Глава 29
Глеб шел.
Пальцы вцепились в треклятую пластину. Он знал, что ее следует выбросить. И пытался. Честно. Но пальцы его не слушались.
И тьма шептала, что сейчас самое время.
…раскрыться.
…показать им всем, дерзнувшим…
…нельзя.
Пошевелить мизинцем. Остановиться. Ненадолго. Чтобы сделать вдох. И выдох. И снова вдох, глубокий, а выдох медленный. Где он?
До дома недалеко.
А стало быть, временя почти вышло. Надо… он не позволил себе додумать, но, размахнувшись, ударил сцепленными руками по фонарному столбу. И снова. И боль оглушила, а пальцы разжались. Пластина выпала с обиженным звоном и замерла, переливаясь в свете фонаря всеми оттенками перламутра. В какой-то момент она показалась Глебу невероятно прекрасной.
Удивительной.
Вещью, которую никак невозможно оставлять.
И он закрыл глаза. Прижался лбом к столбу. Заставил себя сосредоточиться на ощущении металла. Холодного. Гладкого. Близкого.
Пальцы ноют.
Перелом?
Потом, позже разберется. Воздействие сходило старой кожей, и тьма успокаивалась, она обняла Глеба, утешая, как когда-то в детстве. А он, оказывается, забыл, какой она может быть.
…давно.
…когда отец… пруд и кусты, какие – Глеб понятия не имел. Тяжелые ветви тянулись к воде и продолжались в ней. Глубина. Темнота на дне. И в ней прячется огромная рыба. Глеб смотрит.
– Не стоит бояться своей силы, – отец сидит на берегу, опустив ноги в ледяную воду. В горсти его – земляника. Он собрал ее для Глеба.
Эту.
А потом они вместе наберут земляники для мамы. И сестер. Но с Наташкой Глеб не поделится, потому что она задавака и вообще.
– Она – часть тебя. А себе противостоять занятие преглупое. Закрой глаза.
И Глеб послушно закрывает.
– Попробуй позвать ее, ощутить. Не бойся, я рядом. Я не позволю тебя обидеть. Никому не позволю вас обидеть.
Этот голос еще звучал в ушах, когда Глеб открыл глаза.
Ночь.
Все еще ночь. И небо стеклянная. Луна на своем месте. Конь… он ушел не так и далеко, с десяток шагов сделал. Хорошо. И времени не должно бы пройти много. Пластина на месте, лежит, поблескивает, дразнит. Но Глеб переступил через нее.
Аккуратно стиснул пальцы.
Прислушался.
Земляной… не отозвался.
А Даниловский? С ним все хорошо? Он сильный мастер, да и защита стоит хорошая. Даже если весь город придет к дому, защита выдержит… пока кто-нибудь не откроет калитку.
Глеб сглотнул слюну, которая показалась соленой от крови.
Кровь – это плохо.
Кровь – это очень плохо. Если кто-то… по следу, по крови… Глеб обернулся и щелкнул пальцами. Тьма послушно вычистила следы. А вот одежду придется сжечь. И с носом что-то сделать. Хорош герой.
Он создал полог тьмы.
Раньше получалось с трудом: слишком плотного контроля он требовал, а теперь стоило захотеть, и тьма легла на плечи пыльным плащом. Краски поблекли, звуки иссякли, и только звон в ушах никуда не делся.
Мастер, чтоб тебя. Руками хватать. Ученики такого не позволяют… пальцы еще ныли, и мизинец на левой слегка распух. Но ничего…
…граница мира задрожала, предупреждая, что вот-вот вывернется наизнанку. И плечи обожгло знакомой болью.
Земляной, мать его за ногу.
Хоть бы предупредил, зараза этакая.
Глеб закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что мир изменился мало. Разве что стал еще более серым. И на этой серости пятнами выделялись искры чужих жизней.
Далекие, что звезды. Целые созвездия, спрятанные в каменных коробках домов. Глеб мог бы дотянуться.
Нет, эти люди ни в чем не виноваты.
А те?
Вот те, что собрались перед оградой его дома? Они спрятались, но здесь, на другой стороне мира, Глеб был сильнее. Он видел и тонкую паутину укрывающего заклятья, и приглушенное сияние артефактов, и черные ленты силы, стянувшие ограду.
Эти явились не просто так.
Они ждали…
И ждали…
И…
Глеб подошел ближе.
Он знал, что тьма его не выдаст, но кто-то, представлявшийся ему самому серым размытым пятном, спросил:
– Долго еще?
– А ты торопишься?
– Так… неспокойно как-то, – человек зябко повел плечами. Он видел мир обыкновенным, но ощущение близости чего-то неправильного заставляло лишь крепче сжимать ствол. – Вдруг да…
– Заняты они все, – этот, второй, был обвешан артефактами, которые тускло светились. И Глеб не удержался. Он дотянулся до самого яркого и выпил его, затем выпил второй и третий.
Задумался над последним.
И забрал его силу тоже.
– А если…
– Тебе заплачено, – человек перехватил ствол винтовки, и Глеб коснулся железа, выпуская тлен. Пройдет несколько мгновений, и металл покроется тонким налетом ржавчины, чтобы спустя час или два вовсе рассыпаться.
– Так-то оно так, да только…
– Жди.
И Глеб согласился. Он теперь видел все куда как яснее…
Заскрипела калитка.
…а ведь он бы и вправду не поверил, если бы кто рассказал.
Кто?
В живых осталась бы лишь она, его маленькая беззащитная сестра, которая придумала бы, почему она вдруг уцелела.
– Спокойно, – Земляной выступил из тьмы. Он был страшен, слепленный из клочьев ее, но как-то наспех, отчего одна рука казалась длиннее другой. Кривые ноги, раздутое тело, которое разорвалось вдруг, превратившись в сплетение щупалец.
Змей?
Змеи упали на землю, чтобы войти в нее.
– Почему? – тихо спросил Глеб, провожая змей взглядом.
– Полагаю, большей частью из-за денег. Но потом спросим. Если, конечно, будет у кого… знаешь, меня всегда удивляла та наивность, с которой люди полагают себя умнее прочих.
– Давид? – тихий оклик заставил людей оживиться. – Давид, ты…
Она сделала шажок, близоруко сощурилась, вглядываясь в ночь, которая для нее была непроглядна. А кто-то из пришлых передернул затвор.
– Стой, – его остановил тот, кого Глеб решил убить. Просто потому, что на жизни этого человека держались остальные, он привел их к дому.
Он убедил, что дело того стоит.
Заплатил.
И держал всех своей уверенностью.
– Не хватало шума…
Он вышел из-под полога, шагнул к женщине, приобнял ее. И упал до того, как успел нанести удар. Из руки выпал нож, и клинок блеснул в полутьме.
А ограда пришла в движение.
Она налилась чернотой, той угольной, непроглядной, которая будит в душах человеческих потаенные страхи и воспоминания о временах, когда во тьме жили чудовища.
Они и сейчас здесь.
Стозевны.
Стоглазы
Когтисты и голодны. Глеб почувствовал, как натянулась ткань мира и, привлеченные пролитой кровью твари, изготовились сделать шаг.
Кто-то охнул.
– По-моему, достаточно, – Земляной отряхнулся, и тьма слетала с него комьями грязи. В следующий миг мир стал прежним, разве что граница все еще ощущалась нестабильной. – И это вас касается…
Он сдернул полог.
Десятка два… немного, но достаточно, чтобы солгать о толпе возмущенных горожан. И толпа будет, заведенная речами, она приближается к дому. Глеб слышит и крики, и пьяные голоса.
Звон разбитого стекла.
– Смерть темным! – этот крик проносится по улицам, и его подхватывают многие голоса.
…кто бы ни задумал спектакль, он постарался.
– Мастера! – взвизгнул кто-то и, верно, со страху, нажал на спусковой крючок. Только ничего не произошло.
Ржавчина доедала металл.
– Смерть… – толпа приближалась с двух сторон. И теперь Глеб отчетливо ощущал ее настроение. Чем-то это походило на слияние.
Исчезли люди разумные в той или иной степени. Боязливые. Или храбрые. Бестолковые. Имеющие собственное мнение. Кому в толпе дело до чьего-то там мнения? Она переварила их всех.
Старых.
Молодых. Здоровых и не слишком. Красивых, уродливых, обыкновенных… тех, кто еще утром раскланивался с соседом, обмениваясь сплетнями…
…дай нож, и он вопьется в горло этому соседу, а толпа лишь взвоет, радуясь пролитой крови. Она, чудовище, сама по себе.
Безумна.
Бездумна.
И голодна. Глеб ощущал этот голод, как и страх, обуявший людей. Что им обещали? Простое дельце? Прийти в дом, дождаться, когда дверь откроют, и вырезать всех, кто в доме найдется. А потом… потом уже толпа.
Огонь.
И как после разобрать, кто прав, кто виноват.
– Знаешь, дорогой мой товарищ, – Земляной вытащил тьму в явь, слепив из нее уродливый шар. – Мне всегда казалось отчасти несправедливым, что в большинстве подобных историй отвечают за содеянное вовсе не те, кто и вправду виноват.
Тьма была податливой, и когда ее набралось достаточно, Алексашка поднес ее к губам и подул. А Глеб добавил силы.
Проклятье развернулось в воздухе, выплеснуло тончайшие нити.
Кто-то закричал.
И заткнулся.
– У вас будет шанс, – сказал Алексашка, глядя на людей с той улыбкой, с которой порою малюют святых. – Два дня, чтобы явиться в управу и написать чистосердечное признание.
– Глеб! – опомнившись, Елена кинулась к нему, вцепилась, прижалась и зашептала: – Глеб, как хорошо, что ты пришел… я…
– Пыталась меня отравить, – это произнес Даниловский и, кивнув, отметил. – Я должен отметить, что, несмотря на ваше нежелание касаться данной сферы, проклятья у вас получаются на удивление интересными. Я бы не отказался от схемы, если позволите…
– Он меня… он меня… – Елена заламывала руки, оглядываясь то на Даниловского, который выглядел по обыкновению спокойным, даже несколько отстраненным, то на Земляного, то на тело, вытянувшееся у калитки. – Он меня домогался!
– Боюсь, вы не представляете для меня интереса как сексуальный объект.
Легкий наклон головы. И в этом видится насмешка.
– Он… он… требовал, чтобы я… чтобы… я хотела…
Глеб прижал палец к губам.
Позже.
– Вон пошли, – велел Земляной, и люди отступили. А вот крики стали ближе… и кажется, добавился к ним протяжный собачий вой. Хлопнул выстрел.
Вновь зазвенело стекло.
– Смерть…
– Думаю, – говорить было сложно, – нам стоит уйти… отсюда.
Глеб коснулся шеи сестры.
И та обмякла.
Он успел подхватить тело, оказавшееся неожиданно тяжелым. Посторонился Даниловский, пропуская. А ниже по улице громыхнул взрыв…
…мужчина был…
Анна хотела его рассмотреть. Более того, она изо всех сил старалась его рассмотреть, но почему-то, стоило отвести глаза, и она забывала.
Какое лицо?
Узкое?
Широкое? А глаза? Не синие, не зеленые, болотные какие-то. Или карие? И сам гость незваный… коренаст? Или напротив, высок и худощав? Почему не получается?
– Надо же, – а вот княгиня его узнала.
И не удивилась.
Огорчилась слегка, но это было странное огорчение с привкусом горечи.
– Неужели ты все-таки явился сам? Столько лет… столько писем, столько мольб, к которым ты оставался глух. А вот теперь ты взял и явился. Сам. Всего-то и нужно было… немного подождать, как ты и обещал, правда?
В голосе ее скользнуло что-то такое, заставившее Анну поежится.
– Мне жаль, что так получилось.
– Не получилось, – ответила княгиня. – Не получилось. И тебе не жаль.
Легкий наклон головы.
И тьма, которая покачнулась, готовая навалиться, не на Анну, нет, на этого мужчину. А главное, камешек стеклянный нагрелся так, что еще немного и Анна не выдержит.
Ожог останется.
Определенно.
У нее кожа такая, чувствительная.
Мужчина обходил княгиню, а та следила за ним, чуть наклонив голову, улыбаясь мечтательно, будто бы и не видела необычного в этой встрече.
Оскалился было Аргус.
И Анна сказала:
– Сидеть.
– Умная у нас девочка получилась… не того ребенка я оставила, – княгиня присела на край стула и предложила. – Поговорим? Или ты снова занят? Дети… познакомьтесь, это ваш отец… Его императорское Величество, Александр Николаевич… не знаю, дозволено ли вам будет обращаться по имени, мне когда-то высочайше разрешили… скажи, тогда ты меня любил? Хотя бы самую малость?
– Любил.
Он остановился у стеллажа, тронул крохотные кашпо с хавротиями и покачал головой, будто бы удивляясь и этому дому, и цветам.
Главное, чтобы не повредил. У «Голубого зеркала» как раз детки наклюнулись, Анна обещала поделиться, «Темное пламя» только-только укоренилось, а вот крошка «Снежинка» усыпанная белыми иглами, точно и вправду снегом припорошенная, просто стояла, привыкая к новому для себя месту.
– Тогда… почему?
В этот вопрос она вложила все свое удивление.
И обиду, столь давнюю, древнюю даже, что она закостенела, охватила душу соляным панцирем невыплаканных слез.
– Так сложились обстоятельства.
Его императорское Величество сняли все же маску, пристроив ее на кофейном столике, и теперь Анна вполне себе убедилась, что Александр Николаевич весьма похож на сына.
Вернее, сын на отца.
Те же обыкновенные черты лица, несколько крупноватые, напрочь лишенные всякого изящества. Та же сутуловатость, и манера разглядывать собеседника, будто бы решая, годный он человек или же не стоит внимания.
Баки с сединою.
И седые волосы, собранные в короткий хвост. Черная лента на нем, словно знак траура. Какого? По ком? Не по Анне ли?
– И все? – княгиня стиснула кулачки. – И… все? Обстоятельства?
– А что ты хочешь услышать?
– Правду! Я хочу услышать правду, а не эти… бестолковые отговорки. Ее ведь уже нет! Давно нет, а ты все еще боишься?
– Я никогда ее не боялся.
– Тогда…
– Уважал. Прислушивался. Верил, что матушка не желает мне зла, – Его императорское Величество поставили на ладонь горшок с полосатой хавротией. Что за сорт? И почему название его вдруг вылетело у Анны из головы? У нее ведь не так много вариегатных суккулентов, чтобы забыть. И сорт этот она помнила, как искала, списывалась…
…отдала взамен пару черенков барбариса с огненно-красною листвой.
Как ждала.
И волновалась, что почта, обычно не подводившая, вдруг сделалась медлительна.
Теперь же получается, что название… Анна подняла руку, коснувшись виска, наморщилась, пытаясь вспомнить изо всех сил, но не выходило. И главное, она прекрасно отдавала себе отчет в неуместности этих попыток, а бросить не могла.
– Уважал, стало быть… и уважение к ней значило для тебя больше, чем моя любовь? – темные ресницы опустились, скрывая тьму в глазах. – Ты ведь… ты не просто бросил меня. Ты позволил ей меня проклясть, а потом… потом отвернулся, будто бы ничего не произошло.
Олег присел рядом с Анной и, протянув флягу, шепотом поинтересовался:
– Будешь?
– Воздержусь.
– Зря… это надолго… сейчас будут выяснять, кто виноват и все такое… – он приложился к горлышку, и это не осталось незамеченным.
– Наш сын… болен. И дочь больна. И это потому, что я тебе поверила, но оказалось, что любви твоей недостаточно, чтобы спасти всех нас.
Его императорское Величество вернули хавротию на место.
«Малахит».
Точно. Сорт «Малахит». И получила она его от коллекционера, живущего в Тобольске. Он еще сетовал, что растет медленно и вовсе капризен. Надо будет отписать, если, конечно, Анна уцелеет.
– Что произошло? – тихо спросила она и не отвернулась, когда Его императорское Величество посмотрели. У него были светлые глаза, серые, полупрозрачные, будто из стекла дутые. И в этом стекле отражался удивительный мир, искаженный, почти лишенный красок, но по-своему чудесный.
В нем Анна видела дом.
И море.
И себя.
И еще небо с облаками. Девушку в длинном легком платье. Соломенная шляпка, ветер… случаются несчастья и шляпки улетают.
– Кажется, вы потеряли… – ему удалось поймать эту шляпку, не позволив ей коснуться воды. От шляпки пахло летом и соломкой, и еще цветами.
А девушка смутилась.
Она не знала, кого видит, потому что с маской всегда проще.
С маской он никому не интересен.
Кроме, пожалуй, нее.
– Спасибо.
Робкая улыбка. И свет в глазах, которые вдруг показались ему ярче моря и неба вместе взятых.
– Вы позволите…
Анна моргнула, и видение пропало, а Его императорское Величество отвернулись и ответили:
– Случилось… юношеская любовь и детская глупость, которые имели весьма неприятные последствия.
– Случилось, – согласилась княгиня. – И вправду, любовь. Юношеская любовь против взрослой расчетливости… что ж… время у нас еще есть.
Она подняла голову, разглядывая потолок, который был бел и ровен, лишен, что росписи, что даже простых виньеток. Разве что лианы древовидные зацепились за дальний угол.