Глава 20
Анна перебирала наряды.
Никогда-то прежде она не замечала за собой подобной придирчивости. И казалось бы, у нее целая гардеробная имелась, в которой платьев не одна дюжина, а вот поди ж ты.
Темновато.
Ярковато.
Тускло, будто бы выцвело по хозяйскому недосмотру. А это, напротив, алое, что кровь. Куда вот такое? Или… помнится, его Анна осенью взяла, исключительно за этот вызывающий колер, которого по осени так не хватало, ибо задалась та раннею да сумрачной.
Она прижала платье к груди, повернулась к зеркалу.
Паучий шелк.
Легкое, текучее… такое сгладит и неестественную худобу Анны, и кости ее, и вовсе… почему бы и нет? К нему тот рубиновый гарнитур, с высоким ожерельем, напоминавшим Анне ошейник, и браслетами немалого весу.
Сделанный из платины, украшенный каменьями, этот гарнитур казался высеченным из цельного куска шпинели, слегка изрезанного тонкими серебряными искрами, которые складывались то в лист, то в ветвь… да, пожалуй, что так будет неплохо.
Анна повернулась боком.
И другим.
– Хороша, – согласился старик, сидевший тихонечко, так, что Анна и не заметила, как он появился. А заметив, вздрогнула, платье вон едва не выронила.
– Благодарю, – она проглотила ругательство. А старик усмехнулся, хитро-хитро, сделавшись вдруг похожим на того сказочного дедка, который караулит детей на перекрестье троп, чтобы испытать их. А уж потом, по испытанию, и награду выдать.
– Муженек-то твой паразитов своих гоняет. Взялся за гуж, пусть тепериче не стонет…
Глеб ушел рано утром.
Дождался, когда Анна проснется, и ушел. И выглядел он одновременно растерянным, смущенным и счастливым, что было вовсе уж необъяснимо.
– Но он нам без надобности, – старик поскреб Аргуса за ухом. – Нам бы так, побеседовать… втихую… и не хмурься, не хмурься… охрану твою я пока трогать не буду, а то ж спугнем ненароком. Вот скажи, девонька, как думаешь, заслужила она проклятье?
– Кто?
– Мать твоя.
– Не знаю, – Анна отвернулась, и ее отражение в зеркале тоже отвернулось, покраснело густо. Анна прижала ладонь к щеке, так и есть, кровь прилила. Но до чего вопрос… неудобен.
– А кто ж знает?
– Не я, – Анна вернула платье на вешалку. Надо будет достать, чтобы проветрилось, а то, пусть и зачарована гардеробная от пыли, пусть разложены подушечки с ароматными солями лаванды, но все равно чувствуется некоторая затхлость.
К балам готовятся загодя.
Журналы выписывают, к модисткам ездят, образы создают, а не так, чтобы в шкафу покопавшись. Но времени на модистку не осталось совсем. Еще и за гарнитуром съездить придется, ибо подобные вещи Анна все ж предпочитала дома не хранить.
– Не ты… видишь ли, деточка, решение, конечно, непростое… повесь, повесь… хороша будешь. До того хороша, что… вовремя вы, милая, поженились. И верно, потому как эту связь ни одним высочайшим повелением не разорвать.
Он поднялся.
Анна же почувствовала, что вот-вот жизнь ее, и без того не больно спокойная в последнее время, в очередной раз переменится.
– Идем, я тебе чаечку сделал. Чаечек после ночи-то такой самое оно… и булочки. Пустовато у тебя на кухне. Оно-то верно, чужаков в дом пускать не след, но и сама кухарничать замаешься. Мы, некроманты, твари дюже прожорливые…
Он шел, постукивая тростью, а Анна поймала себя на мысли, что не знает, где ее собственная трость, что проклятье, так долго бывшее частью Анны, вдруг затаилось.
Нет, не исчезло, но боль ушла.
Совсем ушла.
И хромота.
И… может, стоит присмотреть туфли их тех, которые на каблуке? И куплены были больше для порядка, чем из надежды, что Анна когда-нибудь их наденет? Или не рисковать? Хороша она будет на балу, если вдруг с каблуков сверзнется.
Стол и вправду накрыли.
На террасе.
И снова скатерть парадная с серебряным шитьем, костяной фарфор, который гляделся на редкость гармонично, легкий завтрак…
– Решил, что не откажешься, – Аполлон Евстахиевич придержал стул, помогая Анне присесть. – Муженек-то твой вроде и взрослый, а о такой малости, как еда, думать не привычен. Ему бы о чем великом, судьбоносном. Ничего, еще с полсотни лет проживет и поймет, что нет ничего более великого и судьбоносного, нежели правильный завтрак. Пусть и поздний. А ты кушай, милая, кушая, вон, вся повыцвела… заругают меня.
– За что?
– Выходит, что есть за что… за недогляд. И правы будут, как есть недоглядел… своими бедами занят был. А ты чутка постарше моего-то будешь…
Он налил чаю.
И блюдце с бубликами подвинул, и другое, с темно-желтым сливовым вареньем, которое, как Анне помнилось, тихо стояло в кладовой. Прошлогоднее. Тогда на Анну вдохновение снизошло, и она взялась кулинарить. Варила это самое варенье из желтых слив и хеномелеса, добавляя для аромату корицу, каплю имбиря и гречишный мед. Оно и вышло таким вот, вязким, тягучим, что мед.
Сладким.
А и вправду, сладкого вдруг захотелось с немалой силой.
– Проклятье твое, – кивнул сам себе старик. – Оно тело мучило… вот сила телу и надобна, да… чтоб восстановиться. Но я ж не о том. О матушке твоей…
– Вы знаете, кто…
– Догадываюсь.
– И…
– И надобно, чтобы мы с тобой туточки решили, сейчас, что делать станем, потому как хитра она, заразина этакая, с нее станется выскользнуть.
– Не понимаю…
– Тебе и не надо, ты вареньице кушей, ишь какое славное у тебя. Моя супруга покойная тоже сливовое жаловала весьма. А еще какое-то такое делала, с орешками…
– Погодите, – остановила Анна, зачерпнув варенья полную ложку. – От меня вы чего хотите?
– Согласия.
– На что?
– На возвращение твоего проклятья.
– А… его можно вернуть?
– Мы попробуем.
– И что с ней будет?
Старик прищурился. И вправду дед придорожный. Нагрубишь такому, и век будешь меж трех сосен плутать, гадая, где ж та тропка, которая к дому. А то и вовсе оборотит тебя, то ли зайцем пугливым, то ли филином, то ли плакушей.
– Ничего, чего не было бы с тобой. Вернется. И с силою немалой вернется. Но разве ж то не справедливо?
– Я… не знаю.
– Оно изначально было не твоим. Так надобно ли, Аннушка, тебе маяться?
– А… кровь?
– С кровью мы тоже разберемся, тут не твоя забота. Ты только скажи, желаешь ли ты избавиться? Если же надеешься, что само оно ныне сгинет, то зря. Не сгинет, не исчезнет, не…
– Я поняла, – оборвала Анна, отворачиваясь. Она смотрела в стеклянное окно, затянутое листвой, и видела себя, но… будто бы со стороны. Немолодая, некрасивая женщина, которая… что?
Прожила бестолковую жизнь?
Не хочет умирать?
Никто не хочет умирать, но… а ее мать? Она ведь, может статься, и не виновата. Не заслужила проклятье. Испугалась. И решилась на страшное. А теперь… как она жила?
И как будет жить, когда…
И имеет ли Анна, которая с проклятьем, если подумать, вполне себе свыклась, рушить эту чужую жизнь?
– Задумалась? – голос деда был спокоен. – Неужто жалеешь?
– Жалею.
– Ишь ты… все вы, бабы, жалостливые, да только еще вот над чем подумай. Сама уйдешь, да не сама, Глебку за собой потянешь. Теперь-то он в одинку точно не выдюжит.
– Я…
Сердце ухнуло.
И застучало с новой силой.
– А сгинет он, и школы не станет. Алексашка, конечно, попытается, но у моего характерец не тот, он, что ветер, сегодня тут, а завтра там… еще учить худо-бедно сможет, а вот с бумажонками ковыряться – так нет. Да и не позволят ему.
– Кто?
– Корона не позволит, – старик переложил трость по другую сторону кресла. – Род наш… когда-то большую силу получил. А с ней и клятву, которую приносят как только дите говорить учится. Без этой клятвы кто бы нам жить дал, вольными? И он принес.
Его речь – отсрочка.
Малая.
И Анне все одно придется принять решение. И она его приняла, давно уже, только… совесть бы заткнуть, которая нашептывает, что все случившееся – ошибка. Она, Анна, сама ошибка, и не имеет права вот так просто…
Нет, имеет.
Тем, что живет, имеет. Кровью. Болью. Обидой этой, которую не так легко изжить. Она… она заслужила это право решать.
– Я уж немолод. Сижу сиднем, пока могу, уговариваю потерпеть, потому как не готов Алексашка к придворному бытию… жену бы ему, да такую, чтоб крепкого норову, чтоб силенок хватило всем пустобрехом пасти заткнуть. Я еще потерплю, да сколько выдюжу…
– Я согласна, – тянуть дальше не имело смысла. – Слышите, я согласна, чтобы оно вернулось… я…
Слезы потекли сами.
Анна не собиралась плакать. С чего бы? И вправду из жалости к той женщине, которая дала ей, Анне, жизнь? Так ведь, выходит, для того и дала, чтоб на смерть обречь.
– Ишь ты… вот и умница, вот и хорошая. А плакать, так не надобно, слезы, так это лишнее… на вот лучше вареньица покушай и послушай, что мы с тобой сделаем…
Калевой шмыгал разбитым носом, а левый глаз Миклоша набряк багрянцем. При том оба столь старательно не смотрели друг на друга, что Глеб почти поверил, будто сии два обстоятельства никак не связаны.
– Баба, – пояснил Арвис, который сидел не за партой, а на ней, устроившись вполне себе с комфортом. Под тощий зад он подстелил штаны, ботинки аккуратно поставил под лавкой, носки же снимать не стал.
– Какая баба? – Глеб обвел взглядом класс.
Как класс… гостиная и некогда нарядная, вон, темные панели остались, а на них пятна, в которых угадываются силуэты сабель и ножей.
От прежнего великолепия сохранились шторы.
Массивный стол, который перетащили к окну, и ковер. На нем и уместился десяток легких парт, сколоченных еще в том, первом городишке, название которого напрочь вылетело из головы.
– Эта, – Арвис ткнул пальцем в Сашку, и та сгорбилась. – Тот сказал, что баба магом быть не может.
– И не может, – проворчал Миклош.
– Почему? – Глеб махнул, позволяя вскочившей Сашке сесть.
– Потому что баба. А бабы дом смотреть должны.
– Дурак, – сказал Арвис так, будто бы это все объясняло. А над Сашкой заклубилась тьма, готовая оформиться в проклятье.
– Дурак, – тут Глеб согласился.
И тьму, дотянувшись, успокоил. Сашка вскинулась было, но поймав взгляд, притихла.
– Я ему так и сказал, – Калевой потрогал переносицу. Кровь давно уже перестала идти. – Потому что в современном обществе для женщин открывается немало перспектив. Так папа говорит…
Миклош хмыкнул и проворчал:
– Он много чего говорит, но у баб мозгов меньше, чем у мужиков…
Тьма опять заклубилась.
А Глеб закрыл глаза и подумал, что вполне заслужил небольшой отпуск… у моря… хотя бы на пикник отправиться бы, чтобы он и Анна. И море. И берег. Чайки, которые будут наглы и привычно прожорливы. Но главное, никаких детей.
– Сколько у кого мозгов, выяснится в процессе учебы, – сказал он вслух.
Арвис захихикал.
Сашка же под столом скрутила фигу, и Миклош отвернулся, сделав вид, что совершенно не при чем. Но навряд ли спустит подобное оскорбление.
Глеб поднялся.
Прошелся по комнате, и ученики заерзали, чувствуя неладное.
– Мне бы хотелось думать, что я имею дело с людьми, которые, пусть и не являются взрослыми, но все же худо-бедно способны осознавать, что они делают. И чем чреват тот или иной поступок.
А стекло треснуло.
Трещинка начиналась у рамы и расползалась, ветвилась, создавая на мутноватом старом стекле причудливый рисунок.
Стекла все поменять придется.
И решетки поставить. Заговоренные. И замки на двери… хорошая мысль, однако. Расселить всех и запереть. А открывать только на учебу. Жаль, не получится.
– Конечно, ваш возраст таков, что полностью за свои действия вы отвечать не способны.
Дружное ворчание было ответом.
Как же, признают они, что еще дети. Илья вытянулся, губу оттопырил, выражение лица сделалось презрительно –равнодушным, только маске этой нелепой Глеб не поверил. Шурочка привычно вцепился в парту и потупился. Вот он, кажется, был совершенно не против считаться ребенком.
Курц… будто и не слышит.
– И это приводит меня к весьма логичному выводу о необходимости более плотного контроля за вами и вашим поведением. Арвис, будь любезен, перестань строить из себя дикаря.
Арвис молча сполз со стола.
– Особо меня волнует ваше отношение к силе. Та легкость, с которой вы эту силу используете, говорит лишь о том, что вы не относитесь к ней серьезно.
– Дык… – Игнат вздохнул. – Сила ж…
Он стиснул кулак, и тьма поползла по пальцам, она карабкалась выше и выше, едва касаясь кожи, и казалось, что руку его подернуло мутноватым туманом.
– Она же ж… как же ж…
– Вот так, – Глеб потянулся к этой тьме, а после закрыл глаза, сосредоточился и выпустил собственную, позволив ей расплескаться от края до края. Она отозвалась охотно, полилась темною волной, коснулась стен и отпрянула, будто не желая измараться.
А после обернулась.
Глеб чувствовал каждого, почти как накануне.
Миклош, который умел притворяться внимательным, не опускаясь до подобострастия. Три года в приюте научат многому. И он не прятал заточек под матрасом, зная, что все одно найдут. Ему, если подумать, и подушки хватит. Подушка легкая.
Безопасная с виду.
А если положить кому на лицо… нет, не для того, чтоб удушить, Миклош меру знает, но чтоб показать, где и чье место.
…Арвиса он не тронет. Нелюдь силен и хитер, а главное, не знает правил. С него станется когти пустить. Богдан… тоже папеньке нажаловаться может, а папенька у него из высоких. С ним нельзя ссориться. С ним выгодней быть рядом, дружить.
Илья фартовый, таких Миклош чуял и научился обходить стороной.
Девка…
Тьма окружила.
Стала густой. И до Глеба донеслось эхо страха. И боли. Шаг, и он оказался рядом. Положил руку на узкое плечо, произнес тихо, так, чтобы услышала она и еще мальчишка, недавно полагавший себя самым умным.
– С ней не стоит шутить. Она только и ждет, когда ты оступишься, когда сделаешь что-то настолько отвратительное, что станешь принадлежать ей.
Миклош сглотнул.
Он теперь слышал тьму, свою собственную, пока слабую, но уже обладающую голосом. Она то лепетала, то смеялась, то звала.
– Я… я… а они… думаете, я сам? Я им сказал, чтоб тихонько сидели… я выполз глянуть, только глянуть… чтоб знать, ушли погромщики или нет. Я должен был. А она… они… за мною… и я не увидел.
Тьма слепила двух девочек, одна другой меньше.
Они держались за руку и стояли, просто стояли.
– Там… еще были… пьяные были, дурные… и я бы тихонько, а они испугались, заплакали… Маженка заплакала… их увидели.
Он говорил теперь быстро, отворачиваясь, но тьма переставляла свои игрушки.
– Их… поймали… я ничего не мог сделать! Я ничего…
– Не мог, – согласился Глеб. – Тогда ты ничего не мог сделать.
Мальчишка судорожно вздохнул.
– Но сейчас-то можешь.
– Что?
Тьма осторожно выплетала косички, и черные банты на них, она была нежна, бережна даже.
– Быть человеком, – Глеб отпустил плечо, которое мелко подрагивало. Кажется, мальчишка плакал. – Ту боль, которую ты причиняешь, тьма вернет тебе же. Со сторицей вернет. Поэтому думай прежде, чем использовать силу. Любую силу.
Хотелось бы думать, что он понял, но…
Илья пялился во тьму, в руке его порхал очередной нож.
– Она опять… привела… сказала, что домой не будет, а привела… и надо сидеть тихо, чтобы не мешать. Они злятся, когда меня видят, – Илья отвернулся от чего-то. – А когда злятся, то и зашибить могут.
– Это в прошлом.
Клинок замер в пальцах.
– Я ее ненавидел. И ждал. Сидел целый день и ждал, ждал… жрать хотел… она иногда оставляла еды, а иногда нет. И тогда я пил воду. Если она тоже не забывала ее оставить. Бабам нельзя верить.
– Не всем.
– Лгут… обещала, что купит пряник. Всякий раз обещала, что, если буду тихо и не мешаться, то купит. Ни разу… первый я спер. Поймали. Били.
– Больше тебя никто не тронет.
– Побоятся, – у него было собственное мнение. – Я буду мастером…
– Если сумеешь с собой справиться.
– А если нет?
Глеб позволил тьме стать плотной, как та подушка. Она обняла мальчишку, проглотила его, смела щиты равнодушия, которые он так тщательно взращивал. И почуяв страх, лишь плотнее сомкнула объятья. А Глеб сказал:
– Не всем ученикам удается справиться с собственной силой. А оставлять в живых мастера, который представляет потенциальную опасность, неразумно. Надеюсь, ты это понимаешь.
Илья всхлипнул. А вот Шурочка плакал навзрыд, повторяя:
– Я не хотел, я не хотел… я…
– Не хотел, – Глеб обнял его. – Но так получилось. Теперь нужно сделать так, чтобы не сила решала, кто достоин смерти, а ты. Ты сумеешь справиться с ней?
Всхлип.
И совесть мучит. Мальчишка не готов встретиться со своими страхами, но… когда? Как долго беречь и не получится ли в итоге лишь хуже?
– Сумеешь, – Глеб тронул мягкие волосы. – Мы поможем. Все поможем. Только… если кто-то станет тебя обижать, ты мне расскажешь, ладно?
Шурочка замер, подтверждая догадку.
– Миклош?
– Я…
– Молчание не защитит. Напротив, ты не сможешь терпеть бесконечно, с каждым разом сила твоя будет все больше выходить из-под контроля, и закончится все плохо. Ясно?
Шурочка кивнул.
Он кривился, сдерживая слезы, и тьма вокруг успокаивалась.
– Надеюсь, Миклош поймет все верно, но если вновь примется за старое, скажи. Я его просто накажу. А вот ты его убьешь. Ясно?
Сложно с детьми.
С одним бы Глеб справился, но… остальных куда девать?
Игнат сидел, скрестивши ноги, и беседовал с родными. Он был тих и спокоен, и появлению Глеба не обрадовался.
– Они ушли, – сказал Глеб.
– Я знаю. Просто…
– Тебе еще рано за ними.
– И это знаю. Не бойтесь, мастер, я… только сказать… я ж не дурак, я… эх… их и не похоронили-то толком. Закопали и все…
– Тело – лишь тело.
Вздох.
– Я Ветанке куклу обещался сделать… а все недосуг было.
– Сделай.
– И куда?
– Найдем, куда.
– А Таське ленты… и мамка… – он задумался, прикидывая, кому и что, и не заметил, как Глеб отступил. Что ж, беседы с покойниками – не самый худший вариант.
Курц сидел, обняв себя, и раскачивался. Губы его шевелились, а улыбка казалась безумной.
– Я их все, мастер… всех… похоронил… пришел и… сеструху оставил, она дура, а эти… все полегли…
– Легче стало?
– Да!
И тьма качнулась черным морем, создавая погост, простой, деревенский, с церквушкой посредине и редколесьем крестов. Разверзстая могила смотрела на Курца.
– Нет, – он отшатнулся. – Меня за что… меня…
Он рухнул в нее, а тьма с готовностью обняла его. Спеленала, обрушила влажную землю. Глеб позволил ей сомкнуться. Он чувствовал ужас мальчишки.
– Нельзя использовать силу свою против людей, – его голос был слышен и под землей, хотя этой земли и не было. – Нельзя позволять своей ненависти застить разум. Это приведет к смерти. Быть может, нескорой, но мучительной.
Земля раскрылась.
А Курц не пошевелился, он лежал в этой могиле, глядя на кресты, и на церковь, и безумная улыбка стала еще более безумной.
– Так что, просто взять и простить?
– Отчего же, – Глеб зачерпнул горсть земли, поразившись, до чего реалистичной та вышла. – Прощать не обязательно, но с людьми стоит воевать людскими же способами. К примеру, заняться вопросом твоего наследства. Поверенный с этим справится.
Курц открыл глаза, и в них увиделось недоверие.
– Поверь, порой необходимость делиться причиняет людям мучения куда более страшные, чем наведенная зараза… но подумай для начала, так ли оно тебе надо?
Курц вновь закрыл глаза.
Кажется, думать он собрался, лежа в могиле. Что ж, каждому свое.
Сашка выплетала из тьмы косы, они вились жирными змеями, ложились у ног, и гляделось это жутковато. Темные глаза и вовсе почернели. А почуяв Глеба, девочка прижала палец к губам.
– Не мешайте, – сказала она строго. – Не видите, я занята.
И сосредоточенно нахмурилась.
– Чем?
– Я стану ведьмой… я стану самой великой ведьмой в мире… и никогда не буду такой, как мать.
– Какой?
– Слабой. Никчемной. Не способной защитить нас. Я буду богата и знаменита, и мужчины будут мечтать о том, чтобы взять меня в жены…
– Хорошая цель, – согласился Глеб, щелчком пальцев развеяв тьму. – Только не заблудись в иллюзиях, а то ведь можешь стать совсем не той, кем хочешь.
Арвис прятался.
И тьма ему отвечала. Они играли, позабыв обо всем, и, кажется, это забавляло Калевого, который сидел, держа Янека за руку.
– Ему страшно, – сказал он Глебу с упреком. – Он слышит голоса, и ему страшно.
– А тебе?
– И мне страшно. Но ему страшнее.
Янек попробовал руку высвободить.
– Сиди уже. А то чуть не побежал… кто ж бегает по тьме-то? Это только ушастый наш может, но он нелюдь. А нам надо осторожно, правда? А то ведь заведет… думаешь, я никого не слышу? Маму слышу. Зовет меня. Говорит, что с нею я буду счастлив, только верить нельзя. Даже если хочется, все одно нельзя…
Глеб отступил, кажется, этим двоим помощь была без надобности.
– И с Миклошем справимся… тебе сразу сказать следовало бы. А отчима твоего и вовсе не стоит бояться. Я отцу расскажу. Он вчера пришел, представляешь? Мы целый вечер были вдвоем. Мы никогда-то раньше… всегда или тетка, или гувернер, а тут только вдвоем. И он со мной разговаривал. Сегодня тоже придет. Я ему скажу. Обещаю. Только адресок дай… небось, с графом связываться не рискнет.
– Батька… сказал, что я трус… пришел и сказал.
– Это не он. Это тьма. Она заглядывает в нас и ищет слабину. А слабина есть у всех. Поэтому надо слушать ее, но не слушаться, понимаешь? Узнавать, где ты слаб, чтобы потом стать сильнее…
Тьму Глеб отозвал не сразу.
И остаток урока прошел в молчании. Мальчишки думали. Сосредоточенные, местами растерянные, кажется, они впервые начали осознавать, с какой силой столкнулись.
А Глебу подумалось, что, возможно, у них есть шанс.
У всех есть шанс.