Если приглядеться, то там, правее, видно слепое пятно. Костер? Похоже на то. Надо искать не его, но Анну… как? По крови.

Глеб коснулся губ.

– Плохо, что родить она не способна, но с другой стороны всегда можно взять в дом подходящую девочку.

Сестры опять рассмеялись, правда сейчас их смех звучал искусственно.

– Или двух. Или трех… попробуй, и тебе понравится. Когда-то давно, когда мир еще не был скован этими нелепыми правилами, любой темный держал при себе десяток женщин. Ласковых, покорных, готовых ради него…

…кровь ощущалась на губах. Она казалась одновременно сладкой и горькой, и Глеб запомнил этот вкус. Закрыл глаза, сосредотачиваясь на той нити, что должна была возникнуть.

А если…

Он справится.

Надо просто верить. И себе в том числе.

– …признай, что тебе не раз и не два хотелось причинить кому-то боль. Это вполне естественное желание для того, чей удел носить в себе тьму.

Нить появилась, тонкая, дрожащая.

Светлая.

Она была такой яркой, что Глеб удивился, как прежде не замечал ее. А вот отец, тот не видел, смотрел, но не видел.

– И ты, и твой приятель слишком молоды, чтобы понять, что эту тьму не сдержать. Что ее и не нужно сдерживать, с ней вполне можно договориться. Впрочем, он, может, и понял. Спроси как-нибудь, что он испытывает, сдирая шкуру с приговоренных.

Усталость.

И отвращение к себе.

После поездок в столицу Земляной замолкает. Он становится неживым, будто с теми, с приговоренными, отдает императорским големам и часть собственной души. Впрочем, возможно, так оно и есть. Глеб не решился заговорить с ним об этом.

Нить обжигала руку.

– Ему стыдно. Это верно. В вас старательно взращивали это нелепое чувство стыда, отвращения к себе, хотя что может быть естественнее для темного? Мы сотворены такими волей Господа, и стало быть, мы нужны этому миру.

Отец шел.

Он не собирался отставать, отдав тьме сестер и мать. И хорошо, с ним одним Глеб как-нибудь да справится.

– Вы оба вполне могли бы быть счастливы, но вместо этого вы, словно кутята, тычетесь в мире, пытаясь найти свое в нем место. То место, которое у нас отняли.

Нить стала толще.

А еще Глеб увидел пламя, такое ослепительно яркое, что тьма отступила.

– Война сбросила оковы. Война многим помогла осознать, кто они есть… война…

Пламя летело к Глебу, и он остановился, позволив коснуться себя.

– Ты все равно убьешь ее, – сказал отец, прежде чем обратиться в пепел. – Вот увидишь. Ты ничем не лучше меня.

– Всем, – Глеб вдохнул огонь, чувствуя, как плавится в нем тело. – Я всем тебя лучше.

И мир вывернулся, возвращая его в явь.

У Анны глаза были желтыми, а сама она горячей. Огненной. И… в этом ли смысл? Во тьме легко заблудиться, а потому нужен костер. И тот, кто поддержит пламя, позволив душе отыскать путь.

– Знаешь, – Глеб коснулся теплого ее лица. – Кажется, я тебя люблю.

Вот только ему не поверили.

Проклятье не ушло.

Почему-то Анне думалось, что, побывав на изнанке мира, она вернется оттуда изменившейся, но если что и изменилось, так это насморк, которому вроде бы было неоткуда взяться, а поди ж ты. В горле тоже першило, явно намекая, что, пусть ночи ныне и теплые, но приличным женщинам далеким от юности все ж не следует гулять босиком.

А проклятье нет, не исчезло.

Теперь Анна чувствовала его вполне себе явно. Сидит гусеницей в паутине сдерживающих заклятий, затаилось, ждет, а чего – не понять.

– Пей, – Ольга сунула в руки кружку с горячим чаем. – Ты такая бледная… и тебя знобит. Что там было?

– Ничего хорошего.

– Это я знаю… только… подумала, если ты смогла, то и… – Ольга присела рядышком и, стянув плащ, накинула его на Ольгу. Под плащом у нее оказался брючный костюм из тонкой полупрозрачной ткани, сквозь которую просвечивало тело, и гляделось это до крайности неприлично.

То есть, днем, может, оно и вполне прилично, но не ночью, не у костра, который не думал гаснуть, но трещал себе, распугивая мошкару.

Из кустов выбрался Арвис, уселся рядом, пристроив голову на коленях. Закрыл глаза и заурчал, как-то вот совершенно по-кошачьи.

– Извините, – тихо произнес Богдан Калевой, опускаясь на траву. – Он еще несколько далек от понимания правил хорошего тона, но мы стараемся.

– Мы? – Анна потянула за репейник, что запутался в белых волосах.

Богдан пожал плечами.

– Он помог мне. Мог не помочь, а помог. Я не знаю, почему. Но получается, что я в долгу перед ним? Отец говорит, что люди благородной крови не забывают подобных долгов.

– Дурак.

– Сам дурак, – беззлобно заметил Калевой. Он сгорбился и обнял себя за колени. – Как думаете… когда нас придут жечь?

– Что?

– Я слышал, как та женщина, которая мама Сашки, она говорила с другой, молоденькой, она ей еще помогает. И говорила, чтоб та шла на старое место, что тут не безопасно, что скоро придут жечь. А мастера защиту ставили. Я ведь не дурак.

– Дурак, – возразил Арвис.

– Сам дурак.

– Придут, – согласился Миклош. – Обязательно придут. Если решили громить, то так оно и будет… тут подвал есть, если что, спрятаться можно.

– Найдут.

– Неа… они, когда громят, не больно-то соображают. Сперва, конечно, кричать станут, камнями швыряться, – он рассказывал о погромах спокойно, как о вещи вполне себе обыденной, пусть и доставляющей некоторые неудобства.

– А тебе откуда знать?

– Так… я ж в Важине жил, а там еврейский квартал. Отец еще когда в подмастерья пошел. Его никто брать не хотел, потому что чужой и по-вашему не больно, а евреи взяли. Платили, правда, мало, но после ничего. И мамка устроилась. Года два жили, пока… погромщики пришли. Кричали. Каменьями кидались. И дома пожгли. Папку тоже вот, но сам виноват, полез подворье защищать, его камнем по голове и приголубили. И мамку следом. Я-то в подвале успел. Пересидел, пока грабили, а жечь вот не стали. Когда жгут, то плохо, задохнуться можно. У соседей все угорели… потом, говорят, еще суд был. И каторгу кому-то дали, только кому – не понятно. Жгли-то всем миром…

К ногам вдруг прижалось что-то теплое.

Шурочка. Тихий мальчик того ангельского вида, который любят придавать детям на парадных портретах. Вьющиеся светлые локоны, огромные голубые глаза и черты лица столь правильные, что и пара свежих царапин вкупе с шишкой на лбу нисколько не портили впечатления.

– Это Шурка, – пояснил Богдан. – Он безобидный.

Шурка почему-то всхлипнул, а фигура подернулась дымкой, будто готовая вот-вот развеяться.

– Сиди уже, убийца несчастный, – Арвис дернул Шурку за рукав. – Того придурка давно надо было…

– Я… я…

– Не трясись, – Арвис поерзал. – Та тварь… все видела. И не солгала. Вон, его папаша вот отыскал…

Илья, который устроился неподалеку, но все равно в стороне, будто тем желая подчеркнуть, что не нужна ему ничья компания, фыркнул и отвернулся.

– Янек станет магом и тогда своих заберет.

– Это еще когда будет… – Янек подбросил в огонь еловую шишку.

– Его этот… родитель умер. А потом другой пришел. Другой злой. Бил. Янека бил. Много бил. Янек ушел.

– Я вернусь.

– Вернешься.

– Хочешь, я отца попрошу? У него есть знакомые из поверенных. И можно подать в суд за жестокое обращение, – Калевой говорил тихо, но Янек услышал, кивнул, вздохнул тяжко, по-взрослому, и ответил:

– Так… маманя не даст. Я сам бегал к старосте. Он у нас хороший, только… чего он сделает? Маманя только и твердит, мол, мужик в доме, мужик в доме… а что бьет, так все ж бьют. Он трезвый-то ничего, ласковый даже, вон, пряники покупал, и бусики, а как самогонки хряпнет, то тут ховайся. Она-то привыкла. И малые тоже. Малых-то он не трогал, разве уж совсем под горячую руку… а меня вот… я на батю похожий. Они там чего-то с батею не поделивши были. Одного разу бревном по хребтине как хряснул, я думал, туточки и концы настанут. Маманя отволокла в холодную, чтоб отлежался, я и понял, что, если останусь, то все… и пошел. Думал, куда в ученики подамся. Я ж не дурак, и читать умею… а оно вона…

– Я все равно отца попрошу. Скажешь, где живете. И письмо напиши. Может, как узнает, что ты станешь мастером Смерти, то и попритихнет. Мастеров боятся.

Похоже, подобная мысль не приходила Янеку в голову. Он потер подбородок и улыбнулся, широко так, радостно, будто впервые осознал, что от учения, которое давалось с трудом, – руки-то у Янека хорошие, работящие, а вот голова туговата, – может быть своя польза.

– Это тьма, – Арвис растянулся. – Она… меняет. Связывает. Все чуют. Завтра иначе будет. А пока тьма шепчет, они слушают. А ты не больно… выбирай.

Анна и выбирала.

Репейника в недлинных волосах набралось изрядно. И где этот мальчишка только влез?

– А там Курц, – Арвис перевернулся на живот и ткнул пальцем в сумерки. – Курц всех не любит. И Курца никто не любит.

– Больно надо.

– Не больно. Надо. Отец был. Помер. Мать была. Померла. Дядька приехал.

– И дом забрал. И хозяйство. И все забрал… сестрицу с сыночком своим оженил, а она и рада, дура! – это Курц почти выкрикнул. – Ничего не видит, ничего не понимает. Она им не нужна, а коровы нужны. И кони. У отца хозяйство было… дядька работать не любит, а мне… а меня…

Гнев кипел в нем, и Анна погасила бы его, если бы могла. А пока она лишь потянулась к ветру, чтобы тот успокоил мальчишку. И ветер откликнулся, закружил, обнял Курца, сметая пепел злости.

– Целый день… только присядешь, и тут… и вечно, то ем я много, то расту быстро, то ботинки порвал… как порвал, так дядька самолично головой о стенку бил. Хотел цыганам продать, только не взяли. Я уже большой, и в кувшин меня сажать поздно.

– Зачем в кувшин? – удивилась Анна.

– Так затем, – Илья вытащил из-за пазухи ножик, который подкинул на ладони. Кувыркнулось серебристое лезвие, вошло в землю, – что когда дитё в кувшине растет, то оно и телом таким становится, как кувшин. Знатные уродцы. Их после или продать кому в дом можно, или поставить на милостыньку. Такие больше всех собирают.

Анну слегка замутило. А рядом тихо охнула Ольга. Кажется, в ее мире тоже не было места подобным ужасам.

– Тогда-то я и понял, что сбегчи надо, – Курц следил за ножом, который то поднимался, то нырял, чтобы коснуться земли. – Пока совсем не того… и дядька понял, что сбегу. Выдрал так, что шкура со спины слезла. Навроде как я коня запалил. А я коня не трогал. Это дядька сам его, остыть толком не дамши, напоил. А конь был хорошим, да… он меня запер, сказал, что углежогам продаст, чтоб, значит, ущерб… вот… а там долго-то не живут, то в болоте дохнут, то дымом травятся. Я помирать не хотел. Сбег, как на ноги встал… только все одно ненавижу!

Сказано, правда, это было тихо, как-то обреченно.

И Анна ему не поверила.

Может, конечно, зря.

Но тьма видела куда как больше, чем люди. И знала, как потихоньку остывали обида, отпускал гнев. Еще год и другой, и третий. Шрамы не исчезнут, они с души сходят куда тяжелей, нежели с тела, но ненависти не будет.

И желание мстить поуймется.

Арвис тоже это видел. А может, ему ветер рассказал.

– Много треплешься, – пробурчал Курц, отодвигаясь от огня. – Надо было тебя пришибить раньше.

– Надо было.

– А я убил, – Шурочка произнес это доверительным шепотом. – Учителя. Он меня… в храм… в хор… говорил, я хорошенький, прихожанам нравлюсь. Ходил с чашей, собирал. Мне хорошо давали.

– Вашему богу нет нужды до денег.

– Не вякай, – одернул его Илья. – Богу нужно, чтоб люд молился, а храмы денег стоят.

Арвис фыркнул, а Илья задержал нож.

– Он бился… и пил. Вино пил. И еще не только. От него пахло дурно, – Шурочка вновь всхлипнул. – Он хотел, чтобы я его трогал и… за разные места.

– Скотина, – нож кувыркнулся в воздухе, и вновь ушел в изрезанную землю, воткнувшись по самую рукоять. – К нам такие тоже захаживали. Мамочка для них мальчиков держала… меня тоже подумывала, но я рожей не больно вышел.

Шурочка всхлипнул, и когда Анна коснулась его волос, осторожно, опасаясь и сломать эти золотые, будто сусальные кудряшки, и спугнуть ребенка, замер. Он мелко дрожал, одновременно и от страха, и от неспособности молчать.

Близость тьмы взывала о доверии.

– Он… я сбегал, прятался. Он меня еще в кладовке спрятал как-то… а там крысы. Шубуршаться. Я боюсь крыс.

– Я тоже, – Ольгу передернуло. – Терпеть их не могу.

И ободренный ее словами, Шурочка заговорил, быстро, захлебываясь старой обидой.

– Он сказал, что я недостойный… что он меня в этой кладовке оставит. А то и на веревку посадит. Я сбежать хотел… думал, пойду милостыню просить. Или еще куда, лишь бы не с ним. Он поймал. И за шиворот тряс. А потом опять запер и воды не давал. Я просил, а он не давал… а когда появился, то пьяный. Сказал, что если я хочу пить, то должен… должен… а со мной что-то случилось. Я просто вдруг… не знаю, захотел, чтоб его не стало. Сильно-сильно захотел. И он… он так закричал. В лицо вцепился. Покатился… с него шкура слезла и… и дальше… вонять стало. Кричал долго-долго, а потом затих. И я… я… испугался. Если кто-то узнает, если…

– Ничего не будет, – Анне не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть мужа. Она и без того знала точно, где он находится.

И что он зол.

Очень –очень зол.

– Во-первых, – тихо произнесла она, перебирая мягкие волосы, – насколько понимаю, произошел стихийный выброс силы в обстоятельствах, угрожающих жизни и здоровью. А это неподсудное дело.

Шурочка не поверил.

Зря. Был в Никаноровой практике, в той еще, которую он давал себе труд обсуждать с Анной, похожий случай.

– Во-вторых, даже если я вдруг ошибаюсь… а первый муж у меня очень хорошо в законах разбирался, вот и я нахваталась по верхам. Так вот, даже если вдруг я ошибаюсь, то все равно, ты слишком мал, чтобы отвечать за свои поступки. И свою силу. В-третьих, полагаю, если каким-то вдруг чудом дело дойдет до суда, то… любой вменяемый суд тебя оправдает. Имела место обыкновенная самозащита.

– Сдох урод, туда ему и дорога, – резюмировал Илья, подхватывая нож, вот только Глеб успел раньше. – Все равно новый сделаю.

Он нахохлился, сделавшись похожим на недовольного старого ворона.

– Делай, – Глеб провел по кромке пальцем. – Труд облагораживает человека. Шурочка, Анна права. Суда бояться не стоит. Я отпишу, чтобы твоим вопросом занялись хотя бы затем, чтобы ты не боялся преследований. Помнишь название твоей деревеньки?

Шурочка кивнул.

Арвис же потянулся и произнес:

– Хорошо-то как…

– Чем хорошо? – Ольга обняла себя и возражать не стала, когда на плечи упала теплая, пусть и несколько мятая, пропахшая эликсирами, куртка.

– Всем. Кормят…

Пожалуй, это и вправду было аргументом.

– У темных не бывает, чтобы просто, – Земляной устроился рядом с Ольгой. Сел просто на землю, несколько в стороне, и вид принял до того равнодушный, что Анна сразу ему не поверила. – Как правило дар переходит в активную стадию после сильного потрясения. Если жизнь спокойная, то дар постепенно угасает. Поэтому порой ученикам устраивали так сказать, посвящение. Создавали искусственный стресс. Меня вот дед в склепе запер на три дня… вроде как случайно. Я дурак был, сбегал из дому, рисовал, да… у нас на кладбище красиво, древнее оно, тихое. Не помню уже, чего меня понесло в тот склеп, чтоб покойникам в нем лежалось тихонько. Главное, я-то думал, что про мои побеги никто не знает. Вот представьте…

Ольга не сводила с мастера глаз.

И взгляд этот заставил Анну покачать головой. Он ей не пара. И она ему. Впрочем, что она о парах вообще знает? На плечо легла теплая рука Глеба, и Анна потерлась о нее щекой. Теперь Глеб воспринимался… по-родному.

Пожалуй.

Она не испытывала такого всепоглощающего чувства близости с детства. Ведь и тогда, раньше, она была одна. А теперь… тьма объединяла? И это было правильно, настолько правильно, что у Анны не находилось слов, чтобы описать.

Свет и тьма едины?

Одно невозможно без другого? Или… свет возможен, светлые же живут и вполне себе неплохо, а вот с тьмой человек один справиться, выходит, неспособен? Или все далеко не так просто, как кажется?

– …спускаюсь я, там тихо, темно. Листья под ногами шуршат. Саркофаги стоят. И тут дверь скрипит, протяжненько так… а потом, главное, бамц и закрылась.

Он хлопнул в ладоши, и Ольга подпрыгнула.

– Дурак.

– Ага, – подтвердил Арвис.

– Уши оборву, – Земляной сказал это больше для порядка. – Ну вот…. Сижу я, значит, на саркофаге и думаю, что впору в этот самый саркофаг ложиться, потому как про то, где я, дед знать не знает. Искать, конечно, будет, только вот на склепах такая защита, что поиск просто-напросто завязнет…

– Это… это жестоко! – Ольга вскочила.

И села.

– Зато действенно, – раздался скрипучий голос. – Этот охламон два денька посидел, а на третий вон сила и пошла…

– Деда… – как-то не слишком радостно произнес Земляной. – Здравствуй, что ли?

И почему-то стало холодно.