Глава 28

…огоньки в шелковых фонарях дрожали, и отблески света скользили по комнате, окрашивая ее то в розовый, то в золотой, что, впрочем, казалось издевкой.

Тело никуда не исчезло.

И люди, что держались за дверью, и Таржицкий, явно растерянный, не знающий, как надлежит поступить.

– Вы… – громовой его голос разнесся по коридору. – Вы убили ее!

– Нет, – Земляной ощупывал затылок жертвы. Не постеснялся и волосы приподнять, хмыкнул, увидев под ними выжженную печать.

Знакомую печать.

– Он убил эту несчастную… – палец Таржицкого ткнул в Глеба.

– Тоже нет…

– Вы врете!

– И опять нет, – Земляной вытер руки о сукно стола. – Позовите кого-нибудь прикрыть ее, а лучше унести. Поднять все равно не получится…

– Вы прикрываете друг друга! – Михайло Евстратьевич постепенно наливался краснотой. Сперва побагровели уши, затем глаза, налился тяжелым багровым цветом нос, а по щекам поползли пятна. – В моем городе… в моем доме…

– Давно уже неспокойно, – Его императорское Высочество умели быть незаметными. – Вы, безусловно, человек многих достоинств…

Таржицкий дернул тугой узел галстука.

– Воздуха…

– И за здоровьем следить стоит, – это Его императорское Высочество произнесли с некоторой укоризной. – Помнится, в прежние времена вы куда больше внимания уделяли вопросу здоровья и общего благополучия. Но и вправду, откройте окно, что ли?

Воздух был влажным.

И принес запах лилий.

Таржицкий прислонился к стене, так и прижимая руку к горлу, его рот открывался и закрывался.

– Пусть найдут целителя. И госпожу Таржицкую. Не стоит ей бросать супруга в столь непростые для него времена…

…целителя нашли быстро.

А тело на столе прикрыли шторой, сдернувши ее с ближайшего окна. Штора оказалась несколько пыльноватой, но укрыла и несчастную, и стол.

…за что ее?

…только ли дело в желании подразнить Глеба?

…или в надежде, что он, увидавши кого-то, похожего на Анну, не поймет, в чем дело? Сорвется? Тьма ворочалась, тьма ворчала, что не стоит терять время в этой комнате.

Здесь вон и Его Высочество.

И Дед у дверей замер, нюхает воздух и бормочет под нос что-то пренедовольное. А тьма поторапливает.

– Настеньку… не надо, чтобы она видела… – голос Таржицкого слаб, и в нем слышится мольба. – Не надо…

– Как раз-таки и надо, – Его императорское Величество умели быть жестокими. – В противном случае она и дальше будет пребывать в заблуждении о своей непричастности… госпожа Таржицкая?

Она выглядела растерянной.

И смущенной.

И испуганной, хотя отчаянно пыталась совладать со своим страхом.

– Что… простите, что здесь происходит?

– Вот и нам, не поверите, весьма и весьма любопытно, что же здесь происходит? Отчего вы, госпожа Таржицкая, позволили подобному произойти в вашем доме? Подойдите.

Сейчас этому голосу нельзя было противиться.

И взгляд Таржицкой остекленел.

Она сделала шаг.

И еще один.

Пальцы ее дрожали, а левый глаз подергивался, губы же изогнулись в какой-то совсем уж безумной улыбке.

– Взгляните на эту женщину. Она вам знакома?

– Н –нет…

– Нехорошо лгать, – Его императорское Высочество покачали головой. – А ты, Глебушка, иди… мы же побеседуем о том, что женщины в некотором роде куда изворотливей и умнее мужчин. Вот тебе, скажи, пришла бы в голову мысль воспользоваться нынешней ситуацией, чтобы избавить супруга от любовницы?

– Значит… все-таки… она? Машенька… – охнул Таржицкий. – Машеньку за что…

– За то, что ты… ты позабыл обо всем… обо всех, кроме Машеньки… Господи, да за что мне это? Он… все прожекты и прожекты… свое состояние истратил, мое приданое… я умоляла его не увлекаться, так нет же… позанимал.

Дверь не стала препятствием для этого высокого голоса, в котором звенели истеричные ноты.

– Я ему дочь родила, а он… драгоценности продал! Мои продал, а Машеньке жемчуга поднес! Думал, я не узнаю?! Да мне в тот же день!

– Простите, – Светлана Таржицкая вцепилась в рукав Глеба. – Что там… что происходит?

А он лишь плечами пожал, не зная, как сказать.

Что происходит?

У Таржицкого вот-вот сердце откажет, хотя он, если разобраться, виновен лишь в излишней самоуверенности. Частый, как выяснилось, грех среди мужчин. И не Глебу за него судить.

– Матушка, да? – Таржицкая руку отпустила. Выглядела она бледной, несколько растерянной. – Мне… мне нужно там быть?

– Вы целитель? Или ваша подруга? Если так, то стоит, но… может быть неприятно.

Судорожный вздох.

И онемевшие пальцы, которая Таржицкая подносит к губам.

– Ты никогда меня не любил… а эта… эта потаскуха… сына родила! Он его признать собирался! Признать! Чтобы все… о ней… обо мне…

– Я… пожалуй, пойду? – Светлана поднялась на ступеньку и тихо добавила. – Извините… она, наверное, не в себе. А вам… стоит поспешить. Я… не уверена, но отец… он сказал, что сегодня проблема решится. Правда, боюсь, он не думал, что так… и я не знаю, что должно произойти. Только не здесь…

…спешить.

Глеб знал, что не успеет.

И не удивился, увидев Земляного с парой коней.

– Я подумал, что так оно будет быстрее. Дед говорит, что в полночь к нам заглянут. И что… возможно, кто-то снимет защиту.

Он отвел взгляд.

Снять защиту невозможно, а вот открыть калитку, маленькую такую калитку, которая надежно упрятана под косами плюща, легко.

Только не у каждого получится.

Больно? Немного. И хотелось заорать, послать их всех, но вместо этого Глеб подобрал поводья, провел ладонью по морде чужого жеребца и спросил:

– Анна?

– За ней присмотрят. Дед… сказал, что это теперь не наши игры, но если ты будешь упорствовать, то хрен с тобой. А ты будешь упорствовать?

– Буду.

Тьма была спокойна. Она теперь чувствовала Анну, ее близость и ее состояние, отчего-то на редкость умиротворенное. И это умиротворение заставляло Глеба нервничать куда сильнее, нежели недавняя пустота.

Почему она не беспокоится?

Так ли верит в скорое спасение?

Он взлетел в седло, и жеребец присел, готовый подняться в свечку. Он затряс головой, запрял ушами и принял в галоп, с места, будто чувствуя настроение всадника.

– Ты шею-то не сверни! – донеслось в спину.

Не свернет.

Как-нибудь… не свернет.

Грохотали подковы, высекали искры из камня, еще немного и сама дорога вспыхнет.

…дома.

Улицы.

Люди.

Небо из хрусталя и луна на витрине. Собственная тьма, которая обволакивает коня, входит в тело его, меняя. Так быстрее.

Так надежней.

Где-то сбоку рявкнул выстрел, но тьма поглотила пулю и ответила. Тонкой нитью скользнула она в разодранный воздух, чтобы нырнуть в черную утробу дула, чтобы развернуться там, оплести металл, сжирая его. Далекий крик заставил Глеба обернуться.

Ничего.

Ночь темна. А покойники… покойники случаются. Не следует злить некроманта. Он услышал эхо этой смерти и привычно вобрал в себя силу. Кольнуло сожаление: убивать было не обязательно. Но… он устал притворяться терпеливым.

Понимающим.

И просто устал.

Еще улица.

И конь спотыкается, хрипит, падая на мостовую, он перекатывается, норовя подмять под себя всадника, но Глебу удается спрыгнуть раньше, чем истрепанные тьмой лошадиные бока касаются камня. Он уходит от вспышки пламени, а у жеребца не получается.

Конь визжит.

Тонкий детский голос. И до Глеба долетает эхо боли и обиды. Лошади не виноваты, что люди воюют. Он обрывает нить этой жизни.

Во имя милосердия.

Поднимается.

Почему-то болит голова. Очень нехорошо болит, виски сжимает с двух сторон, и кажется, что от давления этого череп вот-вот треснет.

Височные кости вообще хрупки.

Глеб подносит руки к носу. Кровь льется свободно, марая и без того не особо чистый костюм. Он закрывает глаза, трясет головой… чем его задело? До дома недалеко, а где-то сзади грохочут выстрелы, часто, дробно… пулемет?

Ради них в город пулемет протащили?

Удивление сменяется страхом.

Алексашка!

Он ведь…

…эхо чужих смертей успокаивает. Живой, паразит… но пулемет ставить… кто-то приготовился… к дому ведет одна прямая дорога… и кто-то…

…притащил пулемет.

Глеб шмыгнул носом.

Кровь стоило бы остановить, но для начала… пока не появился хоть кто-то… или… еще один артефакт. Конечно, в этом дело. Его активировали и бросили под ноги коню. Жеребец лежал, вытянув ноги. Красивый был.

Молодой.

Жаль.

А вот и пластина… так и есть, «Истинный свет». Дорогая штука. Действенная… только не понятно, почему не спешат добить.

Сейчас Глеб не то, чтобы беззащитен…

Тьма окутывала тело.

Идти.

Надо идти. Слабость наплывала волнами. Нельзя брать чужие артефакты… дрянной мальчишка, сколько раз тебе повторять, что нельзя…

…второй слой.

Попался, как дурак.

Идти.

Куда?

Прямо. До дома всего ничего…

Анна увидела огни у ограды.

Много огней.

Будто праздник какой-то… или нет? Люди держатся в стороне, их не так и много, но отчего-то Анне неспокойно. Не оттого ли, что в руках этих людей ружья и пламя, которое отливает чернотой. Огонь пляшет на обмотанных тряпьем палках. Тряпье пропитано чем-то едким, и самодельные факелы чадят.

– Красиво даже, – с некоторым сожалением произносит та, которая когда-то родила Анну. Но назвать ее матерью не получается при всем желании.

Люди стоят.

Молча.

Ждут? Чего? Кого? И почему вокруг них воздух кажется зыбким? Или… конечно, они укрыты под пологом, и стало быть в соседних домах никто не встревожится.

А если и встревожится, то вряд ли найдутся желающие прийти на помощь. И у Анны появляется желание закричать: там ведь, за оградой, дети, пусть темные и злые, но все равно дети. Она с трудом справляется с собой.

И шепчет тьме, чтобы та была осторожна.

Тьма соглашается.

Она тоже видит недобрых людей, и предупредила о них. Анне не стоит волноваться.

Не об этом.

– Идем, – Анну толкают в спину. – Олег, возьми ее под руку. И постарайся не упасть. Господи, что с тобой творится?

– А с тобой, матушка? – тихий вопрос остается без ответа.

Его прикосновение осторожно, бережно даже. Ведут. Мимо толпы… и все эти люди не обращают на Анну внимания.

Не только на нее.

Они будто не видят… или и вправду не видят?

Дом.

Ограда.

– Открой, – очередной приказ. И Анна подчиняется. – Убери зверя.

– Аргус, место.

Холодный нос тычется в руку, а губа приподнимается. Зверь знает, что гостья небезопасна. Но и прямой угрозы не видит. Анну не пытаются убить, и значит, ему следует подчиниться.

Он отступает.

Правда, недалеко.

– Земляные всегда были неплохими мастерами. Я знала старшего, обоих старших, – матушка снимает перчатки и велит: – Присаживайся. И ты, Олег… хочешь что-то спросить? Спрашивай.

– Почему вы меня просто не убьете?

Анна касается чужого платья.

И маски.

– Потому что не хочу получить проклятье. Пусть тебя и не признали, как не признали Олега, но кровь – это кровь, – княгиня Холмогорова-Ильичевская пожала плечами. – Что несколько осложняет дело, но… в любом случае, скоро все закончится.

– Как?

– Мы уйдем. А ты погибнешь. Тебя разорвет разъяренная толпа, а твой супруг, почувствовав твою смерть, не справится с собственной тьмой, что раз и навсегда докажет, насколько опасно выходить замуж за мастера Смерти. Насколько вообще опасно жить рядом с темными.

…школу закроют.

Дар у мальчишек заблокируют. Разве что Калевой позаботится о сыне, но остальные… остальные сами по себе. И что с ними станет?

Приют?

Приемная семья? Хотя… кто рискнет взять в семью темного с заблокированным даром? Тогда уж лечебница, безумие и ранняя смерть? Если, конечно, они переживут погром.

– Таржицкий вынужден будет свернуть проект. Он слишком много занял, чтобы позволить это, стало быть, банкротство…

– И вы…

– Воспользуюсь случаем.

– Мама…

– Почему бы и нет? Пара лет и история забудется, особенно, если старые дома снесут, выстроив новые. Далеко не все люди столь суеверны, чтобы отказаться от хорошей сделки. Мы поправим свои дела даже с учетом того, что гадкая эта девчонка исчезла.

Она могла позволить себе быть откровенной.

Княгиня прошлась по комнате и сбросила горшок на пол.

– Впрочем… до рассвета далеко. Кто знает, что еще случится…

– Ты права, дорогая, – этот голос заставил Анну вздрогнуть, а княгиню ощутимо побелеть. – Никто не знает… и никто не знал.