Глава 21
В банк Анна отправилась ближе к полудню.
Она собиралась долго.
Тщательно.
То и дело замирая, прислушиваясь к тому, что происходит вовне. Ветер принес тень тьмы, которая коснулась Анны и растворилась, будто успокоившись, убедившись, что она, Анна, здесь и никуда-то не денется. После появился Шурочка с запиской от Глеба. И его Анна напоила молоком.
Стало вдруг спокойно.
И страх, поселившийся под сердцем после разговора с дедом, отступил.
Разве можно думать о плохом, когда на кухне пахнет сдобой, а за столом устроился светловолосый мальчонка, прехорошенький, что ангелок с иконы.
Молоко.
Булки.
Масло. Ветер, что крутится тут же… запах чубушника, перебивший прочие ароматы.
Записку Анна тоже написала, и не удержавшись, брызнула на бумагу туалетною водой. Шурочка отчего-то покраснел…
– Передай, что я скоро вернусь…
…и все-таки…
…дед не прав. Он не может быть прав. И сам в том скоро убедится. Анне же… Анне просто нужно вести себя, как обычно. Правда, обычно она как раз-то от людей прячется, а тут…
…но за украшениями все одно надо ехать.
…и чем не повод прогуляться по городу, посидеть в чайной, где Анне совсем не рады… сплетни последние, опять же…
Она вздохнула.
Простое льняное платье, украшенное лишь легкой вышивкой по подолу, смотрелась простовато и грубовато даже, но вот брошь с янтарем эту простоту смягчила.
…сердце ухнуло и заторопилось.
Трость!
Нога больше не болит, да и вовсе чувствует себя Анна вполне неплохо, но… как обычно, как всегда… и кто-то, кто будет за Анной следить, не должен заподозрить неладного.
Она заставила себя дойти до конюшни.
Мотор ждал.
Слегка запылился, но мыть его некогда. И прислугу вправду придется нанять, если, конечно, Анна отыщет хоть кого-то, кто согласится работать с женой некроманта.
Женой.
Она прижала ладони к запунцовевшим щекам. В ее-то возрасте и замуж. И Глеб волноваться станет, записку получив, что бы там дед ни говорил.
Было страшно.
И Анне стоило немалых сил переступить через этот страх. Вывести мотор. Заставить себя добраться до ворот и…
– И куда? – мрачно поинтересовался Глеб.
– В город.
– Дед придумал? – столь же мрачно уточнил он. И Анне только осталось, что кивнуть. Откуда он… – Анна… ты не обязана его слушать. Более того, его нельзя слушать!
Глеб не кричал.
Если бы кричал, Анна могла бы обидеться, или притвориться, что обиделась. Устроить скандал… хотя, кому она врет? Она в жизни не опускалась до того, чтобы скандалить.
Анна вздохнула.
Вздохнул и Глеб. Огляделся. Сказал:
– До города подвезешь?
– А тебе куда?
– В ювелирную лавку. Обряд обрядом, а кольца купить стоит.
И кровь вновь прилила к щекам, будто Анна услышала что-то донельзя неприличное. А еще… еще ее отпустило. Если не одной, то и не страшно.
– Что он задумал? – Глеб занял переднее сиденье. – Хотя… полагаю, клятву взял?
Анна кивнула.
– Старый засранец…
– Он… он просто… думает… что я… моя… – говорить не получилось, невидимая рука сдавила шею, и Анна поморщилась. А Глеб тихо произнес:
– Не мучайся, я сам с ним побеседую. Скажи только, где он велел тебе побывать?
– Где угодно. Лучше, если на людях. И хорошо будет, если о свадьбе расскажу… только я понятия не имею, кому о ней говорить.
…не госпоже Верницкой ведь в самом-то деле.
– Понятно, – сказано это было на редкость мрачным тоном. – Надобно еще будет Лазовицкому позвонить. Пусть контракт составит.
– Какой?
Солнце поднялось над крышами, вылизало черепицу, местами добела. Разлилось, затопило дворы, жаром дохнуло на травы, угрожая высушить их.
Урчал мотор.
И разговор был вовсе не таким, каким должно. В конце концов, ей бы о любви, а не о контрактах… хотя, какая тут любовь? Одна сплошная жизненная необходимость.
– Что я не претендую на твое имущество.
Анна поморщилась.
– Анна, это… серьезно. У меня достаточно средств, чтобы хватило и на семью, и на школу. И хочешь, еще одну оранжерею поставим? Сад у нас большой. Или твою расширим?
– Хочу, – неожиданно для себя согласилась Анна. И тут же пожалела. И вправду ведь расширят, а она и с нынешнею-то управляется из рук вон… куда уж больше? Напротив, сокращать надо.
– Найдем помощников толковых… или вон пусть мои возятся. Правда, ко всем их подпускать не стоит…
В городе пахло дымами и морем. Гудели шпалы железной дороги, принимая тяжесть состава. А тот, старый, утомленный, полз едва-едва. И на переезде стояли, казалось, целую вечность.
Молчаливую вечность.
– Ты красивая, – сказал Глеб.
Он на состав не смотрел, Анна же, как в детстве, когда ей случалось сбегать на железную дорогу, считала вагоны, загадав, что, если четно будет, то все у нее сладится.
Вагонов получилось пятнадцать.
Или она сбилась?
Сбилась.
Из-за Глеба.
– Я?
Красивой Анна никогда не была. И знала это распрекрасно. Так зачем он дразнит?
– Ты. Ты сама не знаешь, насколько красивая…
Он коснулся шеи, осторожно, будто опасаясь причинить боль этим прикосновением.
– И я не видел. Долго. А теперь вижу. Ты удивительная.
– А ты… ты льстишь.
– Это плохо?
– Не знаю… я… я просто… не привыкла, наверное?
– Наверное, – легко согласился Глеб. – Но мы это исправим.
– Как?
– Постепенно будем приучать.
…от состава осталась вонь раскаленного железа и угольный черный дым, который лег на дорогу. Впрочем, ветер тут же разметал, разорвал неприятные запахи.
Анна не ответила. Она понятия не имела, что следует отвечать в подобных случаях.
В банке было на редкость людно. Глеб держался позади, молчал, но само присутствие его успокаивало.
Хотя страх вернулся.
Он вдруг ожил, когда Анна оказалась среди людей, которые будто бы и были заняты своими, Анне неведомыми проблемами, но все же… а вдруг ее хочет убить вот та, благообразного вида старушка, которая аккуратно выкладывает на столик серебряные рубли?
Один на другой.
Столбиками.
Или этот потеющий господин? Ему жарко. Костюм из темной шерсти хорош и моден, но явно слишком тяжел для солнечного нынешнего дня. И господин преет, мается и злится оттого. Пухлое лицо его налилось опасным багрянцем, а взгляд сделался тяжел, недружелюбен.
Отчего он так глядит на Анну?
Не одобряет ее наряд? Ее саму? Или…
– Понаехало тут, – бросил господин, поворачиваясь к Анне спиной.
А вон типичный приказчик, во всяком случае, молодой человек именно на приказчика похож, сидит на лавочке, улыбается двум девицам, шутки шутит и, кажется, ему не интересны ни Анна, ни сам банк. Или та матрона… или…
Кто из них убийца?
Никто.
Время идет. Духота подбирается к горлу. Жужжат мухи, ползают по стеклам окошек, взбираются на отделанные под мрамор колонны, верно, в поисках тени.
– Прошу прощения, госпожа… – служащий появляется откуда-то сбоку. Он обряжен в синий костюмчик, рукава которого предусмотрительно защищены каучуковыми нарукавниками. – Как видите, посетителей у нас сегодня в избытке…
– Мне бы в хранилище, – Анна заставила себя улыбнуться.
И оперлась на руку мужа.
Нельзя позволить страху лишить себя разума. Кто бы ни желал Анне смерти, вряд ли он бы успел подготовить ловушку. Никто не знал, что Анна отправится в банк.
Да она сама не знала!
– Конечно, конечно…
– Милейший, – окликнул служащего господин. – Я долго ждать буду?
– Одну минуточку… жарко ныне. Воды? Лимонаду?
– Просто в хранилище.
…ступеньки.
И вновь страх. Здесь тихо, спокойно, и случись беда, никто… старые подвалы. Поговаривали, что тянулись они до самого моря, что во времена иные, не столь спокойные, использовали эти подвалы для дел недобрых. И теперь Анне вдруг стало жутко.
Тесно.
Захотелось вырваться…
Она сжала руку Глеба, а тот, поняв, до чего ей неспокойно, обнял. Служащий поспешно отвернулся. Он был человеком опытным, знавшим, что излишнее любопытство весьма способно карьере навредить.
Анну оставили в тесной комнатушке с низким потолком. Выкрашенные белым стены казались грязными, стол – уродливым, а единственное кресло, поставленное для удобства посетителей, жестким.
– Прошу, – перед Анной поставили железный ящик. – Далее вы сами, госпожа…
Сама.
Ключ у Анны имелся.
И отпечаток ее ауры защита приняла, позволяя откинуть крышку. Теперь осталось взять камни и уходить. С каждой минутой, проведенной в подвале, Анна чувствовала себя все более и более беззащитной.
Она отложила футляр с аметистами.
Изумрудный гарнитур тоже не то. Опалы, сапфиры… сколько же всего накопилось. А главное, зачем? И прилично ли будет надевать подарок одного мужа, выходя в свет с другим? Мысль показалась вдруг до того нелепой, что Анна хихикнула.
И страх исчез.
Боже, ее убить собираются, а она о глупостях всяких.
Как и следовало ожидать, рубины оказались на самом дне. К ним Анна отобрала и тонкую цепочку, украшенную гранатами. В конце концов, Аргус тоже заслужил украшение.
Ювелирный салон.
Плотные шторы. Искусственный свет, отраженных в кристаллах. Черный бархат витрин.
Серебро.
Золото.
Платина.
Камни, которых немного, но сияние их завораживает.
– Чудесно, чудесно… – хозяин лавки изо всех сил старается быть любезным, однако Анна остро ощущает его страх. Этот невысокий человечек в вельветовом костюме, больше подходящем для дома, нежели для места салона, пусть и собственного, нервозен. Он то кланяется, то замирает в немом удивлении, будто поражаясь сам себе, тому, что хватает у него духу беседовать со столь неудобными посетителями.
Он нервно сглатывает.
Вскидывает руки к алому банту, который выделяется на фоне белой рубашки. И тут же отступает.
– Поздравляю, поздравляю…
Девушки, которые обычно встречали Анну, исчезли. Недалеко ушли. Прячутся за дверями, приоткрыли и смотрят, одновременно дрожа и от ужаса, и от любопытства.
– Вот пречудесные кольца… белое золото… просто и вместе с тем… – мастер Навойский замолчал, потупив взор.
А кольца были и вправду хороши.
Тонкие, хрупкие с виду, будто не из металла, но из зимнего кружева.
– Тебе нравятся? – Глеб не рискнул прикоснуться к такому. Анна кивнула. Кольца нравились. Чужой страх – нет. Что она сделала-то?
– Тогда берем. А есть ли у вас…
Мастер отчаянно замотал головой и, разом решившись, сцепил руки, будто в молитве, покачнулся, показалось даже, что он вот-вот рухнет на колени, но нет, устоял.
Вздохнул лишь этак, обреченно.
– Я не могу… простите, но не могу… я в этом городе вырос. И мне в нем жить. А коль узнают, что я с темными… что помогаю, то какая жизнь?
– Никакой, – вполне спокойно согласился Глеб, только светильники словно поблекли, темно стало, сумеречно. И Анна повела плечами, силясь избавиться от нехорошего ощущения. Будто тьма с той стороны мира выглянула. – Мы больше вас не побеспокоим…
Мастер все же всхлипнул.
Анна же положила руку на плечо мужа.
– Он не виноват, – сказала она, когда дверь салона закрылась за ними. И кажется, на замок, а на двери возникла табличка с извинениями.
Мол, сегодня салон закрыт.
– Никто в таких случаях не виноват, – Глеб дернул шеей. – Извини, но… просто… здесь неспокойно.
И вправду неспокойно.
На них смотрели. Оборачивались. Останавливались, провожая взглядами, в которых Анне виделось недоумение. Вот девушка, охнув, спряталась за широкие плечи парня, по виду мастерового. А тот стиснул кулаки, шагнул было, но…
– Возможно, – тихо заметила Анна. – Нам следует воздержаться от посещения кондитерской…
Глеб чувствовал чужую ярость.
Ярость – своего рода та же тьма. И ненависть. И страх. Темные эманации заполняли город, подстегивая сами себя. И люди, оказавшиеся в центре созданной ими же бури, терялись. Еще немного, они вовсе ослепнут и оглохнут, позабудут и про закон, и про такую нелепицу, как человечность.
Страх… уродует.
Он заставляет брать в руки вилы и молотки.
Он нашептывает об очистительном огне, который спасет.
Он требует действовать немедля, пока… воображение толпы с легкостью создает чудовищ, а они еще больше пугают людей. И как знать, кого Глеб увидит завтра у ворот своего дома.
Этого ли паренька, у которого только-только начала пробиваться борода, и он, гордый осознанием собственной мужественности, вычесывает ее, смазывает воском.
Эту ли женщину, пухловатую, с округлым лицом, на котором застыло выражение одновременно величайшего удивления и некоторой растерянности. Она растопыривала руки, будто заслоняя от Глеба двоих рыжих мальчишек.
И мальчишки придут.
Эти не со страха, а из любопытства.
А вот та мрачная пара в мятых костюмах точно будет. Они следят за Глебом неотрывно, и он видит, как сжимаются кулаки. Сухонький старичок, напротив, отступает в тень. Он стар и опытен, он видел немало на своем веку, а потому не готов рисковать. Возможно, ныне же вечером он отбудет из города, предпочитая переждать тревожное время в гостях.
Анна остановилась.
Поднесла руку к голове и пожаловалась.
– Болит, наверное, солнце…
Солнце пекло немилосердно, будто спешило выжечь тьму из города, но та отступала, пряталась в тень редких деревьев, заползала под лавки и юбки, цеплялась за зонты дам и часы кавалеров.
– И кружится… надо было зонт брать, – Анна остановилась. – Погоди, мне просто… перевести дыхание.
Ее проклятье молчало.
Да и тьма знала, что она здесь не при чем. И стало быть, действительно солнце? Или усталость? Или нервы последних дней?
Анна присела на лавочку.
– Может…
– Нет, сейчас пройдет. Иногда случается. Я всегда была такой. И тетка, помнится, ворчала, что я немочь бледная. Она-то загорала, и отец смуглый, а я открытое солнце плохо переношу. Почему они тебя ненавидят?
Глеб сел рядом.
Цвели… какие-то цветы цвели в плетеных корзинах, подвешенных под крышами. И на клумбах. В тени куцых деревец, закрытых коваными решетками, судя по виду совсем недавно поставленными.
Было почти мирно.
– Потому что боятся. Страх заставляет людей делать глупости.
Ее рука была холодной.
Да и сама Анна казалась более бледной, нежели обычно. И Глеб коснулся ее лба. Жара вроде бы не было.
– Может, к целителю заглянуть?
Анна покачала головой, а после положила эту голову на плечо Глебу и призналась:
– Я просто устала и вот…
– Давай, я отправлю тебя в Петергоф? Сегодня же вечером.
– А бал?
– В бездну бал. Как-нибудь справимся.
Анна вздохнула и сказала:
– Не справитесь. И… я должна там быть.
– С дедом я тоже поговорю. Нечего втягивать мою жену во всякие авантюры.
– Не хмурься, – она, будто позабыв, где находится, провела пальцам по его губе. – В эту авантюру меня втянули, похоже, еще до моего рождения.
Глеб поднял ее руку.
Светлое, почти белое кольцо на белой коже.
…в Петергофском отделении «Центрального имперского» он арендовал сейф. Кое-какие документы, из тех, которые не следует хранить дома.
Матушкины украшения.
Их бы передать жене, но Глеб понял, что не сможет. Пусть и роскошные, порой безумной стоимости – отец никогда-то не был жаден, – они казались ему проклятыми, замаранными той уродливой страстью, которой Глеб не желал касаться.
Как и родовых перстней.
Женский, тоже тонкий и хрупкий, изящной работы, и мужской, более широкий, украшенный черным алмазом.
…его передали Глебу после похорон.
А он не нашел в себе сил прикоснуться. Все казалось, что в камне прячется нечто, способное проникнуть в его разум, завладеть, изуродовать его.
Нет, пусть лежат.
И плевать на обычай.
На…
…этот взгляд заставил обернуться.