Глава 19
У костра грелась тьма, теперь Глеб видел ее, уставшую, обездоленную, готовую на все, лишь бы ухватить каплю этого вот тепла. Тьма расстилалась ковром под ногами, вплетала себя в тени, осторожно, опасаясь потревожить людей, таилась.
И слушала.
Слушала.
Сегодня она готова была принять всех, таких разных. И Курца с его беззубой ненавистью, и Шурку со страхами, мрачного Илью, который без ножа чувствовал себя беззащитным, а оттого хорохорился и ерзал, и растопыривал локти, отбивая больше пространства.
Тьма больше не играла с ними.
Она готова была помочь. Забрать всю боль, и гнев тоже, и все то, что люди только пожелают отдать. А они, глупые, цепляются за память, не позволяют ей поблекнуть, и мучают, мучают сами себя.
Анна задрала голову.
И в ее глазах нашлось место тьме, усмиренной, одомашненной… вот, значит, в чем смысл.
– Все балуетесь, детишки… – старик тоже чуял тьму, а потому не имел намерения беспокоить ее, он вышел к костру, огляделся и взмахом руки согнал с места Даниловского, который возражать и не подумал. Напротив, сам с немалой готовностью отступил, может, и вовсе сбежал бы, когда б не гордость.
Гордость – страшная сила.
Земляной-старший выглядел усталым.
Сколько ему осталось? Лет пять? Десять? А потом что? Алексашку призовут ко двору? И ошейник клятвы не оставит и той видимости свободы, которая у него сейчас есть.
– Не спешите меня хоронить, – криво усмехнулся Дед. – И вообще… детишкам спать пора.
Детишки и не подумали возражать. Чуяли силу, исходившую от старика.
– Да и вы… шли бы вы… отдыхать.
Это уже Глебу.
И вновь не возникло и мысли перечить. Он протянул руку Анне, и та приняла, поднялась, охнула.
– Нога затекла…
И снова охнула, когда Глеб подхватил ее на руки.
– Я тяжелая!
– Своя ноша не тянет, – вместо Глеба ответил Дед. – И вообще, женщина, помалкивай, раз уж нашла с кем связаться. А ты не зыркай, кто вам еще правду скажет… и ты, внучок, проводил бы свою подруженьку, а то поздно уже.
– Она мне не подруга.
– Говорю ж, дурак и бестолочь, – дед ткнул тростью в дрова, и пламя взметнулось к небесам. – Мало я тебя порол, ох мало…
Отвечать Алексашка не стал.
Или стал, но позже, когда Глеб не мог слышать его.
В саду Анны пахло розами, и еще чем-то сладким, тягучим, что прозрачный сироп, из которого варили карамель.
– Отпусти, – попросила она.
– Нет.
Отпускать не хотелось совершенно, более того, тьма боялась, что Глеб послушает эту женщину и выпустит ее, а она потом вдруг возьмет да исчезнет. И что им тогда делать? Опять одним оставаться? Тьма больше не хотела одиночества.
– Ты тоже дурак и бестолочь, – проворчала Анна, касаясь губ, осторожно, будто опасаясь потревожить его.
– Еще какой…
От нее тоже пахло карамелью.
И ночью.
Огнем. Пеплом. Тьмой, той, уютной, ночною, в которой найдется место сверчкам и розам.
Ее кожа была прохладна, а на губах остался привкус крови, но это тоже было правильно. Все сейчас было правильно, именно так, как должно.
Анна спала.
Она лежала поперек кровати, раскинув руки, и лопатки на спине почти касались друг друга. Глеба тянуло потрогать эти лопатки, и провести пальцем по позвоночнику, проступавшему сквозь кожу. Согнать тени. И разбудить.
Вместо этого он накинул одеяло.
Оделся.
И вышел.
Аргус только голову повернул в его сторону, двинулись уши, пасть приоткрылась:
– Охраняй, – велел Глеб, осознавая, что его команды для голема ничего не значат. Но длинный хвост щелкнул по полу, и зубы щелкнули, и зверь оскалился, будто насмехаясь.
Рассвет лишь наметился.
Серое небо, словно ватой обложенное. На востоке проблески золота. Но солнце еще далеко. В саду прохладно и сыро, трава щекочет босые ноги, и Глеб наслаждается каждым шагом.
Он давно не чувствовал себя настолько спокойно.
– И как давно ты здесь? – этот голос за стеной плюща нарушил благословенную тишину. Глеб замер.
– Пару деньков всего.
В голосе старика звучала усталость, и отнюдь не та, с которой справятся крепкий сон и хороший ужин, пара дней отдыха тоже не спасет.
– Но вижу, что не зря приехал… молодец, что позвал. Взрослеешь.
– Приходится, – не слишком радостно произнес Земляной. – Что по делу думаешь?
– Дерьмо.
– Это и без тебя знаю. А если более конкретно?
– Старое дерьмо… очень старое… может, конечно, и ошибаюсь…
– Анна…
– Заметил-таки? И недели не прошло…
Звук подзатыльника был звонким.
– Деда!
– Чего? Я тебя учил? Долбил? А ты что? Только носом крутил, мол, не пригодится. Видишь, пригодилось… со свадьбой это вы ладно придумали. Теперь, глядишь, твой приятель поприспокоится… а к девке приглядись все ж, яркая.
– Не твоего ума дело.
– А ты носом-то не крути, не крути… сам видишь, мне недолго осталось. И что тогда?
– Я… – теперь Алексашка говорил тихо. – Я подумал, что, возможно, и к лучшему, если наш род прервется… что…
– Дурак, – вздохнул Дед. – Подумал он… один ты додумался, да… только… не вышло ни у кого. Еще дед мой, помню, бирюк бирюком был… бабку, как меня родила, отослал. Я так и жил, сперва с нею, после с ним. С мамкой вот порою, но она не особо мне радовалась. Развода не дали, так она со своим, кого нашла, так в грехе и жила. А тогда-то нравы не чета нынешним. Тяженько ей приходилось, но она у меня из небогатых, молодой жадный род, возвыситься все хотели, вот и продали ее батьке. А он… как вот я или ты… много знал, много видел. Боялся, что покалечит, и отослал от греха подальше. Она-то сперва верность блюла, да… а потом уж не вынесла. Не монахиня, чай. Батя-то не осуждал, сам челобитные писал на развод… а вот обрядом наши не решались. Дед… после уже узнал, пытался провести, да с тьмой не сладил. Погибла его… та невеста. Что уж там не так пошло, да только с того и стали заговаривать, что лишнее это.
Глеб смахнул со штанины темного длинноусого жука, который карабкался вверх.
– И я знал, что когда-нибудь придется… что уж, судьба такая. Другие-то обрядом связывались. Оно-то и вправду, если ношу на двоих разделить, то полегче будет.
– Почему ты молчал?
– О чем?
– Об обряде, – в голосе Земляного послышалась детская обида. – И об отце… о том, что он творил. Мы здесь выжлеца нашли. Думаешь, я не узнаю семейный почерк? А та деревенька…
– Нашли, стало быть… седьмого.
– Седьмого?
– Еще трое прячутся… глядишь и не встанут.
– Еще трое?! – этот голос заставил жука замереть. Оседлавши травинку, обняв ее тонкими ногами, жук покачивался, и усы его тревожно шевелились, ощупывали пространство. – Это… это скольких он… деда… это же…
– А ты думаешь, он сам по себе свихнулся? Сядь уже, бестолочь, не маячь. Или что я по блажи своей от тебя книжки прятал? Хотя… тоже старый дурак, кровь не заставишь молчать.
И тишина показалась пронзительной. Она длилась и длилась.
– Как война началась, я-то при императорском семействе… когда семейство еще было. Стражей держал, питал их. Тогда заговорили, что надо бы больше их сделать, но забоялись потом. Те, что при Его императорском Величестве, понятно, кровью их держат. А отдай другим в подчинение и как знать… смута на то и смута, что не понять, кто там друг, а кто враг. Кто с тобой, а кто ножа в спину всадит, в лицо, улыбаясь и заверяя в вечной дружбе. Ты мало что помнишь. Тебя тогда еще вовсе не было. А вот папенька твой на фронт все рвался.
Вздох.
– И не только твой. Хватало их, молодых дураков, которых поманили… одних славой и подвигами, других возможностями силушку проверить. На войне-то многое дозволено. Третьи про чувство долга вспомнили. Да и мало ли, чем еще человека заморочить можно. Тут аккурат и прорыв на немецком фронте, и турки ожили, решили, что раз империя зашаталась, то грех от нее куска не взять. Южные губернии бунтом охвачены, народец требует воли и хлеба, только сам же хлеб жжет. Север вспомнил про автономию. Армия того и гляди развалится, потому как генералы сами не знают, куда им примкнуть. Еще и слух пошел о смерти императора и всех наследников. И самое поганое, что не слух, что… стражей половина полегла, а спасли только Медведицу с младшеньким. После-то долго говорили, что на самом деле все мертвы, что Сашка – не Сашка, а подменыш.
– Чушь какая.
– Для тебя чушь. Ты клятвою повязан, тебя двойником не обмануть. А для простого люда и слухов хватит.
Жук поднял тяжелые надкрылья, выпуская полупрозрачные крылышки. Примерился, поднялся в воздух, закружился, словно не способный решить, куда ж ему податься.
– Тогда-то и решено было, что все воюют. Целители с болезнями, а мы так напротив. Красный мор, чума и холера. Проклятья, которые села и города выкашивали… думаешь, Лукашинский брод – это так, страшная сказка? Там темную звезду разложили, пятерых одаренных мальчишек в жертву принесли. И не просто мальчишек, учеников, в которых свою силу ж вливали. Вот и стала река черной. На той стороне корпус Павловского стоял. Собирался пересечь, а за рекой – мануфактуры и заводики, большей частью оружейные… никто на другой берег не перешел. А ребята те, которые обряд проводили, до конца войны и не дошли… и не только они.
– Отец…
– У него своя задача была. Тут же выход к морю. Железная дорога. Пути. Бухта хорошая, корабли могли близехонько подойти. Лодки опять же. Сюда сотни и тысячи сбегались, которые надеялись от смуты уйти. И госпиталя, и раненые. Думали-то, что эти земли не удержим, хотя и пытались.
Старик тяжко вздохнул.
И кузнечики, словно ждали этого вздоха –разрешения, застрекотали с новой силой. Где-то далеко ухнул филин, которому в городе делать было нечего, и Глебу еще подумалось, что ему самому тоже нечего делать у этого забора.
В кустах.
– Тогда-то и решено было прикрывать отход… войск надежных особо и нет, а кого поставить?
– Его?
– Я был против. Я говорил, что, коль людям охота воевать, то пускай, а тьма… нельзя давать ей шанс. И что не наше дело, вмешиваться, что род длить некому, что… не послушали. Мы на многое имеем право, да только и спрашивают с нас больше, чем с других. Твой отец еще до войны все пытался создать что-то этакое, для границы. На границах во все времена неспокойно было, вот и думал, что создаст полуразумную тварь, вроде стражей, чтоб границы стерегла. И надежно, и люди целее будут… показывал проекты наследнику… тогда наследнику… Дружны они были. Росли вместе… только, как пришел срок, так и не пожалели. Поэтому и вы на Николая не больно надейтесь. У него своя ноша. И своя цена.
И своя правда. Но говорить вслух о таком не принято.
– Когда… она одна осталась, при Сашке, который тоже дитё горькое, то испугалась, конечно. Женщина все же, хотя и с характером. Но тут уж выхода иного не было. Все, что могли, то и использовали. В том числе старые схемы. И да, изменили их, на скорую руку, да вот… удачно.
Стрекот притих. А жук вернулся.
И Глебу подумалось, что в общем-то ему в жизни повезло и несказанно. Сейчас-то воевать не с кем. А появись и… пойдет он на фронт? Или найдет в себе силы спрятаться?
Он раскрыл ладонь, и не удивился, когда на нее опустилась совка. Тяжелое мохнатое тельце с развесистыми усами, куцые крылышки бурого цвета.
Создания ночи лишены ярких красок, но в них есть своя, скрытая, красота.
– Первые испытания прошли на Керченском перевале и принесли короне первую победу. Там удалось остановить продвижение мятежников, которых поддерживали англичане. Правда, после они наотрез отказались признавать, что участвовали, но то политика… в общем, тогда трех тварей хватило. А на создание их ушла жизненная сила не одной сотни пленных. Пленные… в плен на той войне лучше было не попадать, да… и не только к нам. С той стороны свои мастера имелись.
Совка ползла, медленно покачивая усами, будто укоряя Глеба за то, что слушает.
Но…
Он тоже имеет право знать.
Он никогда не пытался понять, что же случилось тогда, много лет назад, с отцом, что перекроило, переуродовало его душу. Принял за данность и… и нет, совесть молчала.
Разве что голос разума нашептывал, что знать все же стоит. В качестве урока.
Уроки ведь всякими бывают.
– После были еще… победы. И пробы. И на востоке как-то оно быстро успокоилось, а его перекинули на юг. Тут с одной стороны турецкие галеры разошлись. С вольным людом, само собой. Правда, вооружение у этого вольного люда было самое что ни на есть стандартное, если понимаешь, о чем я, но после Султанат от всего открестился. С другой стороны союзнички. Море всем нужно, вот и решили, что удастся под шумок урвать земель. Тут все горело… так горело, что дым небо застил. Когда стало понятно, что земли не выйдет удержать, начали просто-напросто жечь. Подпалили торфяники, разорили города. Поля с хлебом пошли ржавым мором, а следом и по скотине, по людям пустили. Народец в бега подался, только куда бежать-то?
Алексашка молчал.
И дед перевел дух. Глеб же порадовался, что не видит выражение лица того.
– Вывозили их… сажала на баржи и вывозили. Наши конвои турков-то поприжали, а союзнички убрались еще раньше, побоялись, что этой крови точно не простят. Но…
– И отец…
– Закрывал пути. Время надобно было. Знали, что идут корпуса Стрежемского, после которого земли живой не оставалось, а с другой стороны – Рудный, провозгласивший себя народным царем. Этот тоже чуял, что конец близок, и лютовал сверх силы. Правда, после выяснилось, что не сам собой, а договоренность у него была с союзничками. Они ему убежище и тихую жизнь где-нибудь на островах, за которую он кровью чужой расплатится.
– Зачем? – глухой вопрос.
И глупый.
– Затем, что немцы-то выдохлись, их и оставалось, что додавить слегка, а после уж и колонии австрийские в дележ пошли бы, и земли, и прочее… и укрепилась бы империя не только на Европе, но и в Африке. А кому это надо было?
– И все…
– Нет, война-то эта мировая всем горя немало принесла. И бунтовщики-то не английские, наши, родные. И Султанат давний враг. И англичане, если подумать, лишь воспользовались моментом. Да и то поди-ка докажи. Но мы ж не о них, мы ж о других бестолковых, которые пошли защищать…
Бабочка тяжело поднялась в воздух. И показалось, что вот-вот упадет, что слишком коротки крылья, а тело, наоборот, чересчур уж раздуто. Но нет, совка покачнулась, выровнялась и исчезла впотьмах.
– Твоему отцу поставили задачу, во что бы ни было довести эвакуацию прибрежных городов. А здесь не только госпиталя. Пара оружейных заводов, которые не должны были попасть в чужие руки, лаборатории, институт и верфи. А еще люди. Сотни тысяч людей, которые пришли в поисках спасения.
– И поэтому…
– Он создал десятерых тварей. Отрезок-то побережья-то немалый, и дорожек здесь хватало, да… та же граница, почитай. На пятерку хватило пленных.
…а Глеб просто убивал.
Допрашивал, конечно, но не сказать, чтоб требовало оно особых усилий. Мастеров боялись, там, на юге, пожалуй, сильнее обычного, полагая отчего-то, будто у мастеров есть особая власть не только над телом, но и над душой.
– К пленным-то он попривык, но… он думал остановиться, только донесли, что с двух сторон идут, явно сговорившись. Если б ударили, то сотню его живехонько смяли бы. Тварей нужно было больше.
– И он…
– Да, взял то, что можно.
– Людей.
– Людей, – подтвердил дед.
…убивать несложно. Даже так, чтобы быстро и без боли. Потом только тошно слегка и всякий раз думаешь, неужели, без того нельзя было. Но нет, на границе все немного иное, и собственная тьма Глеба раз за разом подтверждала: нельзя.
Никак нельзя.
– Детей…
– И детей, и стариков… одних за других. Сотню, чтоб спасти тысячу.
– Так нельзя…
– А как иначе?
– Не знаю! Но… так нельзя! Я их видел, я…
– Упокоил?
– Да.
– И молодец.
– И все?! Что еще ты скажешь?
– А что ты хочешь услышать? Он поставил закладки, чтоб можно было поднять тварей.
– Но не поднял, – напряженный голос Алексашки отвлекал от собственных мыслей. – Он просто взял и вырезал ту деревню… до последнего человека, до… не знаю! А тварь оказалась не нужна! Управились и без нее, и выходит… дерьмо выходит.
– Редкостное, – согласился дед. – Твой отец вернулся другим. Он притворялся, что все хорошо, что рад орденам. Ты бы видел, сколько ему вручили, целый иконостас. Медведица расстаралась. Денег не было в казне, а вот орденов наклепать недолго. Только не о них речь. Он и в храм заглядывал, исповедовался, думал, что, может, спасет, если раскается. Но только хуже стало. Сперва подзапивал, правда, один. Заперся себе и пил, днями, ночами… Медведице это крепко не по нраву пришлось. Она-то думала, что меня в сторону подвинет, поставит кого помоложе и с характером получше. Только мозгов хватило с безумным некромантом не связываться. Первую девку он убил случайно… дворовая, простая, убиралась у него в комнате, а он принял ее за… одну их тех, кого… в общем, мертвецы порой приходят за справедливостью.
И к Глебу явятся?
Когда-нибудь всенепременно. Тьма непроглядна и необъятна, и одного костра, чтобы она отступила, не хватит, сколь ярким он бы ни был.
– Тогда дело замяли, а его спровадили подальше от двора. Женить велели. Я опять же был против, но сам понимаешь, приказ… прямой приказ не нарушишь. А тут и невеста отыскалась. Молоденькая девочка, у которой в голове один романтик, бредни о всеисцеляющей любви… может, если б он нормальным еще был, хоть немного нормальным, то и помогло бы…
– Вы…
– Я ее предупреждал. Родители ее, к слову, не больно-то обрадовались, но после подумали и согласились. Род большой, но поиздержавшийся, а нам приданое без надобности. Мало того, я их долги выплатил…
– Купил.
Глеб попытался вспомнить, как выглядит хоть один их тех, чью кровь выпила степь. Не вышло. То есть, в памяти его, конечно, находилось место людям, но все до одного были смуглы и чернявы.
– Я поселился с ними. Следил, чтоб он жену не обижал. целители опять же. Составили отвары успокоительные. Сказали, что таких, как он, после войны много, что главное не спешить, и все наладится. Разум умеет ко всему приспособиться.
Глеб потер пальцы.
Сухие.
И кожа шелушиться начала. Ногти бледные, короткие… говорят, ныне при дворе новая мода, лаком покрывать, чтоб не трескались.
Попробовать, что ли.
– Некоторое время все тихо было… я даже подумал, что, может, вправду наладится. Что девочка эта… она светленькая, как огонек… хотела по старому обряду, но я не рискнул. Ему-то все равно, кто перед ним, светленькая, темненькая. А как сам с собой не сладит, то как ее защитит? Нет, слишком рискованно было. Да и без обряда, вроде, неплохо жили. Как ты родился, так и вовсе… тебе третий год шел, как меня ко двору призвали. И тебя тоже взять пришлось, показать, что род по-прежнему силен… милостью Божьей, чтоб его. Я и взял. Свою супругу пригласил, давно мы не виделись…
Снова вздох.
– Задержаться пришлось. Письма-то я получал исправно. И все до одного спокойные, мол, яблоки зреют, урожай ожидается небывалый. Коровы котятся, коты коровятся и прочая хозяйственная муть, в которой я не больно-то соображаю. Тебя дозволили у супруги моей оставить. Она и рада… славная была, мир праху ее. Я уговаривал ее не мучиться, завести себе приятеля, коль уж у нас не больно-то сладилось, но… отказалась. Приют вот построила, школу открыла. Помогла госпиталь восстановить… будь я посмелей, может, у нас и вышло чего бы. А так… святая женщина.
А собственная матушка Глеба?
Ее ведь тоже любили, что в деревне, что в городе, впрочем, как и отца. На благотворительность он жертвовал щедро. И церковь его деньгами воздвигли новую, каменную, колокола выписали, а после при церкви школа появилась.
Стипендия, Беловым учрежденная, до сих пор существует.
Мастерские стекольные он ставил.
Кредиты беспроцентные на открытие дела учредил. А что до госпиталя, так отписал ему один из городских домов. Сироты… с сиротами как-то вот не заладилось, все ж земли Беловские от войны почти не пострадали, а пришлых детишек разбирали, что по мастерским, что по хозяйствам.
– Она тебя к себе забрала, благо, матушка твоя отписала, что будет рада, если за дитём приглядят. Мне бы тогда неладное заподозрить, но… она в письмах такою радостною была. Мол, все ладится и вскоре совсем сладится, у Гришки интерес к жизни вернулся, что любовью на любовь ответил. Не так, конечно, по-бабски, по-своему, однако же смысл един.
И в городе Глеба недолюбливают. Мягко говоря… а уж сельские и вовсе полагают, будто он во всем и виноват. Наследства захотел, вот и навел клевету, а после и вовсе довел несчастного отца до смертоубийства.
Тошнота подкатила к горлу.
Привычно шевельнулась тьма, подсказывая, что, если уж Глеб в силе, то неплохо было бы этой силой воспользоваться. Что стоит вернуться и показать им всем, кто хозяин. Глядишь, зауважали бы. Правда, на сей раз тьма была какой-то неубедительной, и замолчала, стоило приказать ей заткнуться.
– Так уж вышло, что при дворе дел набралось. Стражи там, защита. Наших-то многих повыбило, а молодняк еще не поднялся. Вот и пришлось одному за всех. Домой я только года через два сумел вырваться, да и то ненадолго. Страна поднималась на ноги. Медведица с Сашкой жили, почитай, в вагоне… или в карете, потому как вагоны не везде доходили. И я с ними, стало быть, ибо далеко не все оставшиеся так уж короне верны были.
…даже среди своих не все до конца поверили.
Были те, кто помнил отца другим, тем, который еще до войны, которого Глеб вовсе не застал, или третьим, что уже на войне, героем, орденоносцем…
В орденах его и похоронили, во избежание скандала. А после уж выяснилось, что скандалов избегали с особым тщанием, и потому в орденах хоронили многих.
– Он ее убил…
– Нет. Ее убил я, – дед теперь говорил тихо, едва ли не шепотом. – А он убивал других. И матушка твоя знала. Более того, она помогала находить жертву. В сиротском приюте хватало всяких… нет, сиди. Я знаю это точно. От нее же.
Если бы Глеб мог подняться, не потревожив плюща и ночи, которая уже почти отступила, он бы встал. Он бы ушел, ибо то, что дальше, не предназначалось для его ушей.
– Первый срыв случился почти сразу после моего отъезда. Гришка выбрался в лес, встретил там девочку из крестьян и… провел ритуал. Ему казалось, что он проводит ритуал, пытается спасти всех ценой одной жизни. Твоя мать нашла его над телом.
…в матушкином цветнике тоже обнаружилось с полдюжины тел, старых, чье появление нисколько не удивило Глеба. Он помнил и розы, вывернутые кусты с торчащими корнями, которые проросли сквозь кости, и эти самые кости, темные, будто обугленные.
– Она увела его домой. А тело… в болоте многое можно спрятать. Главное, что после этого Гриша сделался спокойным. Так она сказала. Он начал разговаривать. Шутить. Он стал нормальным.
Опознать не удалось.
Бродяги? Случайные гости из тех, кого не станут искать? Главное, что их похоронили на местном кладбище. А Глебу сказали:
– Может, не он… давно лежат.
– Он обратил внимание на жену, а той большего и не нужно было… и длилось это несколько месяцев. Вот она и решила… выкупила свое счастье. Когда он стал мрачнеть, замыкаться в себе, она просто нашла ему другой вариант. Она так и сказала, вариант. И опять помогло.
– И как долго…
– Три года. Пятнадцать девочек. Она научилась находить тех, кто одарен, это увеличивало отдачу силы. Научилась помогать в ритуале. Она так любила твоего отца, что сошла с ума вместе с ним. И она вполне искренне верила, что помогает, что он, гениальный, важнее и нужнее этих сирот. Что они и нужны-то лишь затем, чтобы Гришка жил.
– И ты…
– Убил обоих. Я должен был. И это моя ноша… – раздался сухой стук.
– И ты представил, будто… он?
– Да.
– И тебе…
– Тошно. Потому как я виноват. Я оставил их. Я понадеялся, что травки справятся с нашей тьмой. Я должен был знать, предположить, что она не отпустит, что ее хватит на двоих, что… и те девочки – это цена моей ошибки. И этого я не забуду.
– А я?
– А у тебя собственных ошибок будет… хотел бы я уберечь, но…
– Спасибо.
– За что?
– За то, что хотел бы уберечь… ты лучше скажи, что нам делать?
– Как что? – почти искренне удивился дед. – К балу готовиться, конечно.