Глава 31
– На беду… так она сказала, как в воду глядела, – Евгения закрыла глаза. Она сидела с прямою спиной, повернувшись к окну, и все же Анна не могла отделаться от ощущения, что за ней следят. И стоит шелохнуться, стоит подумать даже о сопротивлении… – Тем вечером я спросила у тебя, желаешь ли ты взять меня в жены. Любишь ли? И хватит ли этой любви, чтобы пойти наперекор матушке? А что ты?
Молчание.
– Вот и тогда… тоже молчал. Я говорила, а ты молчал… про нее, про Ниночку… меня выворачивало от одной мысли, что ты и она… вы вместе… тебе бы правду сказать. Но вместо этого ты меня поцеловал. И я, глупая, решила, что вот он, ответ, правдивый. Правдивей некуда! Ты был так нежен. А утром сказал, что отбываешь. Что тебя ждут в Архангельске… что там? Завод?
– Верфи.
– Верфи, стало быть, а мне лучше остаться и не думать о плохом. Все разрешится, просто… твоей матушке нужно привыкнуть к мысли, что далеко не все в ее желаниях. И я поверила. Когда любишь, хочется верить. Я ждала. Писала письма. Каждый день. Ты же всегда оказывался слишком занят. Нет, пересылал что-то… пара слов, пара фраз. Пустые такие… теперь я вижу, насколько они были пусты. Вежливые… Это ведь она тебя отослала? Для чего?
Где-то капает вода.
Где-то в доме.
Мерный раздражающий звук. И Анну он отвлекает, но, кажется, кроме нее никто не слышит этой капели. И стало быть… стало быть, ее не существует?
– Чтобы я, наконец, понял.
– Что?
– Что нет никакой любви. Есть просто красивая женщина, с которой пришла пора расстаться. Эта поездка ослабила бы твою привязанность ко мне. И мою к тебе.
Грустная улыбка, которой хочется поверить, как и в то, что человек этот и вправду сожалеет.
– Месяц или два, полгода. Если бы страсть наша не угасла, матушка дозволила бы объявить о помолвке. Таково было условие. И второе – не говорить тебе правды.
– Почему?
– Когда есть конкретный срок, ждать много легче. Матушка была уверена, что весьма скоро тебе надоест изображать примерную невесту. Ты молода. Умна. Красива. И поклонников вокруг тебя всегда хватало. Я ревновал, говоря по правде.
– Ревновал? Ты мне всегда казался таким… равнодушным.
– Казался.
Вздох.
И очередная капля срывается, чтобы разбиться о камень. Трубы в доме меняли не так уж и давно, и краны не текли, но Анна же слышит!
– И когда ты… понял?
– Весьма скоро. Сперва я скучал. Ты была мне не только любовницей, но и другом… потом… потом оказалось, что, когда не с кем сравнивать, то и другие женщины весьма хороши. Подозреваю, что, конечно, не обошлось без матушкиного участия. Меня познакомили с одной милой вдовой, потом… как-то оно завертелось. И да, я пришел к пониманию, что, если и были меж нами чувства, то они ушли.
– У тебя.
Его императорское Величество лишь руками развел. И тихо добавил:
– А потом пришло то письмо, в котором… матушка говорила, что ты пыталась проклясть ее.
– Ложь! – княгиня вскочила. – Я не… никогда… я… да и как? Как я могла проклясть ее, если я светлая? Как?! Если… она просто узнала, что я… что я жду ребенка.
…то, что за ней приглядывают, Женечка знала. Порой она пыталась даже угадать, кто из прислуги работает на Тайную канцелярию.
Кто-то из горничных? Тихие, незаметные, вышколенные, как и подобает прислуге из хорошего дома. С домом они Женечке и достались.
Или вот лакеи?
Тот, с тонкими усиками, на лице которого застыло выражение недоуменное. Или второй, с выпученными глазами и привычкою ступать тихо, беззвучно почти.
Камеристка? Ее присоветовала матушка, а матушка…
…или вот экономка?
Дворецкий?
Кухарка? Кто-то из черной обслуги, которой не велено появляться в господской части дома? А может, все и разом? Соглядатаям неплохо платят, как Женечка слышала. И все одно полагала это занятие мерзким, недостойным человека благородного.
В том, что догадки ее были верны, Женечка убедилась, когда ее вновь пригласили ко двору. Нет, Медведица не выказывала недовольства, как и не отстраняла Женечку от службы, просто как-то само вышло, что в покоях императрицы места для Ильичевской не нашлось.
И матушка опять же просила не злить…
…на сей раз Ее императорское Величество вырядились в платье из черной тафты, расшитой черною же нитью. Впрочем, и богатое платье, и драгоценности, к которым Медведица испытывала просто-таки необъяснимую любовь, цепляя порой на себя по два и по три гарнитура, не сделали ее сколь было краше. Напротив, она напоминала купчиху, тучную, леноватую и пребывающую в уверенности, что, чем богаче, тем оно и лучше.
– Садись, – императрица указала на мягкое кресло. И самолично наполнила чаем кружку. Кружки вновь же она предпочитала огромные, пузатые, той разляпистой красоты, которую так ценило простонародье. Женечке пришлось удерживать ее обеими руками. – Пей… ему говорила?
– О чем?
– О том, что беременна, – Медведица кидала в чай сахар. Много сахара. Так много, что куски его выглядывали из чашки. Они медленно таяли, напрочь убивая и вкус, и аромат напитка, но ей все-то казалось мало. И она чай закусывала сахаром же.
Или черным хлебом.
– Я… – Женечка вспыхнула.
– Беременна, – вздохнула Медведица. – Вот же ж… молодые, безголовые… и сама, стало быть… уж который месяц кровей нет, а ты…
Она укоризненно покачала головой, и Женечка похолодела, осознав, до чего права Анна Васильевна. Ведь и вправду… который месяц… а она… забыла?
Распереживалась?
Спряталась за этими переживаниями, и все прочее стало неважно.
– Не знает… это хорошо, девонька… это очень и очень хорошо, – взгляд Медведицы был тяжел. – Знал бы, было бы сложнее.
На столе появился полупрозрачный флакон из мутного стекла.
– Вот… три капли и проблема решится.
– К-какая…
– Такая, деточка, которая у тебя там, – Ее императорское Величество ткнули пальцем в живот. – Империи ублюдки не нужны.
Женечка положила руку на живот.
Странно как… она беременна? Беременна… выходит, что… и вправду… и сперва сама эта мысль ее поразила до глубины души. Испугала? Определенно. Но после, когда страх прошел, на сердце стало спокойна. Если Женечка беременна, то…
…он вернется.
Как только Женечка напишет, ее Саша вернется. И будет свадьба, наследник… его ведь так ждут все? И стало быть…
– На вот, – Медведица протянула письмо. – Читай. И заметь, писано было без всякого принуждения…
Вода все еще капала.
И все скорее, скорее, того и гляди, прорвется, хлынет темною волной, затопив и дом, и людей в нем. Анна положила руку на загривок Аргуса.
– Ты был тогда предельно откровенен… с матерью. Ты просил ее решить вопрос. Подарить мне дом. Или поместье. Или еще что-то на собственное ее усмотрение. Откупиться, верно? Сделать так, чтобы к его возвращению я была… где-нибудь подальше от Петергофа. Желательно, замужем, поскольку ты не был уверен, что устоишь, если я буду при дворе.
– Я был молод. И этот вариант показался мне наилучшим выходом.
– Знаешь, что она мне сказала еще? Что ее покойный муж тоже был трусоват во всем, что касалось женщин. Почему ты не написал мне? Почему не сказал? Ни о сомнениях, ни…
Анне не хочется смотреть на этих двоих, и она отводит взгляд.
– Я ведь отказалась… она уговаривала. Приводила аргументы… империи и вправду не нужны ублюдки, которые могут в теории претендовать на престол. Более того, империя ослаблена, она не вынесет новой войны, а та всенепременно случится, если я окажусь недостаточно благоразумна. Мне следует смириться. Принять свою участь. Это больно, но… боль пройдет. И я сама могу назвать цену. Любую. В рамках разумного… твоя мать, к слову, отличалась изрядной скупостью.
– Из-за войны.
– Что?
Его императорское Величество повернулись к княгине.
– Когда во дворце началась смута, матушке пришлось бежать. И быстро. Так быстро, что она ушла в легком платье и жемчугах, которые потом продавала, чтобы мы выжили. А выживать пришлось куда дольше, чем она думала. И когда жемчуга закончились, а драгоценности во время войны стоят куда дешевле, она голодала. Мы все голодали.
– И что?
– Ничего. Она до конца жизни боялась, что однажды все повторится. И даже во сне не снимала кольца. А под кроватью стояла шкатулка. Камни, цепочки, просто золотые монеты. Бумажные-то быстро утрачивали ценность. Золото куда надежней.
– Хочешь, чтобы я ее пожалела?
– Нет… просто… вспомнилось. Я… не знал. Она написала, что ты разозлилась и попыталась проклясть ее, но проклятье вернулось.
– И ты поверил?
– Она моя мать.
– А я?
– А ты… ты была другом, но еще и проблемой. И да, я, возможно, обрадовался, что получилось именно так. Сложно разорвать отношения с девушкой, которая ни в чем перед тобой не виновата, кроме разве что излишнего совершенства. Куда проще, если вдруг она окажется совсем не такой, как представлялось.
Тьма коснулась ладоней Анны, предупреждая, что время, им здесь отведенное, почти иссякло.
– Я никого… я просто отказалась избавляться от ребенка. От того ребенка, который вдруг стал не просто не нужен, он стал опасен… и я вместе с ним.
…флакон остался на столе.
В той комнате с медвежьей – будто в насмешку – шкурой на полу, с камином и чайным столиком, который почти полностью занимало блюдо с колотым сахаром. Она ничего не сказала, та женщина в черном платье. Она позволила уйти.
Удалиться.
Она лишь бросила:
– Подумай хорошенько, девочка. Не надо делать глупостей. Не заставляй меня…
Но разве глупость?
Женечка любила этого ребенка, теперь только его, будто вся та любовь, которая предназначалась Сашеньке, вдруг досталась лишь ему.
Или ей?
Она добралась до дома.
И вещи собрала… как, собрала? Смахнула со столика драгоценности, бросила в кофр смену белья, щетки для волос, пудреницу и прочие дамские мелочи. Сунула туда же плюшевого зайца, подаренного Сашенькой на именины, и тут же вытащила, отбросила от себя, будто именно этот заяц и был виновен во всех ее бедах.
Попыталась снять злосчастное кольцо, но…
Застряло.
Было больно. Внутри. В душе… и еще под сердцем, будто тисками сжали. Тогда Женечка не подумала, что это проклятье. Тогда… тогда она хотела лишь убраться подальше из дома, где больше не была счастлива.
– Отец… он вздохнул с немалым облегчением, когда я вернулась. Обнял и сказал, что все наладится. Матушка показалась мне такой растерянной. И виноватой. Будто это она предала, а не ты, – княгиня поднялась. Она подошла к окну, положила руку на стекло. – Никто со мной не заговаривал о нем… напротив, отец предложил покинуть Петергоф, и я согласилась. Мы уехали тем же вечером.
Стекло становилось серым.
И серость эта расползалась пятном.
– Наше поместье находилось неподалеку. А спустя несколько дней я слегла. Сперва решили, что это от нервов. Потом… потом было поздно. Проклятье слишком прочно вросло в меня, чтобы можно было его извлечь.
Анна видела лицо этой женщины, совершенное в каждой черте своей. И закрытые глаза. И губы, которые шевелились, будто она молилась.
Или оправдывалась?
К чему теперь оправдания?
– У нее была моя кровь. Или кровь моей матушки? И те, кто знал, что с кровью сделать. Кто? Думаю, Белов, верный пес, которого она посадила на цепь возле Сашки. Правда, потом сама же и отослала. Наверное, поняла, что в Беловской голове неладное творится. Она неплохо разбиралась в людях, Анна Васильевна. И сумела дотянуться до меня. Знаешь, что особенно обидно? Она не пожалела и мою мать. А ведь они вместе прошли и через ту войну, и через голод, и через многое. А мои братья заплатили жизнью за ее трон.
– У нее не было выхода.
– Был. Она могла отписать тебе. Ты бы вернулся. Мы бы поженились. А дальше… как-нибудь… ты сказал, что мы сумели стать друзьями. Разве этого было мало?
По серому пятну поползли трещины.
– Не надо, – попросили Его императорское Величество.
– Что не надо? Вспоминать? Знаешь, каково это, задыхаться от боли, понимая, что вот-вот тебя не станет?! Просто не станет лишь потому, что ты не вписалась в чьи-то планы. Что не было любви, не было ничего… память лжет, а правда… правда неприятна. Отец сумел сдержать развитие проклятья, и мама… она умоляла его придумать что-то… хоть что-то… не важно, какой ценой… если бы помогло, она отдала бы свою жизнь. Она ее и отдала, сердце слабым оказалось, да… нам потом и соболезнования прислали с букетом. Красивым, надо сказать. Я розы ненавижу с тех пор, особенно белые. Хотя и понимаю, что цветы не виноваты. Это люди лицемерят. А цветы… они просто есть.
Трещин становилось больше.
И стекло посыпалось.
Облетали лепестки его, один за другим, один за… а по ту сторону клубилась тьма.
– Когда отец сказал, что есть вариант, я была готова на все. Наверное, это странно, да? Я могла бы выпить те капли, взять награду и уехать. И время от времени напоминать о себе, получая больше и больше… будь я умнее. Терпеливей. Но прошлая я была не так, чтобы умна, а уж расчетливости в ней и вовсе не имелось… упущение.
Тьма терлась о стекло, и то сыпалось быстрее. Пепел его касался бледной руки, на которой расцветали раны. Они затягивались во мгновение ока, но появлялись новые. А княгиня будто и не чувствовала.
– Никто не знал, что детей двое… то есть, пока не начался обряд, никто не знал. А я… я подумала, что это, наверное, судьба. Что если я пожертвую одним, то второй выживет. Памятью о моей любви. И моей глупости.
Вода капала все быстрее и быстрее.
И тьма тоже слышала ее. Она вздрагивала всякий раз, как ловила каплю, и тянулась за следующей, не способная напиться.
– Хотя… нет, не все так просто… тогда я хотела одного – жить… почему она просто не убила меня? У нее ведь были люди, которые занимались подобным. Яд в утренний кофе. Скользкая ступенька. Ревнивый поклонник, да мало ли, что придумалось бы? Почему именно проклятье? Медленная болезненная смерть… чтобы я осознала? Раскаялась? Пришла к ней с мольбой? И она бы тогда отозвала проклятье? Я ведь писала тебе… все те письма… ни на одно не ответил.
Тьма просачивалась в дом ручейками.
И Аргус ее видел.
И мужчина, выражение лица которого стало отрешенным, будто не было ему дела ни до прошлого, ни до княгини, ни до Анны.
И Олег видел.
Он застыл, позабыв, кажется, и дышать.
– Отец сказал, что это шанс. Что я потеряю дитя, но буду жить сама. И все наладится. Я уеду… скажем, за границу. На год. Или два. Или настолько, сколько понадобится, чтобы затянулись сердечные раны. Я поправлюсь. И найду себе мужа. Достойного человека, который не будет держаться короны, но оценит меня саму. И рожу детей. Других… и все это было похоже на сказку.
Хрустальная слеза скользнула по щеке, как раз затем, чтобы быть подхваченной тьмою. Это походило на поцелуй, и княгиня коснулась щеки, на которой остался след.
Серый.
С трещинами.
– Знаешь, сперва казалось, что все вышло, что проклятье оставило меня, но и детей не убило. Успокоилось жертвой. Да, отцу пришлось принести жертву. Человеческую. Он взял какого-то душегуба, но… если бы ты знал, как долго тот умирал. Как кричал… я все думаю, может, именно этого мать и не пережила? Она ведь действительно любила. А как любить того, кто со спокойным сердцем делает такое? И еще предательство… мама ведь полагала Медведицу подругой.
– Не называй ее так.
– Дети не умерли. Сперва проклятье растянулось на двоих, ослабело. Отец сказал, что так больше шансов доходить до родов. Что, чем ближе к ним, тем оно для меня лучше. Но мне нужно было решить, кого оставить. Мальчика или девочку? Девочку… – княгиня провела кончиками пальцев по лбу Анны. – Или мальчика…