Глава 30
…она была молода.
И хороша собой.
И жизнь казалась чудесной, потому что какой она может быть еще? Род Ильичевских состоятелен и влиятелен. Матушка служит в статс-дамах, а саму Женечку ждут в свите императрицы. Правда, не слишком-то рады, потому что Ее императорское Величество Анна Васильевна в немалых годах пребывает, и потому несколько ревниво относится к особам чрезмерно молодым.
А уж если к молодости красота прилагается…
…да, она изначально встретила Женечку с прохладцею. И отослала бы, когда б не род, не матушка, не…
…будьте внимательны, милая, ваше положение сейчас крайне неустойчиво.
Она была властною женщиной, рано овдовевшая, пережившая смуту, голод, мужа и троих сыновей.
Ее уважали.
Боялись.
Гнули спины, за глаза называя Медведицей, и не только за повадку, но и за обличье – чересчур уж тяжела, широка в кости была императрица. И двигалась она с той медвежьею показною неуклюжестью, которая способна обмануть лишь человека недалекого.
Круглое лицо.
Редковатые волосы, щедро сдобренные сединой. Привычка поджимать губы и шевелить нижней челюстью, будто пережевывая нечто. Брови нитью. Тяжелые надбровные дуги и щелочки глаз меж подушек припухших век.
Она мало спала.
Мало ела, почти не обращая внимание на то, что ей подают. Она была требовательна и местами груба, впрочем, ей прощалось.
Это было и не понятно Женечке. Почему этой странной некрасивой женщине, способной порой выражаться вовсе неприличными словами, прощалось, если не все, то многое?
Хмурый канцлер.
И казначей.
Генералы, еще недавно спорившие друг с другом до хрипоты, но замолкавшие, стоило появиться Анне Васильевне. Офицеры и чины статские, порой горделивые чрезмерно. Все эти люди сходились в одном: они пребывали в какой-то непонятной, почти невозможной уверенности, что Анна Васильевна может все.
Недород в Северных провинциях?
Разлив на востоке?
Очередная смута? Казна пустеет? Прожект или прожекты. Проблемы большие и малые, и вовсе не проблемы, но так, дела обыкновенные… она вникала во все, порой засиживаясь в рабочем кабинете глубоко за полночь…
А вот Александр появлялся при дворе редко.
Служил.
Сперва на границе, будто бы некому было служить, после, уже в статских чинах, в обличье, за которым вряд ли кто сумел бы разглядеть древнюю кровь, инспектировал, что города, что заводы, что верфи с приисками.
Империя велика.
И за всем присмотр нужен. Тем паче, когда только-только откипела смута.
…они встретились случайно. Малый государев человек и девушка, которую отправили на воды здоровье поправлять. Так сказала матушка, а Женечка смиренно приняла отставку, временную, само собой, ведь не вечна же императрица, тем паче что при дворе пошли упорные слухи о скорой женитьбе наследника. А стало быть, скоро появится при дворе новая хозяйка, которой не зазорно будет предложить свою помощь.
Но случай.
Ветер.
Море.
Шляпка.
Песчаная коса, на которой оставались следы. Прогулка, длившаяся почти вечность, и все одно такая малая… и разговор. Они, будто встретив друг друга однажды, теперь просто-напросто боялись расстаться. И Женечка нисколько не волновало, что избранник ее беден.
Она богата.
Не особо родовит? И в чинах малых? Она, с детства любимая, ни в чем отказу не знавшая, верила, что для счастья хватит одной лишь любви.
Отец поможет.
У него связи. Возможности, а стало быть, сделает Сашенька карьеру, хотя, конечно, он гордый, но и умный. И помогать можно издали, без особого принуждения.
Лишь бы рядом.
Лишь бы…
…была и другая встреча.
Третья.
И четвертая.
И с каждой Женечка убеждалась лишь больше, что они созданы друг для друга. Сердце ее, еще недавно спокойное, – а она искренне уверена была, что неподвластна нелепому этому чувству, которое заставляет разумных людей глупости совершать, – билось все быстрее и быстрее…
Для него.
Только лишь для него.
– Я ведь не хотела ни короны, ни власти. Я ведь не знала даже, – теперь княгиня будто бы постарела. И вот удивительно, не появилось в светлых волосах седины, а на лице – морщин, но Анна чувствовала эту старость, подточившую Евгению изнутри.
Как гниль в дереве.
– Он открылся мне, когда настало время уезжать… к тому времени, каюсь, я совершила ту глупость, которую совершают многие девушки моего возраста. Я ведь верила, что мы поженимся… он мне и кольцо подарил. Простенькое, миленькое… в соответствии с образом.
– Прости.
Княгиня тронула палец.
– А после вдруг выяснилось, что человек, которого я знала, вовсе не тот, кого я знала… и я растерялась. Обиделась. Недоверие всегда обижает. Но он позвал меня с собой. Сказал, что теперь и вправду сможет дать мне то, чего я заслуживаю. И я вновь поверила. Женщины весьма доверчивы к тем, кого любят.
На пальце виделся тонкий шрам.
– Я его срезала. Оно не желало сниматься, и я… думала, отрежу палец себе вовсе… но по порядку ведь надо, верно? Наши дети заслужили узнать правду, хотя она ничего не изменит.
…дорога в Петергоф.
Мечты.
Зефирные замки на карамельных берегах. В мечтах все легко и просто. Свадьба… скорая свадьба, ведь кольцо еще было на пальце Женечки, и пусть простенькое, но теперь в этой простоте виделся особый скрытый смысл.
…коронация.
И новая жизнь, несомненно, в любви и согласии. Как иначе?
Вот только поселилась она отчего-то не во дворце, но в доме, который сняли на имя какого-то то ли барона, то ли графа. Нет, дом был, безусловно, прекрасен, а на шее Женечки появилось ожерелье из темных сапфиров знаком любви, однако…
– Пойми, мама многое пережила. И это оставило свой отпечаток, – Саша появлялся часто. Целовал руки, перебирал пальцы, рассказывал… обо всем, кроме свадьбы. – Она тяжело принимает перемены… и сперва ей надо понять, что я повзрослел…
…месяц.
И два.
И полгода. Рождество, которое Женечка встречала с семьей. Отец вздыхал, матушка старательно отводила взгляд, будто бы знала о чем-то, о чем стоило бы сказать, однако не находила в себе сил. А Женечка была весела.
Скоро весна.
Именины.
И свадьба, ведь он обещал, а разве наследник престола опуститься до лжи?
– Пойми, дорогая, – матушка все же решилась. Она накинула шаль из лебяжьего пуха, и та легла на плечи узорчатыми крыльями. – Медведица никогда не даст согласия на этот брак.
– Почему?
– Она ревнива. В том числе и ко власти.
– Мне не нужна власть! – это Женечка сказала совершенно искренне. Что интересного может быть в бумагах, в полуночных сидениях и обсуждениях очередного, быть может, важного, но все же нудного проекта по реструктуризации чего-то там во что-то там.
– Не нужна, – согласилась матушка. – Однако она у тебя будет. Она у тебя уже есть, та, которую ты имеешь над ее сыном. Быть может, все-таки стоит… подумать… оставить…
Его?
И свое счастье? Нет, за счастье нужно бороться. В этом Женечка была убеждена. И разговор тот привел к совсем другому выводу, нежели надеялась матушка.
– Я вернулась ко двору. Быть может, мне были не слишком рады… твоя матушка все подробно осведомлялась о моем здоровье. И она бы вышвырнула меня, будь ее воля. Но приличия… неписаные законы двора. И моя мать, в которой она нуждалась. Вот ведь странно, да? Она искренне уважала и любила мою мать, тогда как я… почему я злила ее?
Молчание. Тягостное такое молчание. А откуда-то далеко доносятся крики. И хлопки. Или же это не хлопки, но выстрелы?
– Я была красива? Но разве в этом моя вина? Мне были не интересны все те дела, которые казались ей такими увлекательными? Помнится, матушка говорила, что в те времена, когда императрица была лишь женой наследника, она тоже больше увлекалась балами, нежели управлением государством. Я любила тебя. Любила искренне. Всей душой. А ты… ты делал вид, что мы едва знакомы. И сперва эта игра меня забавляла…
– Я ошибся. А ты попыталась убить мою мать…
– Это она тебе сказала? – княгиня улыбнулась мягкою снисходительной улыбкой. – Я? Убить? Та, прошлая, я никого и никогда не убила бы. Помнишь, как мы нашли замерзающего голубя и отогревали его? А он отогрелся и летал по залу. Еще на стол нагадил, а ты смеялся, что это хорошая примета, что… не важно. Или вот тех лошадей, которых продавали на мясо. Я их купила. Мне их стало так жаль… а теперь жаль, что этой жалости во мне не осталось. Когда она узнала правду?
…обычный вечер.
Огонь в камине. Лето еще кипело, но по вечерам стало прохладно, и во дворце эта прохлада ощущалась особенно остро. А у Медведицы появилась дурная привычка засиживаться у камина. Она ничего-то не делала, лишь глядела в огонь, изредка опускала руку в корзинку с рукоделием, тревожа клубки шерсти.
…вязать она то ли не умела, то ли не любила, впрочем, как и вышивать.
– Подойди, – велела она Женечке. – А вы все прочь подите. Разговор у нас будет приватный.
И гостиная опустела.
А Женечка отложила вышивку. Она почти закончила ее, шелковый носовой платок. Подарок… быть может, простой и даже нелепый, но она старалась.
– Замуж собралась?
– Если позволите, – Женечка выдержала хмурый взгляд императрицы.
– Не позволю.
– Почему?
Медведицу бесполезно умолять. И слезы ее лишь злят. А уж за чужими истериками она и вовсе наблюдает с немалым интересом. Но вот говорить… говорить она любит.
– Почему… – толстые пальцы, украшенные дюжиной колец, вцепились в подлокотники кресла. Мебель императрица подбирала под стать себе: массивную и неказистую с виду. – Почему… сложный вопрос. Вы не пара.
– Я люблю его!
– Быть может. А он тебя нет.
– Неправда!
– Правда, девочка… правда. Сколько вы вместе? А про свадьбу он так и не заговорил. И сейчас молчит. Это твоя матушка попросила… разрешить вопрос.
Матушка.
Сердце замерло, заледенело.
– Не злись на нее. Любая мать беспокоится о своем ребенке. Особенно, когда дитя единственное, оставшееся в живых. И она желает тебе добра.
Добро представлялось сомнительным.
А платок остался на табуретке, белая ткань…
– Он… он просто не хочет вас… тревожить.
Медведица взмахнула рукой.
– Брось. Ты сама понимаешь, что все – лишь отговорка. Полагаю, сперва он и вправду был влюблен. Дело-то молодое, а ты, не спорю, хороша. Но страсть давно ушла. Он держит тебя в силу привычки и еще потому, как был неосторожен и дал слово.
Неправда.
Хотелось закричать и так, чтобы услышали все, включая крыс в подвалах и воронов из Вороньей башни. Неправда! И правдой быть не может!
– А может, ты вполне устраиваешь его в качестве постоянной любовницы? – губы Медведицы слегка дрогнули. – Ты опять же молода, хороша и на диво непритязательна. У мужчин есть потребности, удовлетворить которые способны лишь женщины. А Сашенька, что уж тут, довольно-таки избалован. И брезглив. Одно дело ты, и другое – какая-нибудь дворцовая шлюшка, из тех, что перед любым готова ноги раздвинуть, чтобы после потребовать за это нехитрое дело милостей… да…
Щеки вспыхнули.
И погасли.
А в душе стало пусто-пусто… неправда. Правдой быть не может. Просто не может и все тут… он был… недавно… он появляется редко, потому как у наследника престола множество дел, и у нее тоже служба, пусть и не сказать, что тяжелая, но все же…
– Ты умная девочка, – Медведица шевельнула пальцами, и камни на перстнях заискрили. – И должна понимать, что во всем важно чувство меры. Сашеньке и вправду пора жениться. Не на тебе.
– Но…
– Ты слишком требовательна. А еще не будешь закрывать глаза на малые его шалости. В тебе есть красота, но она холодна, не способна согреть. Ему нужна девочка тихая, домашняя, я скажу более, покорная. Пока ты еще миришься с некоторыми чертами его характера, но со временем, когда влюбленность окончательно перестанет туманить тебе глаза, ты попытаешься переделать его под себя. Ты привыкла, что все в этом мире существует исключительно для твоего удобства. Как и он. Вы уничтожите друг друга, а заодно Империю. И этого я допустить никак не могу.
– Кто…
– Ниночка Мерельева… да, род не столь древний, и дар у нее откровенно слабенький, но уж больно типаж хорош…
…круглолицая Ниночка с курносым носиком и веснушками. С ее привычкой громко вздыхать и восхищаться, приоткрывая ротик.
С нелепыми нарядами, над которыми посмеивались все.
С сестрами и братьями. Она постоянно говорила об огромном своем семействе, будто бы оно и вправду кого-то интересовало.
– Она крепкая, здоровая. И в роду всегда было много детишек, значит, должна быть плодовита. Что ума невеликого, так найдется кому последить, чтоб не мешалась, куда не след. Сама светлая, как и матушка ее, и батюшка, и до третьего колена, стало быть, дар проявляется стабильно. Этого хватит, чтобы выносить троих –четверых… может, пятерых, если повезет.
– Вы… вы говорите, как…
– Присядь, – Медведица указала на кресло, в котором обычно устраивалась матушка Евгении. – Как о кобыле? Так… с большего оно и есть, что от молодой императрицы нужно лишь родить наследника, или двоих, или троих… тут уж как повезет. Древняя кровь, она непростая, да… я в твои годы наивная была, полагала, что раз уж корону на темечко возложили, то и власть вся моя. Но нет, стоило первого понести, как скоренько заперли на женской половине, откуда только и выводили, народу показаться. После дали слегка очунять и вторая беременность… третья… после уж смута началась, да…
Она тяжко вздохнула и потерла виски.
– Голова болит… смута меня, почитай, спасла. Да, нелегко пришлось, но не только мне. А как остались вдвоем с Сашенькой… некому стало меня на женскую половину отправлять. Смута многое перекроила, что в головах людских, что тут… но не настолько, чтоб венец императорский в радость стал.
Кресло было жестким.
Матушка дома предпочитала другой стиль, и кресла заказывала у английского мастера, и были они мягки, легки и невероятно удобны, не то, что нынешнее чудище. Низкое, какое-то растопыренное. И сидеть тяжело, чтобы спину держать, приходится над собой усилие делать.
– И это еще одна причина… ты не Ниночка, ты не позволишь так с собою. И твои не позволят.
– А… как же любовь?
Спросила и поняла, до чего глупым был вопрос. Разве Императрица, прозванная Медведицей, в том числе за безжалостность, лютость даже к врагам своим, – чего стоит Новгородское побоище, когда она просто велела расстрелять бунтовщиков из пушек, – будет мыслить категориями чувственными.
Но Анна Васильевна коснулась кольца и уставилась на огонь.
Сказала:
– Тут уж тебе решать. И только тебе…
– А вы…
– Я посоветую сохранить память о ней. О нынешней, о прошлой, которая всем этим не испоганена. Мне жаль, девочка. Оттого и гнала я тебя, чтобы… уж больно хороша ты. На свою беду хороша…