Глава 33

Мир вокруг продолжал меняться, и Анна не была уверена, по вкусу ли ей перемены. А главное, она не могла понять, в чем суть их.

Воздух стал… неправильным?

Нет, Анна дышала. И не только она. И не задыхалась. И не пах он ничем. И… и просто был неправильным.

Анна коснулась своего лица.

И лица Олега.

Странное ощущение, будто прикасаешься не к живому человеку, но к восковой фигуре. Ей случилось как-то заглянуть в музей. Да, пожалуй, именно так и было… люди, похожие на людей, и все-таки неуловимо иные.

Неправильные.

Вот только сейчас никто будто не замечает этой неправильности. И Анна позвала ветер. А тот принес душный запах могилы.

– Потом… когда дети родились, мне пришлось сделать выбор. Я не хотела… или вру, в тот момент мне уже было почти все равно. И я решила, что мальчик более ценен. Мужчины любят сыновей. Я еще надеялась вернуть тебя. Правда, уже не понимала, зачем.

Ветер кружил пылинки.

Играл.

Он создал корону из пыли над головой Его императорского Величества. И вторую, над княгиней, которой эта корона была весьма к лицу. Правда, сама княгиня будто бы посерела.

– С проклятьями вся сложность в том, что они меняют. И меня изменили. Так отец сказал. Я же… я помнила себя прошлую, но как будто… не знаю, со стороны. Я перестала испытывать чувства. Это потом выяснилось. Мама умерла. Я любила ее, но оказалось, что это не любовь, а память о любви, мне же новой было досадно, что эта смерть нарушила некоторые мои планы. Дети… та, прошлая я, разрывалась между страхом смерти и желанием защитить детей. Новая испытывала досаду от того, что оставшийся ребенок оказался весьма беспокоен. И нет, мне не хотелось быть рядом с ним. Целовать. Умиляться ему, как не было желания узнать, что стало с девочкой. Отец унес ее куда-то. Я не спрашивала, куда. Мне стало все равно. Я даже не боялась, что Медведица узнает про Олега. Или про то, что я осталась жива. Что она найдет способ завершить дело.

Корона давила.

Анна ощущала ее тяжесть издали, хотя ветер и держал пыль. Разве возможно подобное?

Выходит, что вполне возможно.

– Когда отец познакомил меня с сыном старого своего друга, я подумала, что вариант не так уж плох. Мезальянс, конечно, но Холмогоров был в меня влюблен. А главное, этой любви хватило, чтобы признать ребенка своим. Я бы и вовсе его отдала, но отец не позволил.

Над головой Анны корону тоже создали.

Лишь затем, чтобы развеять.

Ветер играл.

Разве можно играть в могиле? А теперь собственный дом представлялся Анне именно могилой, из которой, как она подозревала, выбраться будет непросто.

И пускай.

Она так долго собиралась умереть, что теперь совсем не испугалась.

– Мальчишку сочли бастардом Холмогорова, а меня дурой, которая согласилась его принять. Поговорили и забыли. От меня ждали появления других детей, но оказалось, что проклятье все же изменило не только мой характер. Забеременеть вновь мне не удалось. Я старалась. Я понимала, что правила сделки следует соблюдать, однако… так уж получилось.

Она стояла в полоборота, и теперь Анна видела, что пятно на лице княгини никуда не исчезло. Напротив, оно расползалось, изменяя цвет кожи, раскрашивая ее крохотными трещинами.

– Если бы ты знал, до чего муторно жить, когда в этой жизни тебе ничего не нужно. Я пыталась играть в любящую жену, но Холмогоров чувствовал фальшь. Я пробовала заняться воспитанием сына, но тот от меня сбегал. Он оказался слабым, на редкость бесталанным ребенком…

Анна стиснула пальцы Олега.

– …который только и умел, что играть. Верно, неплохо, но слушать эту музыку было невозможно. Мне было больно от нее! Отец полагал, что дело в изуродованной моей душе, но и он не мог предложить лекарства. Когда у Холмогорова появилась первая любовница, я вздохнула с облегчением. Мужчины весьма меня утомляли своим вниманием. Одно время я даже думала, что дело в супруге, в его неуемной страсти, но после убедилась, что другие ничуть не лучше. Эти бессмысленные разговоры, омерзительные поцелуи и совершенно нелепые телодвижения. Даже странно было думать, что когда-то они доставляли мне удовольствие.

Она пожала плечами и добавила:

– Скоро все закончится.

– Когда ты стала убивать?

– Когда проклятье вернулось. Оно было всегда. Я поняла это далеко не сразу. Мой отец сумел перевести его на… нее, – княгиня не соизволила повернуться, будто было ей неловко смотреть на Анну, но Анна знала, что дело не в неловкости, скорее в досаде. – И ей бы умереть и унести проклятье с собой, но она каким-то чудом выжила.

Анна кивнула, соглашаясь, что чудом.

И пусть выросло чудо это из обмана и чужой разрушенной жизни, но… и вправду впору поверить в промысел Господень.

– И жила. И тянула силы из нас. Из него вон. Может, если бы она ушла, Олег не стал бы таким разочарованием.

Олег лишь поежился.

– А я? Быть может, ко мне вернулась бы способность чувствовать? Если не любить, то хотя бы… не знаю… огорчаться? Радоваться? Знаешь, каково это, жить, не испытывая радости? Когда день похож на день, и что бы ни случилось, это не изменится? И нет, Олег, ту женщину, которую Холмогоров привел в наш дом, я не убивала. Зачем? Муж был счастлив. И… не знаю, я не завидовала, нет. Я потеряла и эту способность. Огорчаться? Бояться слухов? Отнюдь. Я всю жизнь будто бы играла какую-то странную роль, следовала правилам, которые в меня вбивали с детства. Но убивать… чего ради? Чтобы сохранить видимость семьи?

– Ольгу ты не любила, – очень тихо сказал Олег.

– Я никого не любила, дорогой. В том числе и тебя. Но между нелюбовью и ненавистью есть разница. Однако не спорю, я раздумывала над тем, чтобы избавиться от нее. Ничего личного, сугубо лишь практика. К сожалению, мой супруг после смерти своей пассии изрядно сдал, а у меня, как выяснилось, нет ни малейших способностей к управлению. Семейные предприятия отец завещал Олегу, но из него управляющий еще хуже, чем из меня. У Холмогорова же имелись капиталы, которые позволили бы мне вести привычную жизнь. Однако отец взял клятву, что я не причиню девочке вреда. По-моему, он сожалел, что спас меня. Но я не уверена. Как бы там ни было, Ольге ничто не угрожало. Убивать ради смерти…

– Не ее? – тихо спросили Его императорское Величество.

– Не ее…

Анна же увидела Глеба.

Сперва ей показалось, что стена дома, по которой расползались мелкие трещины, будто бы была эта стена не из камня сложенной, а стеклянной, вдруг изогнулась, истончилась рыбьим пузырем, чтобы вылепить из него человеческую фигуру.

– В какой-то момент мне стало хуже. Я проснулась и увидела кровь. И это было странно… пожалуй, настолько странно, что я впервые что-то ощутила. Удивление? Огорчение? Не знаю. Я забыла, что такое обычные эмоции. Но мне понравилось. Кровь пошла днем. И вечером. А у Олега случился очередной приступ.

Глеб выступил из стены, и та сомкнулась за его спиной, впрочем, оставшись полупрозрачной. Будто стекло изморозью задернули. И по ту сторону его Анна видела сад, но тоже неправильный.

Видела и не ощущала.

Будто кто-то выпил жизнь. И это ее, пожалуй, возмутило.

– Следующие несколько дней прошли… плохо. А потом я убила. Я почти не помню, как оказалась в том переулке. И точно не помню, почему вовсе ушла из дому. Зато помню этот городок, столь убогий, что мне было удивительно, как продолжает он свое существование…

Княгиня провела руками по окну.

И Анна увидела этот самый городок.

Низкие дома серого цвета. Двускатные крыши, латанные и перелатанные, будто шитые из лоскутов. Веревки. Белье на них. Песок и камень. Темные тесные улочки. Запах навоза, к которому примешивалась характерная сладковатая вонь.

Падаль.

Псы, сбившиеся в стаю. Они скалятся и рычат, но не смеют подойти, будто чувствуя, что добыча не по силам. Женщина… женщина лежит на куче мусора, ее руки раскинуты, а в глазах отражается грязное небо. В груди ее, отвратительной, растянутой груди, что вывалилась из распахнутого платья, торчит нож.

И на коже кровь видна.

Кровь сладкая.

И сладость эта приводит в сознание. Более того, эта сладость заставляет вдруг ощутить весь мир, включая собак, которые лишь ждут, чтобы Евгения ушла и позволила взять свою долю добычи. А женщина… она добыча.

По праву сильного…

– Она была шлюхой… обыкновенной шлюхой. В каждом городе найдется изрядно потаскух, готовых на все. Признаться, я слегка опасалась, что ее смерть приведет ко мне, я даже приготовила правдоподобную историю, но… никто не хватился шлюхи. А ее смерти хватило, чтобы я начала жить. И пусть та жизнь была слабой тенью прошлой, но вы себе не представляете, насколько… насколько это чудесно, вновь уметь злиться.

Глеб стоял.

Анна видела его. А он смотрел на Анну. Пальцы к губам прижал. Стало быть, прочие его и вправду не замечают? Как странно.

Олег смотрит под ноги.

Княгиня любуется собственным отражением в зеркале.

– Я перебрала вещи моего отца и нашла дневник. Оказывается, он был не столь уж идеален, как мне представлялось. Он приносил жертвы. Проводил ритуал, сдерживая проклятье. Он знал, что девчонка жива. И знал, что пока она жива, я не получу свободу. Ему бы отыскать ее. Или позволить проклятью сожрать. Но он нашел способ, который показался ему куда более подходящим вариантом. Он просто скармливал тьме людей. Искал преступников, убийц, разбойников… мне говорил, что по делам отправляется. Всякий раз после очередного приступа у Олега, отец отправлялся по делам. Мне бы проявить больше внимания, но тогда мне было все равно, куда он едет.

Олега била мелкая дрожь.

А за спиной Глеба вдруг появилась тварь вида столь отвратительного, что у Анны с трудом получилось не закричать. Она закусила губу и заставила себя отвернуться.

– Он рассчитывал… целые тетради этих треклятых расчетов, а я никогда особо не была сильна в науке. Он пытался найти оптимальное. Как это? Насыщение, верно? Когда проклятье спит. И совесть его мучила, конечно. Если бы не мучила, он бы освободил всех нас. А самое отвратительное, что, даже умирая, он не сказал мне… я подозреваю, он специально не сказал мне, чтобы проклятье сожрало и меня тоже.

Заворчал Аргус.

А княгиня прижала палец к губам.

– Тише, зверь. Со мной тебе не совладать.

– И ты решила сама провести ритуал?

– Ритуал у меня не получился бы. Я все-таки светлая, но вот вызвать посредника и заключить сделку я смогла. Дальше стало легче. Он приходил, когда было нужно, а в тот раз пришлось… постараться.

– И сколько? – сухой вопрос. Их императорское Величество кажутся равнодушными, но Анна знает, что это – лишь часть игры.

– Трое. Три шлюхи, которых приметил мой сын. Не дрожи, ты не знал. Ты был слишком слаб, чтобы доверить тебе настоящее дело. Впрочем, нынешний мир хорош тем, что всегда найдется человек, который готов сделать неприятную работу за небольшую… или большую плату. Правда, выяснилось, что убивать нужно самой.

– И как оно? – поинтересовались Их императорское Величество.

– Неудобно, – княгиня провела ладонью по платью, разглаживая узорчатую тафту. – На редкость неудобно, особенно с непривычки. Кожа у людей тянется, мышцы… кости иногда. Однажды нож застрял и сломался, старый, еще отцовский. Мне пришлось многому учиться. Выяснилось, что, чем дольше смерть, тем больше получает мой… гарант. А с ним и я. Поэтому в какой-то момент я занялась образованием. Благо, книги от отца остались. Не скажу, что получалось все и так, как нужно, но это ведь дело практики, верно, Глеб?

Она вскинула ладонь, и Глеб отшатнулся, а вокруг его фигуры вспыхнул темный щит, который разлетелся вдребезги.

– Неплохо… но мало. Здесь мой мир. И мои правила.

– Вряд ли, – Глеб собрал остатки тьмы, которая вошла в тело. – Здесь пробой. И мир на грани, которая скоро станет преодолима для всех запредельных тварей.

– Тебя это пугает?

– Нет, – он шел, ступал медленно, словно опасаясь оторвать ногу от пола. И тьма тянулась за ним.

– Ты ведь уже встречался с подобным?

– Да.

– И как?

– Я жив.

– Но, сколь знаю, тебе пришлось… сложно.

– Бывает.

– Настолько, что почти год ты провел в закрытой лечебнице… что? Красивой женщине мужчины готовы о многом поведать, тем более, когда эта женщина умеет притвориться живой. Мне были интересны все случаи… столкновения, скажем так.

Глеб остановился за спиной Анны.

Почему там? Анне было бы легче, если бы она его видела. А он за спиной.

– Я просто хотела знать, что меня ждет. Я не настолько наивна, чтобы думать, что смогу откупаться от него вечно. Он очень разборчив. Весьма скоро шлюхи перестали его устраивать. Он предложил игру. И я приняла ее. Было даже интересно. Кто бы знал, насколько люди слепы. И глупы.

– Ты убила Маришу… – Олег произнес это шепотом. И повторил. – Ты ее убила… и солгала… сказала, что она… сбежала. Украла драгоценности и сбежала. А я, дурак, поверил. Но ведь она не сбегала, да? Ты убила Маришу? Других тоже. Тех, кого я… кто со мной…

– Не мямли. Сколько раз повторять, если хочешь, чтобы тебя поняли, говори внятно.

– Плевать, – Олег тряхнул головой. – Ты следила за мной.

– Наблюдала.

– И те девушки, они ведь ни в чем не были виноваты. Просто не повезло… просто… ты их.

– Я. Их. Они сами клялись в любви до гроба. Я лишь помогла им сдержать обещание.

– И Маришу. Тоже ты.

– Разумеется.

Княгиня пожала плечами, но сочла возможным пояснить:

– Это наша горничная. Она позволяла себе чересчур многое. К примеру, решила, что лучше меня знает, что нужно моему сыну.

– Я ее любил!

– Ты ее имел, – жестко оборвала княгиня. – И только. Мужское естество таково, что вы не делаете различий между плотским своим желанием и любовью.

– Нет…

– Эта девица подговаривала тебя сбежать. И куда бы вы подались? В бродячие музыканты? В цирк? Самое место для шлюхи. Ты бы играл на своей скрипочке, а она…

Рука Олега дрогнула, и в ней появилась скрипка.

Сплетенная из тумана, подернутая изморозью, бесплотная настолько, насколько может быть бесплотен призрак. И все же настоящая.

– Надо же, – притворно удивилась княгиня. – Оказывается, ты не совсем уж и бездарен. И да, он сам ее выбрал. Он приходил ко мне. Часто. Принимал облик. Какой хотел. И мы разговаривали. Это тоже своего рода счастье, возможность поговорить с кем-то, кто тебя понимает.

Тварь сгорбилась, подобрав передние конечности под себя.

И потянулась вверх.

Ее движения были медленны, а очертания – изменчивы. Она словно наново лепила себя. Вот шея стала короче, а морда втянулась. Длинные руки обзавелись длинными же пальцами…

– А он понимал. Он действительно понимал, – княгиня в два шага преодолела расстояние и, оказавшись рядом с тварью, коснулась неестественно яркого розового банта на шее. – И он помогал мне. Он показывал, как легко измениться. Темный, светлый… это все лишь условности. Мы все, если подумать, сами себе условности, и редко у кого выходит преодолеть этот барьер.

…тесто?

Глина? Податливая и мягкая. И кажется, будто это именно княгиня поглаживаниями своими, прикосновениями легчайшими, создает лицо. Вот длинный нос.

И острые скулы.

Подбородок прямой, будто под линейку вычерченный. Уши слегка оттопырены… цвет только белесый, мертвенный какой-то.

– Видишь, до чего хорошо совпало, Глеб… мне нужен был наставник, а ему кто-то, кто проложит дорогу в этот мир… – княгиня погладила массивное плечо. И Анна сглотнула, поскольку смотреть, как полупрозрачную кость оплетают жгуты мышц, было, говоря по правде, не слишком приятно. – И мы нашли друг друга.

– Поэтому и нашли, – голос Глеба звучал ровно.

Слишком уж ровно, чтобы обмануть Анну. И она подняла руку, накрыв своей ладонью мужскую. Анна не знала, что еще может сделать, но… не делать ничего она не могла.

А Его императорское Величество хмыкнули и сказали:

– Так даже лучше. Когда все и в одном месте.

– Совпадение, – княгиня пожала плечами. А тварь повторила человеческим голосом, показавшимся Анне знакомым:

– Весьма удачное совпадение. Правда, Глеб?