Глава 27

Олег точно знал, что он не соответствует ожиданиям матушки, хотя и старался. Учителя его хвалили, правда, не столько за успехи, сколько вот за это самое старание.

У него не было способностей к математике.

И с языком имелись трудности, даже с родным, что уж говорить об иностранных или, хуже того, мертвых? Правила путались, слова мешались, произношение…

– Не переживай, барин, – приставленный еще в младенческие годы воспитатель утешал Олега по-своему, – чай, не бедный, наймете толмача, коль нужда выпадет.

И Олег вздыхал с облегчением.

Вот только на матушку его аргументы не действовали.

– Невозможно, – говорила она, разглядывая табель с отметками. – Невозможно, чтобы это был мой сын… хоть что-то у него получается?

Музыка.

Музыку Олег любил самозабвенно, особенно арфу, обнаруженную им на чердаке старого дома. Он сам выучился играть, и как после сказал наставник, нанятый дедом, весьма прилично, но…

– Музыка – женское занятие, – жестко заметила матушка после концерта. – И для вас, мой дорогой, оно не годится. Потрудитесь приложить больше усилий к иным областям.

Арфу попытались отнять, но Олег не дал.

Тогда-то, от страха, что он лишится единственного своего друга, – а он вполне себе по малости лет полагал инструмент живым, – с ним и случился первый приступ.

Он помнил, как кричал, как цеплялся за тяжелую раму, как…

А после пришла боль. И длилась, длилась…

Очнулся Олег уже в постели.

– Ты обещал, что его не затронет! – матушка сердилась, а потому голос ее был холодней обычного.

– Я обещал, что, возможно, мне удастся спасти одного ребенка.

– Почему оно до сих пор с ним?! Оно ведь должно было исчезнуть, рассыпаться вместе…

– Тише.

– Но оно живо!

– Она жива.

– Как такое возможно?

На лоб легла тяжелая дедова ладонь. А Олег испугался, что, пока он лежал без чувств, арфу все же выкинули.

– Всякое возможно милостью Божьей. А тебе, дорогая, стоит быть мягче. Ты слишком давишь на ребенка.

Молчание.

Оно все тянулось, и с каждой минутой росло желание Олега спрятаться. От матушки. Накрыться с головой одеялом и не дышать.

– Ты тоже так полагаешь? – от ее голоса воздух замерз. Вот как у нее выходит говорить тихо, а воздух замерзает. Лучше бы кричала. Вот на Павку, который кухаркин сын, мамка его орет и порой такими словами, которые никак нельзя повторять. А еще колотит и за уши таскает, одного раза, как Павка хвастался, пока его не отослали из поместья, чтоб Олега своим присутствием не портил, мамка его на горох поставила. И синяки показывал.

Тогда Олег ему позавидовал от всей души.

Он бы предпочел горох.

– Он не только мой сын. Ты же знаешь. Он… старший в роду. Он наследник, а не…

– Замолчи, – заскрипел стул, и дед поднялся. – И забудь. Я думал, что вылечил тебя от твоих фантазий… и роди уже мужу ребенка.

– Этому…

– Человеку, который настолько любил тебя, что принял и проклятой, и беременной. И ни в чем, никогда не позволял себе упрекнуть.

От маминой злости пальцы на ногах заледенели. Такое с Олегом и прежде случалось. Порой он и сам цепенел под холодным ее взглядом, и тогда даже выученный наизусть урок, дважды проверенный наставником, вылетал из головы.

И вообще в голове этой ничего не оставалось.

Кроме музыки.

Играть он смог бы даже тогда, когда мама смотрит, а вот латынь… латынь не давалась.

– Не хватало, чтобы это ничтожество меня упрекало в чем-то. И вообще, ты знаешь, что он завел потаскушку?

– Знаю.

– И куда только любовь подевалась…

– А что ему делать, если ты играешь в жену только на людях? Он тоже живой человек. Что до любви, то ты сама ее убила. А сейчас убиваешь и семью. Подумай об этом.

Арфу оставили.

А еще дед подарил скрипку. В доме же появилась пара новых наставников, недолюбливавших друг друга с той страстью, что свойственна людям творческим и одаренным, способным оценить чужой талант.

Жизнь стала легче.

Правда, матушка вовсе будто бы позабыла про Олега, а потом в доме появилась Ольга…

– Ее отец принес. То есть, я долго думал, что мама ее родила, но потом выяснилось, что и это вранье… все вранье… знаешь, каково это, всю жизнь жить, а потом обнаружить, что все вокруг – вранье?

– Знаю, – тихо ответила Анна и, дотянувшись, коснулась влажной ладони…

Брата?

Странно, что у нее есть брат.

– Ольгу родила папина любовница. Он хотел развестись с матушкой, но та не позволила. Не потому, что любила, нет. Она вообще любить не способна, но развод – это скандал. Слухи. Насмешки. И они договорились. Матушка принимает Ольгу, выдает ее за свою дочь, а отец не настаивает на разводе.

– А…

– Она умерла. Не в родах, но… несчастный случай, кажется. Хотя теперь я не уверен. Матушка… весьма самолюбива. Она согласна была бы делать вид, что знать не знает о любовнице, но терпеть эту самую любовницу в доме… отец выдал ее за дальнюю родственницу, хотя все знали, что это за женщина. Она была доброй.

Его лицо исказилось, словно Олег испытывал мучительную боль.

– Доброй… никто никогда раньше… со мной… не разговаривал… она спрашивала, как дела… и слушала мою игру. Мама – нет. Она разрешила учиться, но… недостойно… наследник древнего рода не может быть музыкантом.

…Дарьи не стало.

Ольге было меньше года и, по правде говоря, появление сестры не слишком изменило жизнь Олега. Ему показали краснолицего уродливого младенчика, а после унесли его на детскую половину. Оно и к лучшему. Нет, иногда Олег заглядывал в другую комнату, розовенькую и такую уютную, что в ней хотелось поселиться. Он садился в углу и наблюдал за суетой нянек.

Пару раз приносил скрипку.

Его слушали.

Может, конечно, просто боялись прогнать? Он был уже взрослым. В достаточной мере взрослым, чтобы понимать, откуда берутся дети. И пожалуй, немногим моложе Дарьи. Возможно, останься она жива, пошли бы слухи, хотя как женщина Дарья Олега не интересовала совершенно. Ему просто нравилось, что она была. Она, казалось, вовсе жила в этих розовых комнатах. Она брала малышку. Сажала на колени. Что-то напевала, что-то рассказывала. И угощала Олега сушеными яблоками. Как маленького. И он брал. И ему становилось спокойно, как никогда прежде.

А потом ее не стало.

Сердце.

Так объявил целитель отцу, который разом будто постарел, посмурнел. И притихшие няньки шептались, что молоденькой госпожи жаль, что не сложилось у нее. Одна, правда, говорила, что оттого не сложилось, что она на чужом счастье строить свое пыталось, но на нее зашипели.

…вечером отец ссорился с матерью.

Он кричал, так кричал, что слышали их все.

– Успокойся, – а вот матушка осталась холодна. – Твои фантазии нелепы. Как я ее убила?

– Понятия не имею. Если бы я мог доказать…

– Но ты не можешь. И ведешь себя… как холоп. Простолюдину позволено выплескивать эмоции, не заботясь о том, как он выглядит в глазах окружающих. Но чтобы граф настолько забылся. Впрочем, если вспомнить, что ваш род еще довольно молод, то некоторая истеричность вполне простительна.

– Ненавижу тебя.

– А говорил, что любишь.

– Это было давно, когда я думал, что моей любви хватит на двоих.

– Не хватило, – это было произнесено спокойно.

– Не хватило… – отозвался отец. – Иногда я думаю, человек ли ты вовсе.

– Человек.

Матушка присела на край кресла. Олег видел прямую ее спину. И тонкую шею, которую обвивала жемчужная нить. Дома матушка предпочитала украшения простые.

– Тогда почему ты такая…

– Какая?

– Холодная.

– Замерзла, – она коснулась сердца. – Наверное, я бы хотела чувствовать… снова чувствовать, но это не зависит от меня.

Отца Олег не видел.

Он прижался к стене, понимая, что, если его обнаружат, то вряд ли похвалят. Странно, но ему все еще важна была их похвала.

– Что до твоей… пассии, то ее присутствие никоим образом не мешало мне. Напротив, – матушка поднялась, и шелка длинной ее юбки коснулись ковра. – Мне было выгодно ее присутствие. Ты больше не требовал от меня близости и исполнения долга, который называют супружеским. У тебя появилась женщина, готовая взять эту неприятную сторону жизни, на себя. Эта женщина знала свое место и не претендовала на большее. Она занялась домом. Своим выродком. Так отчего бы мне желать ей смерти?

– Слухи…

– Ходят уже давно, – отмахнулась матушка. – И не скажу, что столь уж они интересны. Многие мужчины обзаводятся любовницами. В будущем, конечно, могли бы появиться вопросы о дочери, если бы проявилось ее сходство с той женщиной, но… возможно, к этому времени ты бы сменил предпочтения. В любом случае, ее смерть – куда более неприятный для моей репутации инцидент. Многие подумают так, как ты. А быть обиженной женой и быть убийцей – это совсем разные вещи.

– Она лгала, – Олег облизал губы. – Я знаю, что она лгала… она всем лжет, что не способна испытывать эмоций. Способна. Еще как. И она завидовала Дарье. Дарью любили. Все. Сперва прислуга к ней не слишком была расположена, но… матушку боялись, а Дарью любили, понимаешь? Любовь нельзя купить. Любовь… она ведь тоже власть. А властью матушка не стала бы делиться.

И Анна поверила.

Не стала бы. Ни властью, ни людьми, которых полагала своими. И еще подумало, что ей, пожалуй, несказанно повезло, когда ее решили выкинуть. Что стало бы с Анной, если бы ее оставили?

Позволили бы ей жить?

Или тоже сочли бы недостаточно талантливой? Несоответствующей положению.

Экипаж двигался, но как-то слишком уж медленно. В обход? Но отчего?

– Потом мы просто жили. Отец все время работал. Мне кажется, так он пытался меньше времени проводить дома… нет, наш дом был идеален. У матушки отличный вкус. И все соседи восхищались, что домом, что ее вечерами…

Олег икнул и прикрыл рот ладонью.

– Извини… я плохо переношу алкоголь.

– Зачем тогда пьешь?

– Пьяному легче… противостоять. Да и… я слабый. Я должен был ее остановить еще тогда… а не смог. Сначала и вправду не понимал, что она делает и зачем. Потом… мне было хорошо за двадцать, когда случился очередной приступ.

…как маг Олег оказался совершенно бездарен. Сила в нем имелась, но такие крохи, что наставник лишь разводил руками.

Медитации не помогут.

И травы.

И ничего не поможет, включая сырые артишоки и салат из мидий. Следует признать очевидное и оставить мальчика в покое. Со скрипкой у него получается куда как лучше, чем с магией.

Скрипка в его руках творит воистину волшебство.

…матушка прогнала наставника и стала заниматься сама. До изнеможения, до головных болей, которые сперва появлялись время от времени, а после и вовсе не прекращались.

Горькие отвары.

Упражнения.

И вновь отвары.

Сырая печень, от которой Олега выворачивало, но матушка лично следила, чтобы он ел. После печень стали приправлять сырым же яйцом и рубленной зеленью.

Отец…

Не вмешивался.

– Твоя слабость происходит единственно от твоей лени, – матушка, если и заговаривала, то лишь затем, чтобы объяснить Олегу, насколько он ее разочаровывает. Вновь разочаровывает. – Дыши ровнее. Спину держи. Не забывай о концентрации… любой дар можно поднять. Если постараться. Ты не стараешься.

Неправда. Он старался.

Держал.

Дышал.

И потерялся. В какой-то момент Олег вдруг перестал ощущать собственное тело. Он словно ухнул в уютную тьму, в которой так легко потеряться. И Олег с радостью потерялся, потому что именно там не ощущал ни боли, ни страха, ни раскаяния.

Тьме было все равно, получается у него или нет.

Станет он магом или нет…

…а еще она позволила себе играть. Олег создал скрипку и мелодию, колыбельную для тьмы…

– Ты понимаешь, что еще немного, и мальчишка ушел бы? Просто ушел бы? Ты довела его до грани своими непомерными требованиями!

Дед заставил тьму отступить.

Матушку тоже. Хотя тьмы было жаль. Она умела слушать куда лучше людей. Олег даже вздохнул.

– Непомерными? Да он…

– Он просто не может сделать того, что ты хочешь. Ему уже двадцать семь. Все сроки прошли даже с учетом… обстоятельств. Дар раскрылся настолько, насколько это вообще возможно. Признай, наконец, что магия – это не его. И оставь мальчишку в покое. И девчонку тоже. Я вижу, как ты на нее смотришь.

– Папа!

– Однажды я сделал ошибку, но повторять ее не стану. Тронешь ее, получишь проклятье. И на этот раз избавить тебя от него будет некому.

Олег притворился, что он еще во тьме.

– Она меня раздражает.

– Отошли. Найди пансионат поприличней. И отошли. Так будет лучше для всех.

– Просто отослать…

– Просто отослать, – дед держал Олега за руки, и откуда-то Олег знал, что именно эти руки, теплые, горячие даже, и не позволяют ему вернуться.

– Он оставит все ей…

– А что ты хотела? Родная кровь все-таки.

– А Олег? Что будет с ним?

– Это зависит от тебя. Оставь его в покое. Дай повзрослеть. Понять, что ему самому нужно.

– Музыка.

– Пусть будет музыка. Это его выбор, тем более он и вправду талантливый музыкант.

– Музыкант?! Ты сам себя слышишь? Князь… и музыкант.

– Почему бы и нет? Действительно талантливых музыкантов в империи куда меньше, нежели князей.

Похвала была приятна.

Правда, дед и раньше хвалил Олега, особенно за ту музыку, которую он сочинял… правда, еще и ругал, что Олег не записывает, будто не понимая, что записывать скучно, да и как, когда в душе звучит новая мелодия, требуя немедля выпустить ее в мир.

– Ты же знаешь… он не просто князь, – та нежность, которая прозвучала в голосе матери, заставила Олега замереть и насторожиться. – Он истинный наследник престола…

…мотор еще больше замедлил ход. И повернул влево. А после направо. Олега мотало, и он зажал рот руками.

– Извините, – выдавил он, пытаясь справиться с общей дурнотой. – Я… какой из меня… мне она рассказала уже потом, когда деда не стало. Сперва ушел отец.

Анна слушала.

А еще думала, что княгиня кружит по городу, неужто опасается, что за нею следят? То есть, Анна весьма надеялась, что не зря поверила, что и вправду следят, но…

– Он умер тихо. В последние годы мы стали близки… то есть, он никогда не давал мне понять, что я ему чужой. Напротив. Он от меня ничего не требовал. И даже как-то сказал, что у матушки есть желания, но жизнь моя, и мне стоит думать о том, чего же я хочу…

– А чего ты хочешь?

– Покоя, – ответил Олег, отвернувшись к мутному стеклу, за которым проплывал город. Погруженный во тьму, он казался невероятно далеким.

Полуразмытые тени домов, меж которых заблудился ветер.

Он тоже искал Анну.

Искал и не мог найти.

– Я просто хочу покоя. У нас есть поместье, там тихо. И соловьи. Ты когда-нибудь слышала, как поют соловьи? Я вот сбегал послушать. И еще луна низкая бывает, тогда кажется, будто она вот-вот утонет в старом пруду. Вокруг пруда ивы. Хорошее место.

– Почему ты туда не отправишься?

– Матушка… – он поморщился и продолжил. – Потом умер дед. Почти сразу, как отца не стало. То есть он нам не то, чтобы отец, но я другого не желал бы.

Анна кивнула, показывая, что понимает.

А она… она желала бы? Не Платона Архиповича с его колючими усами и карамельками, которые он прятал под подушку, когда думал, что Анна спит.

С занятостью вечной.

С неумением принять матушку и ее веру. С криками и ссорами. С ботинками, которыми он имел обыкновение швыряться… с тоскою. Только теперь Анна смогла бы понять ее.

Пожалуй, что смогла бы.

И нет, она не желала другого. И ей бы наведаться на могилу, за которой приглядывают, но чужие люди – это совсем не то, что надобно. Анна просто скажет, что… что-нибудь скажет.

Если останется жива.

– Ольга приехала… матушка ей не была рада. И я знал, почему… она мне рассказала. Когда… когда заставила выпить кровь. Знаешь, она вовсе не противная… дед заставил ее принести клятву, что Ольгу она не тронет. Или не клятву? Она ее не любит, а я подумал, что если Ольга выйдет замуж, у нее появится кто-то, кто защитит… но она такая упрямая!

А мотор остановился.

И Олег вздохнул, съежился вдруг и тихо –тихо спросил:

– Ее ведь остановят?